Теряя себя.

Меня порой удивляло, как люди с точностью могут говорить о том, как они поступят в той или иной ситуации. Да, за долгих, по моему мнению, четырнадцать лет мне удалось перевидать таких индивидов выше крыши. Уверенных в себе, в своих действиях и мыслях, точно знающих, что и когда они сделают. Люди расписывают свою жизнь на многие года вперед, строят планы, когда в тоже время я не могу сказать, что сделаю завтра утром. Да что там утром, через час! И, как ни странно, все эти планы может в мгновение разрушить одна маленькая мелочь. Смерть, например. Но, даже очутившись в ситуации, к которой по какой-то причине готовы, мы все равно делаем все иначе только потому, что не знаем самих себя. Вы уверены, что понимаете то, что шепчет Вам собственное сердце, собственное «я»? Да? Поздравляю, Ваша жизнь сложится легко, а у меня вот — нет. Человек должен… Нет, обязан знать что хочет, что желает, что намеревается делать, к чему стремится, а чего обходит стороной. С малых лет его готовят к постоянным сложным выборам судьбы. Хочешь, не хочешь — выбрать что-то из чего-то придется каждому. Ведь, если приоритеты расставлены, то жить станет и правда проще. Ну, а если не сможет выбрать, тогда [пусть пеняет на себя] положится на близких, родных, окружающих. Уж они то подберут ему то, что нужно, поверьте.

Выборы? Приоритеты? Цели? Судьба? Хочешь — не хочешь? Знаешь — не знаешь?

Всё это чистой воды бред!

Люди не могут уверенно говорить о своем будущем. Всё это делается ради успокоения души, что это будущее, возможно, вообще будет. Люди не могут уверенно давать отчет своим действиям. Они говорят, что сделают так, потому-что боятся собственных мыслей и действий на этот счет. И люди не могут уверенно утверждать, что знают себя только потому, что им так кажется.

Никто не знает, что может выкинуть его собственно «я». Никто, слышите? Никто.

***

После инцидента, произошедшего в лесу, Киллуа всерьез взялся за моё обучение, не желая слушать никаких отговорок или жалоб. Я видела — он боялся, что подобное может произойти вновь в любой момент, что эта ситуация вновь может выйти из-под его контроля. Он не хотел подвергать Аллуку и меня какому-то риску, поэтому был непоколебим и решителен. А я глупо соглашалась, не находя аргументов отказываться. Мне самой было страшно. Адовы тренировки, с каждым днём дающиеся все сложней и сложней, проходили в пещере, которую мы отыскали во время пробежки на «мертвую» гору — жители дали ей такое название, потому-что каждый год там пропадали сотни людей, местных и пришлых. Кстати, мы и правда порой находили до смерти замерзших людей и даже иногда успевали спасти глупых скалолазов, не ожидавших насмешек погоды в виде внезапных метель и буранов. Киллуа ворчал по этому поводу, но всегда бросался первым на крики о помощи. Потому-что теперь знал цену жизни. Я редко видела Аллуку, из-за того, что она оставалась одна в гостинице, вовремя наших тренировок, на целые недели, поэтому, уходя, мою душу всегда тяготил страх, что с ней может что-то случиться, пока нас нет рядом. А Киллуа только удовлетворенно хмыкал, говоря, что доверяет её Нанике, что с ней всё будет в порядке, что не о чём волноваться и лучше побеспокоиться о других проблемах. Обо мне, например. Киллуа разъяснял, вдалбливая под корку сознания основные техники нэн, но я продолжала по ходу нудной речи засыпать, уже зная теорию и продвинутых. Киллуа ругал, за осечки даря тумаки, и называл бездарностью, но каждый раз улыбался, когда я в очередной раз осваивала новую технику. Киллуа жалел, позволяя каждые десять часов хорошенько отдохнуть, но продолжал в это время чуть ли не игнорировать меня, боясь даже прикоснуться. Он не простил меня, или всё не так просто, как кажется? Мне стало откровенно не хватать тех перебранок, которые были между нами раньше. Всё общение сократилось до чисто «деловых» и в большее практически не выливалось. Киллуа будил меня, опять повторял объяснения известных мне техник, контролировал тренировку и следил за ней, отмечая мои успехи и промахи, и объявлял перерывы на еду или отдых — вот, ровным счетом, и всё, что удавалось выдавить из него. Ночные разговоры, когда не спалось, закончились, ведь, не чувствуя рук и ног, я не засыпала, а просто теряла сознание. Однако, даже в таких однообразных