Сильнее чем ненависть

      В этот раз подобное утро с положительного не начинается. Странное чувство её сковывает буквально. Всё тянет неприятно. Однако, знакомое до боли чувство. То самое, когда лезвием тупым грудину вскрывают. Когда тупым железом по рёбрам скребут. Когда в себе самом врага видишь. Она везде врагов видит. Во всём. Потому что никто ей помочь с решением её же проблем дибильных помочь не может. Потому что сама она ничего для их решения делать не пытается. Мирно по течению плывёт, каких-либо действий от Зейна ожидая. Нашла кому доверять. Она усмехается, плечи свои же голые руками поглаживая. До сих пор эти приятные прикосновения его горячих ладоней помнит. Они ожогами по всему телу до сих пор отдаются. Но приятными. В этот раз их вместе с кожей содрать не хочется. Её тот факт, что она в этой постели второй раз оказывается всего за каких-то пять месяцев, саму себя ненавидеть снова заставляет. Ей этот срок маленьким кажется слишком для таких откровений. Но вряд ли из дома снова уходить — лучшее решение. Прошлый раз, как помнится, закончился достаточно печально. Возможно, из-за этого ты из-за этой неопределённости тупой мучаешься снова. Возможно, если бы дома сидела, ему бы потом прощение заслуживать такими гнусными способами не пришлось. Бесит её эта долбаная натура перфекциониста. Бесит, когда сама от себя чего-то точного требует. Когда завтрашним днём ну категорически жить не получается. Бесит. Бесит, когда ничего сделать не может. Когда лишь губы до трещин кусает и едва ли ногтями кожу себе не царапает. Бесит. Бесит эта неожиданная смена настроения. Сама себя бесит, когда закипать от одного «Доброе утро» начинает. Хмурится ему в ответ, взгляд в пол потупливая, и кружку крутить не перестаёт. И себя саму задалбливать начинает, когда внизу живота снова тянет болезненно. Потому что он даже не интересуется, почему она так рано встала. Почему с ним подольше не полежала. Как тогда. Потому что ничего опять не было будто. Потому что ему плевать. А она… Она так. Для удовлетворения. Чтобы совесть с другими не заедала потом. Чтобы после нескольких дней отсутствия дома по явным причинам, он в ответ на её истерики новой грязи ей в лицо не выплюнул. Её на утро всё бесит: эта отстраненность, повседневное молчание. Бесит, что он слишком часто их отношения упоминает, свои желания наладить их высказывает, но ни черта не предпринимает. Бесит, что спят они опять в разных комнатах. Сутки, двое. Неделю. И никакого смущения в этот раз. Нет этих улыбок, поглядываний друг на друга искоса и тонких разговор. Его в работу снова с головой затягивай. Потому вряд ли он эту напряженную обстановку между замечает. Ему оборванное «Привет», которое она вынужденно в его сторону кидает как утром, так и вечером, на кухне с ним сталкиваясь, ему нормальным кажется. Ему всё нормальным кажется. Любой её ответ нервный нормальным кажется. Собственные истерики нормальными кажутся. Но только не разговор об их возможных отношениях. Только не разговор об этих их порывах и потребностях в друг друге. Её всю сковывает неприятно снова. Тяжесть в животе лишь на мгновение заставляет задуматься о причине физического негодования. Ей на какие-то секунды действительно плохо становится. Но она об этом снова всерьёз не думает совсем. Будто бы сразу же забывает про это напрочь. — Где ты был? — она с кухни вылетает, когда слышит щелчок входной двери. Голос контролировать пытается. Тон мягким делает и спокойным, будто с ходу этот вопрос придумала, а не раздумывала над ним всё время до его прихода. Он успевает лишь разуться. Взгляд на неё хмурый поднимает, параллельно куртку вешая, и в гостиную проходит. Медленно к ней приближается, пальцами узел галстука ослабляя. Пуговицы на пиджаке расстёгивает, снимает его и небрежно на спинку дивана бросает. Перед ней прямо останавливается. И, черт возьми, взгляд его ничего хорошего не внушает. С галстука плавно на рукава рубашки перемещается. И принимается с запонками разбираться. — На работе, — на выдохе произносит и плечи расслабленно опускает, голову в сторону склоняя. Он эти нотки фальши и