Сильнее чем ненависть

      Настрой его за ночь меняется значительно. И черт знает, что тому способствует, но с утра настроение у него портиться. Сильно портится. На нём уже брюки темно-синие, в которые отглаженная, светло-голубая рубашка заправлена. Он застёгивает пуговицы на рукавах и рычит злобно от того, что не получается ничего. Взгляд поднимает, и Селену уже на кухне замечает. Брюнетка у плиты скачет, переливая из турки кофе в кружку. И его бесит. Бесит, что она такая невинная. Нет, она не бесит. Это какой-то дибильный фактор заставляет его ненавидит всё, что окружает. Может ли это быть связано со звонком директора ресторана с утра пораньше? Может. Хотя скорее его бесит, что с ней опять и дня провести не получится. Нормально. Без работы. Наконец бы контакт нормальный установить. Но черт возьми, они ведь там все без него справится не могут. Гомез Зейна замечает лишь, когда он уже на кухню проходит и к холодильнику подходит. Улыбается так мило. Приторно. Бесит его это, потому что после улыбки этой ему придётся хмурые лица официантов недовольных разглядывать. — Доброе утро, — она бровками дёргает бодро. — Кофе? — и кружку ему протягивает, когда парень напротив останавливается. А он смотрит на неё так, будто она ему воды простой с утра предложила выпить. Будто она глупое что-то сказала. Ведь ему кофе эту нахрен не нужно сейчас. Пальцами её запястья касается, руку с кружкой в сторону отводит, а сам к ней в плотную встаёт. Так хуже будет. Потому что желание домой вернуться усилиться. Вряд ли он теперь о работе там думать будет. Но это необходимость. Это потребность. Она нужна ему сейчас. И лучше ближе. В спальне. Ладонью её шею накрывает и пальцами надавливает, заставляя её вперёд вытянуться. Гомез на носочки слегка поднимается и дыхание задерживается, когда кожу вокруг губ его щетина грубая царапает. Брюнет её губу нижнюю кусает, специально оттягивая. Будто какого-то знака от неё ожидает, будто специально до боли довести хочет, потому что у него этой грязи внутри за неделю выше крыши накопилось. Поточу что это он её хочет безумно. Поэтому едва ли удерживается от соблазна руку ей под кофту запустить и по голому телу пошарить. Будто он там ещё что-то не увидел. И его очередной волной возбуждения окатывает, поэтому он грубее в губы её впечатывается, специально зубами покусывая. Её тихое мычание как сигнал этот. Как стоп-слово, которое ему красный свет даёт. Ей больно становится. Дыхание сбивается за считанные секунды. И его бесит сильнее, что на этот всё. Бесит, что телефон снова в кармане вибрирует, и парень с места срывается, кухню покидая. А за ним следом хлопок двери входной раздается.       Гомез кружку, которую всё время в руке продолжала держать, наконец на стол опускает и с той же глупой улыбкой губы облизывает, носом в свои же волосы зарываясь. Только вот до вечера этот настрой возбужденный у него всё ровно не сохраняется. Зейн домой приходит ближе к двенадцати, наверное. Когда во всём доме уже свет не горит. Она, кажется, опять потеряла любую надежду дождаться его. Уснула уже давно в своей комнате. И хорошо. Хорошо, что психов его бесконечных не слышит. Как он дверьми везде хлопает, посудой гремит и ругается едва ли не во весь голос. Будто специально её разбудить хочет. Потому что её хочет. И на утро опять же в ужасном настроении, потому что теперь ей на работу нужно. — Зейн, — он наконец тишину глубокую прерывает, когда его автомобиль перед больницей останавливается. — Давай не сейчас, — перебивает её, посматривая хмуро. Она в ответ кивает спокойно. — Мы приехали, если ты не заметила, — тон его грубым кажется слишком. — У меня тоже очень много дел на сегодня. Опять и не замечает, как обижает её. Не хочет замечать. Не хочет её поникший взгляд видеть.       И ей кажется, что он выведет её скоро, когда с работы уже забирает на следующий день вечером. На улице погода не из лучших, конечно же. А на ней всё то же пальто, которое от морозных мурашек по всему телу и дрожи не спасает. Кареглазая носом в шарф утыкается и к машине бежит. Надеется, что он остыл уже. Что всё в порядке теперь. Но его цоканье, когда она дверь за собой закрывает, об обратном говорит. — Я жду тебя полтора часа, — с ходу заявляет и не смотрит в её сторону даже. Плевать, что она уставшая и огромным количеством работы за эти два дня вымотанная. Плевать, что для него улыбки давит кривые. Он голову вообще в противоположную сторону отворачивает, как будто специально на неё смотреть не хочет. Он её эти в ступор окончательно вводит. Настроение у него поганее некуда. А с чем связано это? Знать бы. Её угнетает это. Пугает. Настораживает. Потому что к прежним взаимоотношениям возвращаться бы не хотелось. Гомез в руках нервно ремень пальто сжимает, в его сторону взглядом стреляя. — Я не просила тебя приезжать так рано, — она невинно бровками дёргает, к себе сумку прижимает и на ней руки складывает, едва ли не к двери прижимаясь. Они обычно локтями сталкиваются, когда он скорость переключает, поэтому она себя к двери прижиматься заставляет. А сейчас то ей уж точно не хочется с ним лишний раз даже локтями сталкиваться. — Я могу вообще этого не делать, — бурчит себе под нос, надеясь, что она не услышит так ничего. — У тебя плохое настроение? Придержи его при себе, пожалуйста. Хотя бы раз, — спокойно ему кареглазая отвечает, разглядывая изученные до малейших деталей виды, остающейся позади больницы. И он замолкает, на удивление. Ещё хоть слово. И он опять угробит всё к чертям. До конца молчит. И они опять по разным комнатам расходятся. И когда его с утра отпускает ненадолго, и он, кажется, даже готов невинно бровками поиграть, чтобы прощение вымолить, её дома не оказывается. Вряд ли он ей позвонить решается, поэтому снова к родителям смотаться решает. В этот раз там тихо слишком. Непривычно опечаленную чем-то маму он на кухне в компании знакомой на лицо женщины застаёт. Кажется, мама того безответственного молодого человека, от которого его сестра ждёт ребёнка. Он и не спрашивает. Причиной и целью этой встречи не интересуется. Аргументирует всё тем, что дома заскучал и просто заехать решил.