буднях, находилось что-то своё «особенное». Моя одержимость, как решили её называть мы, не стала бы так просто прекращаться. «Нечто» уже нашло брешь в моем разуме, чтобы завладевать телом, и вряд ли бы после одной неудачной попытки по доброте душевной перестало бы пробовать. Хотя для этого так же требовалось время, и на какой-то промежуток я терялась во тьме. Киллуа отыскал закономерность таких появлений, поэтому всегда был готов подобающе встретить моего демона цепями и сковывающими блоками-кандалами, перекрывающими сёко — ассоциация постаралась обеспечить нас всем нужным. Очнувшись, я не помнила происходящего извне, пока была «одержима», так что Золдик пытался рассказать практически всё, что удавалось вытащить из неё. Да, «нечто» было болтливо, и нам не составило труда узнать её настоящее имя — как ни странно, оно имелось. Юрико, даже находясь в невыгодном положении, скованная оковами, продолжала беспечно появляться и всегда находила тему, о чем поговорить. Порой нагружала Киллуа ненужными рассказами, а порой и выдавала полезную информацию. И этот небольшой подарок судьбы не мог не радовать нас. Мы впервые хоть что-то начали узнавать. Так оказалось, клан Хакуя с давних времен долго экспериментировал с нэн человекоподобных животных, живущих на темном континенте. И каким-то образом им удалось помещать чужую ауру в тела своих соклановцев. Нэн, со смертью владельца, не всегда исчезает, неудивительно, что Хакуя умудрились додуматься до того, чтобы, словно сетью, вылавливать по континенту «скитающуюся силу», усиливая тем самым собственных людей. Наверное, поэтому они и выжили там, где еще никто не выживал. И Юрико — одна из немногих душ, которая переместилась в инородное тело вместе со своим нэн. На вопросы обо мне она специально уводила разговор куда-то в сторону, смеясь, объясняя это тем, что и так дала много подсказок и поводов для размышлений. Это всё, что удалось выяснить за семь раз её появлений. Долгий промежуток одержимости, начинающийся в конце недели тренировок и заканчивающийся двумя днями чуть позднее, сильно выматывал, так что, после отхода «нечто» на второй план, я всегда выходила из строя и не могла даже шевельнуться. Тогда Киллуа и возвращал меня в гостиницу, чтобы дать восстановиться за три дня и позже вновь отправиться на тренировки. Так проходила неделя за неделей, месяц за месяцем, и я несомненно становилась сильнее, подавляя любые другие мысли, кроме своего обучения. А ведь мне было, о чём подумать. Думаете, пока Юрико наслаждалась хоть какой-то свободой, мило болтая с Киллуа, я сладко спала на заднем плане? О нет, всё это время она, мелкая прохвостка, подбрасывала мне воспоминания. Не мои воспоминания. Настоящая душа данного мне тела никуда не делась после моего прихода. Наоборот, была «по соседству» все эти пять, нет, шесть месяцев, а может и больше — я сбилась со счета — и теперь мы резонировали, разрушали друг друга изнутри. Она меня памятью, а я — своим существованием. Впервые столкнувшись лицом к лицу с одним из осколков её воспоминаний, разбросанных по моему сознанию, я испугалась. Настолько всё казалось живым, словно все происходящее с ней и правда происходило именно со мной, словно все эти презрительные взгляды, обращенные к ней, направлены именно в мою сторону, словно это именно меня называли монстром собственные родители. Хотя, так оно и есть. Нет, она — не я. Я и не заметила, как наши души с каждым разом всё больше становились одним единым целым. Выбора не было: либо мы поглотим друг друга, либо станем друг другом. Иначе разрешить главенство над разумом не получалось. В этом были как свои плюсы, так и свои минусы. Теперь мне была известна большая часть «моей» жизни, пусть некоторые осколки никак не поддавались, да и управлять нэн стало гораздо легче, чем раньше. Однако, я начала меняться. Кардинально так меняться — утратила чрезмерную чувствительность, некоторые эмоции будто потускнели, а действиям порой не получалось отдавать отчета. Я волновалась, что могу потерять всю себя, чувствуя, как моя личность перестраивается кирпичик за кирпичиком, но ничего никому не говорила. Всё-таки, Киллуа сторонится меня, поэтому идея забыть пока обо всем, углубившись в тренировки, и только после них разобраться со всем самой, казалась мне наиболее