недоверия вычисляет моментально. Замечает, как она нервно пальцы между собой сплетает и взглядом в него стреляет обрывисто. Голос у него, несмотря на то, спокойный, низкий. — В ресторане полный завал, — губу нижнюю кусает, ей прямо в глаза заглядывая. Селена губы дует и головой качает, потому что такое оправдание её не устраивает абсолютно. — До половины десятого? — руки на груди скрещивает, стараясь взгляд более мягким делать. Но ни черта. — Мы работаем до половины девятого вечера, — ему этот зрительный контакт надоел. У него голос строже становится. Зейн к ней спиной поворачивается и к своей спальне направляется. — Я не официант. На этом мой рабочий день не заканчивается. Это дебильное сравнение бесит её. Бесит его включившееся лицемерие. Бесит. Брюнетка паузу выдерживает длительную, дожидается, когда он ближе к комнате подойдёт и выпаливает прежде, чем подумать успевает: — У тебя кто-то есть? — не злоба. Нет, уже почему-то не злоба. Ревность теперь кипит. И наплевав на собственное удивление от самой себя, на злобу, ревность и жалость какую-то к себе же, она хмурится. Малик останавливается и в её сторону не спеша поворачивается, продолжая с запонками возиться. Взглядом недовольным по всему телу стройному скользит, будто уже зрительно на ней одежду злобно разорвать готов. Потому что теперь его бесит. Теперь его эта прямота бесит. Он губы гневно поджимает и руки в карманы убирает. И пока он опять к ней возвращается, её весь спектр эмоций посещает за какие-то грёбаные шесть секунд. — Есть, — хмурится, брови сводя. Она губы пересохшие облизывает, руки опускает и пальцы в кулаки сжимает крепко, ногтями в кожу впиваясь. Молчат оба. Гомез и сама не замечает, как какая-то слабость непонятная её обволакивает. Эти мучительные секунды его молчания вечностью кажутся. Дыхание учащается; он замечает, как грудь на вдохах у неё часто вздымается; панику в глазах коньячных замечает. Сам себе спокойствие внушает, но даже податливое хрупкое тело, слабеющее на глазах, его не смягчает. — Жена, которая даже после тяжелого рабочего дня заёбывает меня своими дибильными вопросами, — сквозь зубы цедит. — Ты сама понимаешь, что за хрень говоришь сейчас? — едва ли не скалится на неё. И замолкает, выдыхая. Ему впервые это ненормальным кажется. Впервые, кажется, интересует его, зачем она спрашивает это вообще. Почему ей не плевать вообще? Ему её состояние нормальным не кажется. Но его всё ровно другое волнует. — Не доверяешь мне? — взгляд строгий, режущий. А ей самой от чего-то обидно становится. Потому что ни черта не доходит до него. Она с места срывается и дверью в ванную за собой хлопает громко.       И снова пустота. Их друг другу не хватает. Но ни один навстречу не идёт. — Привет, — Триша с кухни выбегает и у сына пакеты из рук забирает. — Давай, заходи. Мы как раз собирались чай пить. Парень её в щёку целует и хмурится тут же. — Вы живёте в одном доме, а чай пьёте так, будто встречаетесь раз в год. Женщина глаза к потолку возводит, головой покачивая. — Давай, давай, заходи. Селена тоже недавно приехала. Посидите и вместе домой поедете. — Селена? — Ты не знал? Парень в лице меняется. У него плечи опять опускаются резко на выдохе. — Нет, — головой качает и по сторонам глазами стреляет. Он даже её аромат учуять не может. Ни единой зацепки. Нигде. Её сладкий смех, как обычно, с кухни не доносится. — Не знал, — губы поджимает и шустро в карман за телефоном лезет. — Мне, вообще-то, пора. Я потом как-нибудь…заеду. Но и уходить не спешит. Взглядом по лестнице поднимается. Два абсолютно безразличных силуэта игнорирует всячески и на самый родной у перил натыкается. Самый нужный и самый знакомый. — Вы живёте в одном доме и не… — Не начинай, — фыркает парень, челюстями едва ли не скрипя, и из дома вылетает. Может, именно из-за этого ему такие беседы и не устраивают? Он их всех откровенно послать может. И уйти просто-напросто. — Всё в порядке, — Гомез уже на лестнице оказывается, позади Норы и Алекс. А Триша лишь позу принимает. Руки на талию ставит и смотрит на неё хмуро. — Всё. В порядке, — брюнетка настойчивее произносит.