***

Дорогу туманом заволокло. Но несмотря на эту серость в воздухе, Гомез уже научилась любые другие силуэты от его единственного отличать. Каблучками по асфальту цокая, она к машине, гудящей еле слышно, подходит и его теперь отчетливее видит. На капот машины облокотившись, стоит, руки на груди сложив. — Привет, — у неё голос хрипит странно и непривычно, будто за эти двое суток она его посадила. Но она прокашливается тут же. Взгляд уставший безумно. И сама по себе вымотанная. Чтобы на каблуке небольшом выстоять, одну ногу в сторону выставляет. — Как ты узнал, что я сегодня освобожусь? — Майкл сказал. Он такой же. Такой же забитый. Взгляд у него тусклый и опечаленный чем-то. Но на то несмотря, он ей в ответ улыбается. И этой улыбкой свою же вину загладить пытается. А в её глазах серость проглядывается. Не равнодушие. Пустота. От усталости. От безысходности, потому что всю боль людей через себя всю жизнь пропускать придётся. Потому что эта работа её истощает. Потому что люди из неё буквально высасывают всё. Потому она сама отдаёт. И когда их самих туман обволакивает сразу же после обоюдного молчания, Селена с места срывается. — Поехали домой, — на ходу выпаливает еле слышно и в машину садится. У неё никакого желания там мёрзнуть стоят и мяться, какие-либо обиды друг на друга вспоминая. У неё, кажется, ещё одна забота после брака появилась: Джексон, которому внимания одного лишь Зейна уже не хватает. У неё после брака слишком много потребностей появилось: в сне, в отдыхе, в покое, в тишине, в одиночестве, в любви, в заботе. Но вряд ли она уже когда-то потребности эти удовлетворить сможет. И она едва ли не в сон проваливается по дороге до дома, как вдруг её из собственных размышлений голос парня вытягивает. — Мне надоело вечно косячить перед тобой, — Малик не смотрит на неё. Возможно, потому что стыдно в какой-то степени. Потому что во взгляде боится равнодушие увидеть. — Вечно обижать, цеплять, ссорится с тобой надоело. Знаешь, очень странно, что мы не говорили на эту тему раньше и сразу же, когда только начали жить вместе, но разве мы оба виноваты в том, что так сложилась ситуация? В том, что именно мы оказались в центре всех событий. Почему это должно мешать нам налаживать наши отношения? Он опять на неё секундный взгляд бросает, не впервые отмечая, что её параллельно гложит что-то невыносимо. Что-то её раскурочивает изнутри так, что она даже ёрзать от неприятных ощущений перестать не может. — Уверен, что тебя работа утомляет не меньше. Но мне не научиться молчать об этом, — он переносицу потирает, опять старательно буквы в нужное и больное для его ушей слово комкует. — Прости. Прости, пожалуйста, за эти все психи. Кареглазая кивает в ответ молча и лбом к стеклу прижимается. Подбородок кулаком подпирает и косится на парня еле заметно. И мысленно уже всевозможные варианты, как бы ей самой разговор начать, перебирает. И любые размышления головная боль обрывает. — Вчера поздно вечером, — брюнетка всё также лбом к стеклу прижавшись, сидит, взгляда с дороги не сводя. — Твоя мама с Беатрисой приехали в больницу, — Зейн взглядом в девушку стреляет, будто это поможет из неё всю информацию быстрее вытянуть. — Отец позвонил ещё утром, — он её перебивает. — Выкидыш, я знаю. — Так спокойно реагируешь на это, — она устало опускает веки лишь на секунду и губы дует по-детски. — Моя сестра лежит в больнице. Я априори не могу принять это спокойно. А тебе вряд ли хочется выслушивать всякое дерьмо по этому поводу. Парень замечает лишь, как она головой будто на автомате качает, едва ли в сон не проваливаясь окончательно.