выгодной, чем другие. И все же, порой мне удавалось обратить внимание Киллуа на себя вновь. Неосознанно, конечно, но удавалось. В первый раз это произошло, когда я «подстриглась». Времени заплетать волосы или собирать в хвост у меня никогда не было, поэтому ходить с распущенными было нормальным делом. Длиннющие белые космы до бедер, конечно, смотрелись эффектно, но жутко мешались. Однако, даже к этому удалось быстро привыкнуть. Они были послушные, шелковистые и мягкие, не то что у прошлого тела, когда после душа приходилось вычесывать взявшиеся неоткуда кудряшки, да и Аллуке нравилось иногда что-то вытворять с ними, так что жаловаться мне было практически не из-за чего. Если бы, после очередной «одержимости», местным мальчишкам не удалось схватить меня за них и чуть ли не выдрать. Тогда я была еще крайне слаба и еле передвигала ноги. Мне приспичило проветрить голову от не самых приятных воспоминаний «соседа», и вот в этот момент меня поймала орава смелых подростков. Нас довольно давно недолюбливала местная шпана, из-за чего их попытка напугать чужаков не особо удивляла. О, да они бы и близко ко мне не приблизились, если бы «дяденька охотник» был рядом. Но сейчас-то я совсем одна. Даже в таком состоянии у меня получалось уклоняться от всех атак мальчишек, изредка и девчонок, в сравнение не идущих со скоростью Золдика, но, почувствовав и свой предел, я оступилась, чем и воспользовались мои оппоненты — каждый посчитал своим долгом дернуть меня за волосы в свою сторону, наворачивая их на кулак. Они смеялись, находя в этом нечто забавное, а я впервые подралась с местными, оставляя им на память о себе различные увечья. В моей голове давненько томилась подобная идея, только вот что-то никак не получалось решиться, а тут мне дали отличный настырный толчок в спину. Поэтому в первую очередь, вернувшись на шатающихся ногах обратно, я сразу подрезала волосы ножницами. Никогда не чувствовала себя профессионалом в этом деле, так что небрежно спадающие передние белые пряди на плечи, которые специально были оставлены более длинными, чем сзади, не стали чем-то новым. Я оставила их ни короткими, ни длинными, достающими до плеч, ровно так, как сама того хотела. Аллука, завидев, только опечалено вздохнула от понимания, что больше не сможет заплетать мне длинные косы, и теребила обрезанные рваные концы, а вот Киллуа в первый раз за эти долгие три месяца и правда был искренне недоволен мной, пропуская через пальцы короткие белоснежные пряди и, хмурясь, бурча такое привычное «Дура» под нос. Во второй раз, когда я случайно проболталась. Тогда, после утомительной тренировки, я не сразу потеряла сознание и какое-то время сидела, ежась от холода. В пещере было довольно холодно, а мой «учитель», сидящий напротив, не позволял брать с собой одеяло или плед, чтобы согреться. Мы оба наблюдали за скачущими тенями, отбрасываемые свечой, и изредка бросали взгляд в сторону выхода, где на улице вовсю буйствовала метель. Огонёк погас. Грязной и усталой мне пришлось тянуться вверх, чтобы вновь зажечь чертову свечу. По какому-то течению обстоятельств сзади у меня слегка задралась майка, на которую я не сразу обратила внимание, отвлекаясь на более заметную вещь — то, что её задрали еще выше.  — Я думал, — начал было Киллуа, проводя пальцами вдоль рваной, длинной линии, явно выделяющейся на фоне бледной кожи, — что у тебя нет шрамов. От неожиданности я вздрогнула, вжимаясь в каменную стену напротив, и инстинктивно выгнулась в спине, чтобы оборвать прикосновения холодной руки, ровно скользящей от левой лопатки до правого бедра. В взбудораженном сознании чётко отпечаталось чувство приятного жжения на коже, из-за чего, даже отстранившись, продолжалось ощущаться недавнее прикосновение, заставляющее прикусывать внутреннюю сторону щеки.  — Чёрт, Золдик, испугал, — успокоившись, меня всё-таки надоумило обернуться и наконец-таки оторваться от стены. Майку, как ни странно, спустить мне помогли чужие руки. — Как видишь, есть. Единственный, конечно, — сказала и облегченно выдохнула, словно тяжелый груз упал с плеч.  — На боку ведь не остался, так почему же?  — Не остался, — подтвердила я, не решаясь взглянуть Золдику в глаза, и просто облокотилась о стену, складывая руки на груди. — Этот шрам, на спине, остался, потому-что неоднократно высекался, — парень в немом вопросе приподнял бровь, так что пришлось объяснить поподробнее.  — Старейшины и моя семья каждые полгода вырезали поверх шрама новый, так как он постоянно затягивался. Некая традиция, касающаяся только меня. Говорили, что таким образом на короткое время простятся мои грешки, прилипшие с рождения. Хотя, как по мне, они просто пытались внушить остальным, что я не такая уж и бессмертная. А теперь организм устал его регенерировать и шрам, видимо, въелся под кожу. Меня слишком радовал тот факт, что Киллуа решил со мной поговорить, пусть и на такую не особо интересующую меня тему. Шрамы на моём прошлом теле были частью меня. Даже самый маленький порез превращался в рубец, заставляя о себе долго помнить. Мама шутила, что тело у меня как у блондинки и обильное наличие отметин меня никак не красит, хотя два маленьких белесых шрамика под нижней губой, оставшиеся от укуса клыков, придавали мне небольшого шарма. Поэтому на еще один я просто не обращала внимания — привыкла. Я обрадовалась такому короткому порыву Золдика поговорить и выдала то, что не стоило. — И что же ты еще вспомнила из своей жизни, чего не говорила мне? — с нескрываемой злостью прошипел пепельноволосый, заставляя меня под напором обратно вжаться спиной в стену, и расставил руки по по бокам от моего лица, чтобы в голове даже мысли сбежать от ответа не зарождалось. Я выдавила из себя тихое «больше ничего», тупя взгляд, смотря куда угодно, но не в синие глаза, буравящие во мне дырку. Киллуа недовольно клацнул зубами, хмуря брови. — Ты не умеешь мне врать. Колись, Амайя.  — Не всё. Большую часть существующего. Какие-то моменты и отрывки не желают проясняться разумом до сих пор, — устало выдохнув, сдалась я, осознавая, что вранье в этой ситуации не лучший выбор. Проболталась, так проболталась. Кто меня за язык тянул, черт возьми?  — Когда?  — Каждый раз после «одержимости».  — Почему сразу не сказала? Устоялась тишина, прежде чем я решилась ответить. Киллуа не отступал, не сдвинувшись ни на миллиметр, продолжая свой допрос, пока меня жгло желанием спрятаться от пронзительного взгляда, от которого вряд ли скроется хоть какое-то движении с моей стороны. Он волновался точно так же, как Морау и Нова. При знакомстве с двумя последними, те знатно беспокоились о моем психическом состоянии, постоянно спрашивали, не вспомнила ли я что-то, разъясняя, что воспоминания мне не принесут радостных вестей. Их, наверное, больше устраивало, если моя названная амнезия не пройдет.  — Не думала, что это особо важно, — проглотив ком в горле, я скатилась по стенке вниз, надеясь, что мой ответ его удовлетворит. — Хотела в случае разобраться со всем сама. К тому же, сказать тебе я не могла. Ты ведь постоянно убегаешь от разговоров. — последнее предложение было произнесено мною с некой обидой, которая вырвалась сама по себе. Киллуа раздражено цыкнул, но не сказал боле ни слова, уйдя прочь из пещеры, где продолжала буйствовать погода. Его не было часов шесть, и это был единственный случай, когда он оставил меня одну здесь. Я была этому несказанно рада. Теперь мне, не сдерживаемой чужим контролем, можно было наконец-таки хорошенько выплакаться. У меня еще давно вошло в привычку постоянно сдерживать сильные эмоции в себе, не позволяя проявлять слабость на людях, и только потом, где-нибудь в укромном уголочке, изливать душу тишине, плотно сжимая зубы, чтобы не закричать от обиды и горечи, разливающейся в груди. Подобное обычно было нечастым явлением. Скопление негативных эмоций сказывалось на моем состоянии, вызывало нервозность и вспыльчивость, поэтому такие срывы были необходимы хотя бы раз в четыре месяца. Они обнуляли все месяцы выдержки и являлись контрольной точкой нескончаемого круга терпения. После них становилось несказанно легче, и всё, что оставалось сделать, так это скрыть последствия пятиминутной слабости, словно ничего и не было. Однако, я давно исчерпала свой «лимит». С этим перерождением, с этими тренировками, с этими проблемами, с этими воспоминаниями и отношениями мои истерики выходили за границу допустимого. Стали настолько частыми, что страшно и подумать. Со стороны, наверное, я явно кажусь эмоционально-неуравновешенным человеком. Хотя, так оно и есть — без передышки то и делаю, что жалею себя.