***

И кажется, что всё в порядке, действительно. По крайней ере. они себе это внушают. И получается всё удачно. Настолько, что оба о причине их очередной ссоры забывают. Настолько, что к тому отдаленному уровню возвращаются, когда с утра не здоровались даже. И вряд ли это замечает кто-то, потому что он один везде. Её работа с головой снова затягивает. — Как чувствуешь себя? На Селена всё та же уже непривычная розовая форма, сверху на плечах плечах пальтишко лёгкое. Волосы в низкий хвост собраны и под рабочую рубашку заправлены. о от ветра они растрепались все. Девушка Беатрису по спине поглаживает и старательно улыбку хоть какую-то давит. Но в какой-то момент кажется, что у неё со временем мимические мышцы атрофировались просто. Ей это с нежностью сказать хочется, но вряд ли что-то выходит. Шатенка губы поджимает, взгляд вниз опуская. — Уже значительно лучше. — Я рада, что с тобой всё в порядке, — кареглазая за плечи девушку обнимает, а та останавливается плавно, к Селене лицом поворачиваясь. — Возможно, я никогда не говорила этого, но мне жаль, что у тебя всё так получилось, — Гомез хмурится непонимающе. Вряд ли Беатриса когда-то осмеливалась на такие разговоры с кем-то. — Твоя мама очень переживает и опасается, что ты не сможешь их простить. Да, я понимаю, что не мне это с тобой обсуждать, что я слишком «маленькая», чтобы лезть в вашу жизнь… Но я не думаю, что кто-то ещё тебе это скажет сейчас. Мы все знаем, насколько тяжелый человек Зейн; понимаем, что тебе сложнее это всё далось. А судя по этой вспыльчивости Зейна, сейчас тоже не всё хорошо, — Триса плечами пожимает невинно, делая глубокий вдох. — Ему было девять лет, когда я родилась. Его заставляли помогать, сидеть со мной, убираться дома. Ему это всё детство испортило. Поэтому он не проявляет никаких добрых чувств в мою сторону, несмотря на то, что всегда пытается контролировать мою жизнь. Но изменилось ведь что-то сейчас. Он бы возненавидел меня ещё больше, когда узнал, что я беременна, если бы не ты. Как будто ты заменила ему то, чего не хватало, и он успокоился. — Триса, — Селена от ветерка ежится, в сторону крупного автомобиля посматривая, Беатрису ожидающего. — Нет, честно. Ты влияешь на него сильно. И он становится мягче, приятнее. Не всегда, конечно, — шатенка усмехается, плечами пожимая вновь. — Слова, конечно, мало что поменять могут. Но ты не обижайся на нашу маму или тётю Мэд. Они просто волнуются. Могут быть навязчивыми и надоедливыми, но, правда, переживают. Ведь ты тоже часть нашей семьи. Гомез отвлекается на щелчок автомобильной двери и на выскочившую из машины Тришу взгляд переводит. — Что-то случилось? — интересуется женщина. — Холодно, — Селена по плечу девушки ведёт. — Иди. Они ждут уже давно. — Можно обнять тебя? — Беатриса навстречу девушке подаётся, и та её сама к себе притягивает крепко. — И как бы это всё сложно не было, я рада, что ты с нами, — паузу делает. — Все мы рады этому. Гомез улыбается в ответ, будто той усталости нет уже абсолютно, и, отстраняясь, шатенку подталкивает к машине. — Всё в порядке, — уже маме отвечает Триса, к машине приближаясь. И невзначай Гомез Зейна за рулём замечает. Он сестре улыбается, что даже издалека заметно, когда та в машину садится. И что-то дёргается так неприятно под рёбрами.

***

У неё состояние неопределенное. Внизу живота всё стягивает неприятно, заставляя себя чувствовать некомфортно. Она что-то особенное в словах Беатрисы уловить смогла, сама того не осознав, что её ко дну тянет сейчас. Что-то такое… Что ей покоя не даёт. Возможно, осознание того, что смена фамилии и какой-то штамп в документе не просто формальности какие-то, слишком тяжело ей даётся. Слишком сложно сжиться за несколько дней с тем фактом, что она уже больше не к своей настоящей семье относится; что посторонние люди, которые её как родную приняли, ей ближе стали; что незнакомые люди её больше семьи поддерживают. То что человек, разделивший с ней фамилию, не просто сожитель или знакомый, в голове не укладывается. Что он её за собой тащит везде, не пытаясь как-либо от этой ответственности, на его плечи навалившейся, избавиться, принять не может. Он её на ногах держит, несмотря на то, что сам толкает сначала. Её изнутри сжирать начинает от тяжести невыносимой.       