***

На часах только двенадцатый час дня, а Гомез опять после двух трудоёмких рабочих дней по коридорам гинекологического отделения бегает. — Это распространённый случай, — брюнетка перебирает в руках какие-то бумаги и поднимает всё тот же уставший взгляд на Тришу. Девушку едва ли не окружила вся родня Беатрисы. — Когда, к примеру, у будущей матери кровь с отрицательным резус-фактором, а у отца — с положительным, в организме женщины происходит резус-конфликт. На её здоровье это никак не влияет, но организм начинает воспринимать плод как угрозу, старается отторгнуть его. Возможно, и ранее проявлялись признаки отражения плода организмом. Беатриса могла умолчать от них или же просто не смогла отличить от обычного токсикоза. Если бы отслойка плода была заметна сразу, то его бы удалось спасти. — И что теперь дальше? — интересуется Меделин. — Чистку сделали ещё вчера. Врачи пропишут ей витамины, которые нужно будет принимать до полного восстановления. — К ней можно? — Триша будто за последний спасательный круг хватается за руку Селены и пронзительно так ей в глаза смотрит. Брюнетка молча кивает ей в ответ и в противоположную сторону урывается. Ей хватило целых суток у койки Беатрисы. Хватило этих жалобных стонов, на которые вскакивать приходилось. Волосы пальцами путает, позволяя на секунду глаза закрыть, ноготками кожу головы почесывая. И вздрагивает, когда чья-то ладонь крупная ей на плечо опускается. — Ты себя хорошо чувствуешь? — голос нежно и мягко звучит слишком. Она в пол смотрит, но отчётливо ощущает его улыбку, когда она руку свою ему на спину опускает. — Да, — брюнетка плечами пожимает, принимаясь на его куртке ладонью выискивать что-то, а ему нравится это. В животе стягивать что-то начинает, будто никогда такого не ощущал. — Из-за Беатрисы расстроилась? — Адриана сказала, что она опять всю ночь не могла уснуть, — снова будто груз на плечи опускается. — Ужасно, что ей это в семнадцать лет пришлось пережить. — Это будет неким уроком жизни для неё. Теперь у неё достаточно времени, чтобы подумать над этим. — Зейн… — Она моя сестра, знаю. И я безусловно люблю её, что бы она не делала, и как бы я к этому не относился. Но это моё мнение, я его никому не внушаю. Из его объятий непривычных Селену подруга выхватывает. У рыжей глаза на выкате. Она ошарашенно на девушку смотрит, из-за её плеча на Зейна поглядывая. В ответ на это Гомез оборачивается и плечами невинно пожимает мол ничего сделать не может. — Когда вы перешли на такие тесные объятия? — Адриана брови сводит и хмурится, от чего на лбу морщинки проявляются. — Я устала, Адри, — Гомез до ужаса не любит так имя подруги сокращать, но ей говорить тяжелее с каждым словом становится. — Вряд ли хочу говорить об этом сейчас. Ты что-то хотела? Рыжая девушку под руку подхватывает и к лестнице тянет, не переставая назад оглядываться, чтобы очередной раз Зейна хмурым взглядом одарить. — Вообще-то, да, — девушка кивает, волосами встряхивая кудрявыми. — Мы с Майклом решили не затягивать со свадьбой. Решили обсудить все детали и будем выбирать дату и подавать заявление. Селена кончиками губ улыбку приятную тянет и руку подруге на талию опускает. — Так. А я при чем? — У тебя же три выходных. Может, ты бы могла заехать к нам завтра? Я хочу обсудить кое-что с тобой. — Только без звонков с утра пораньше. Не буди меня, пока сама не встану, — бурчит кареглазая.