И даже взгляд у него понимающий, терпеливый. Он Беатрису едва ли не досконально заставлял всё рассказывать, вплоть до каждого вздоха. Он эту тяжелю реакцию Селены знает уже. Её этот взгляд стеклянный, направленный куда-то в пустоту, знает. Когда она сама пустеть начинает, он даже взглядом давить перестаёт. Наоборот. Всё тепло внедрить в неё пытается взглядом одним лишь, надеясь, что долю прежнего доверия и уверенности в ней пробудит вновь. Надеется, что его невинные улыбки, якобы не в её сторону направленные, но ею замеченные, помогут как-то.       Но всё, черт возьми, как прежде тяжело даётся. Её это всё снова задуматься заставляет. Перед домом с Джексоном по газону расхаживает, прислушиваясь к лаю соседской собаки. В лицо ветер неприятно дует холодный, и внимание её привлекают различные вскрики с заднего двора соседского дома. Визги детей, смешанные с грубыми голосами взрослых людей. Неужели, в этой семье тоже не всё так идеально бывает? И сквозь открытое окно она слышит твердое мужское «Нет» и наблюдает за мелькающими в окнах силуэтами. Настолько увлекается, что пугается, вздрагивая, когда ей на плечи ткань какая-то опускается. Секундный взгляд на плечо бросает и выдыхает, замечая Зейна позади. — Холодно, иди в дом. А она молчит в ответ, взгляд на дорогу направляя. Плечами дёргает и от холода ежится, носом в воротник своей куртки прячась. И снова вздрагивает. Ей покоя мысли не дают. Неужели, такая «примерная» семья, на которую всегда мама заставляла её равняться, не такая примерная. Она пытается мысленно просчитать время, которое знакома с Лидией и её семьёй, но напрасно всё, потому что не о том думает. Осознаёт, что это ей нахрен не нужно сейчас. Что что-то более важное отвлекает. Но едва ли не заставляет саму себя. Малик от холода ёжится, потому что в домашнем без куртки сам стоит. Но не уходит ни в коем случае. А Гомез его присутствие игнорирует всячески. Даже кажется готова этот плед с себя скинуть, не желая даже такие мелочи от него получать. Внутри обида и злость кипят. Но из-за чего? Лишь отсутствие причины останавливает её от необдуманных действий и резких слов. Ей в какой-то момент этот плед ему в лицо бросит хочется и в дом уйти. Снова дверьми хлопать, чтобы он точно её обиду заметил. Чтобы очередной скандал, в котором он виноват будет, закатить. В ней всё накопившееся бурлит. Ей нужна причина, чтобы высказаться, потому не может в повседневную жизнь вылить. Не может сказать, что ей плевать на него. Не может о ревности своей в открытую заявить. Не может заставить её в миг полюбить. Потому что её цифры бесят. Бесит, что каких-то пол года они живут вместе, половину из которых практически не замечали друг друга. Бесит, что у кого-то семья крепкая, годами проверенная. А у них удовлетворение потребностей. И его устраивает всё. Наверное… Она уверена почему-то в этом. Бесит, что сама не знает, чего хочет. Бесит, что не знает, что ей сделать нужно в тот момент, когда он сзади впритык стоит. И руки к ней тянет, внутри испепеляя себя самого. Себя сам по рукам бьёт, не желая ей такое удовольствие доставлять. Скорее всего, годами привитое самолюбие унижаться не позволяет. Опять. И он ближе подступает, но уже сбоку, чтобы лицо её увидеть. Руку поднимает, чтобы едва ли лица её коснуться, но её отдаляющийся силуэт как пощёчина бьёт. Разворачивается так, что плед на землю падает, в ноги ему, и одного оставляет. Опять. За ней пёс в дом бежит, и Малик с места срывается, не выдерживая. Гомез не бежит никуда, не спеша в дом проходит и успевает лишь куртку с плеч стянуть перед тем, как Малик за ручку двери грубо дёргает и с грохотом её за собой захлопывает. Куртку повесить даже не успевает, и она у неё из рук на пол выпадает, когда он её в стену с силой вдавливает. И любое желание убежать куда-то или снова проигнорировать его отпадает. Потому что от резкого удара об стену страшно становится. Ресничками невинно хлопает, когда он её за подбородок хватает и свои губы облизывает, еле сдерживаясь от дикого желания её прямо здесь отшлепать. — Я ни с кем, — паузу глубокую делает и зубами поскрипывает. — не сплю. Сука. Хватку ослабляет, замечая красные следы от своих пальцев на её щеках, большим пальцем по ним проводит, а ладонь на шею опускает. И к себе дёргает резко, своим лбом её касаясь. Кусает в край опухших губ, прикусывая, и застывает ожидая пощёчины или удара в грудь, в плечо. Чего-нибудь. И в голос материться начинает, когда новые следы от своих пальцев на её шее оставляет. Бесится, когда больно ей делает, а она молчит. Лишь какой-то стон заглушенный. Ему крышу сносит.