Я хочу быть сильной, но не могу даже разобраться с собой.

***

 — Классно — классно! Сестренка, давай еще! — восторженно щебетала Аллука, хлопая ладошками и подбрасывая в воздух еще одно яблоко. Сегодня целый день мы просидели в номере: утром я не могла встать с кровати, а под вечер, когда мое состояние кое-как нормализовалось, началась ужасная буря. Моя маленькая подружка разочарованно вдыхала, расстроенная подлым поступком судьбы. «Ну вот, даже погода не хочет, чтобы мы с Вами поиграли. Нечестно!» — надувшись, хмурилась она, обиженно стуча кулачками по столу. И её обиде есть место быть — Киллуа и я были вынуждены проводить тренировки вдали от Аллуки, чтобы обезопасить её, поэтому не могли с ней часто видеться. Опасней то, что она остается совсем одна, скажите Вы, но я опровергну Ваши слова в тот же миг. Да, Аллука наивна и доверчива, однако теперь неглупа. Мне всегда казалось, что она никогда не ставит себе границ в чём-то и делает то, что считает интересным для неё же. Никто не праве её за это осуждать. Все-таки, это ребенок, который до недавнего времени был изолирован от всех, который не был ознакомлен с общей моралью. Её никто не воспитывал и не поучал, потому-что ей невозможно было тогда отказать и перечить. Но как же я ошибалась. Узнав эту девочку получше, невооруженным глазом можно заметить, как она себя ограничивает. Аллука дружелюбна и любопытна, неудивительно, что при первой возможности она старается завести новых знакомых. Перед её очарованием устоит не каждый — она с легкостью располагает к себе, так что многие люди пали под таким натиском. Жертвой детского обаяния невольно оказалась и я. Тогда возникает вопрос. Если юная Золдик так прекрасна, то почему у неё нет друзей? Всё просто, она не позволяет себе их заводить. Они с Киллуа постоянно переезжают с места на место, чтобы повидать мир, и везде разные люди. При знакомстве, никто не может с точностью сказать, что из себя представляет его новый знакомый. И Аллука не может, поэтому не доверяет никому, кроме брата, единственного, кто по настоящему любит её. Да, она общается, но это общение редко заходит далеко, останавливаясь на одной или двух беседах. — Почему ты воздерживаешься от всего этого? Разве ты не хочешь с кем-то подружиться? — спрашиваю как-то я, хватая ту за руку после очередного расставания с её ровесницей, случайно встреченной нами на пути. Аллука непонимающе хлопает глазками, а после бросает мимолетный взгляд в сторону ушедшей, произнося:  — Я не хочу доставлять братику лишних проблем, точно не зная, что за человек стоит передо мной, — и уверенно с расцветающим на щеках румянцем, мягко берет меня за руки. — К тому же, у меня уже есть подруга! Я верю тебе, сестричка, и братик верит! Мы будем вместе всегда — всегда! Мне остается только кивнуть, вороша на черной макушке волосы, и вернуться к обсуждению особенного ужина, который та решила приготовить в случай нашего возвращения, пытаясь не обращать на щемящую в груди боль от её последних слов. «Вместе всегда — всегда!» — Аллука смеется, произнося это с такой легкостью, но я то знаю, что она понимает лучше всех — это невозможно.  — Братик, смотри! Амэ — чан такая крутая! — юная Золдик протяжно выговаривает каждое слово, не отрываясь глядя с восторгом на мои действия, и лишь мимолетом кидает взгляд на спящего и ухом не ведущего Киллуа. Она дует щеки, хмуря брови, но, отмахнувшись, возвращается к созерцанию моего представления, которое устроено специально для неё. Аллуке нравятся мои способности и она всегда старается наблюдать за моими успехами. Я редко ей что-то показываю, говоря, что это мой секрет, и та в шутку постоянно обижается, пытаясь шантажом, как братик учил, выведать хоть что-то. Но сегодня особенный день — сегодня я её личный клоун. Весь вечер напролет мы играли во все детские игры, которые мне только могли прийти на ум: прятки, слова, салки и прочее. Площадка у нас была большая, так что особых проблем для правил в доме не возникло. Пепельноволосый, конечно, ругал нас порой за шумиху, но быстро замолкал. Я старалась развеселить свою маленькую подружку всем, чем могла, чтобы день воссоединения не прошел впустую, а она, в свою очередь, по достоинству оценивала мои старания. Однако, когда под конец дня моя фантазия почти полностью истощилась, пришлось из кожи вон вылезти. Мой маленький цирк, с одним единственным артистом в роли меня, выступал лишь для одного зрителя, Аллуки, и та искренне радовалась такому вниманию, награждая своим заливистым смехом и щедрыми аплодисментами. Впрочем, сейчас чем-то внешне я и правда смахивала на клоуна: белые волосы, стоящие торчком благодаря свистнутому лаку хозяйки гостиницы, выбеленное мукой с полок кухни лицо, светлые брови, скупо подведенные черным фломастером, которым так же были нарисованы стрелки для пущей харизмы, и красующиеся на щеках наклейки в виде розовой капли и голубой звезды, случайно попавшиеся под руку из небольшой коллекции юной Золдик. Киллуа тогда, завидев меня, противно скривился, замечая мою схожесть с «чертовым клоуном Хисокой», а я, мысленно ударив себя по лбу за такую оплошность, не потерялась, многозначно поиграв бровями в манере всем известного фокусника. Мою шутку, так скажу, не оценили, отблагодарив попытку смачным тумаком. Но вернемся в реальность происходящего.  — Ещё-ещё! Возьми ещё! — Аллука неустанно подбрасыет в воздух фрукты, наблюдая за тем, как всё больше вещей в моих «руках» крутятся по кругу. — Потрясающе! Как у тебя так получается? Собственно, то, что больше поражало девочку, не столь моя ловкость, сколь моё нэн, послушно приобретающее очертания человеческих рук и выполняющее такие легкие цирковые трюки, ведь с её стороны кажется, словно фрукты перемещаются по воздуху — она не часто использует гё. Обычному человеку, наверное, такое явление показалось бы чудом. — Киллуа говорит, что моя аура крайне своеобразна. Она легка в изменении и по желанию может стать материальна на ощупь. Я могу предавать ей разную форму. Допустим, сейчас она имеет хватательный вид и выполняет роль дополнительных конечностей. Не очень полезна в бою, но такие вещи выполняет на раз-два. Однако, аура сложно отделяется от моего тела, что снижает её эффективность. Тип специализация, к которому я принадлежу, отличается от всех остальных, из-за чего нам все еще не удалось узнать все его свойства. Проблематично, эх, — говорю, и устало вздыхаю, уложив все фрукты в корзину. Аллука от моего объяснения лишь непонимающе хлопает глазками, наклонив голову на бок. — В общем, неважно.  — А! Сестричка, а можешь достать своим нэн до окна? — в очередной раз хлопнув в ладоши, спрашивает юная Золдик, озаряясь по сторонам.  — Нет, не могу, — отрицательно мотаю головой я, поднимая указательный палец вверх. — Мой предел растяжения эн приблизительно составляет два с половиной метра. До подоконника четыре метра. Он вне зоны моей досягаемости. Киллуа плох в таких вещах, ему удобнее удерживать ауру на более близком расстоянии, поэтому дельного совета дать он не может. Одним словом, бесполезный! —  и фыркая, всплескиваю руками, падая на спину, когда увесистая, слава богу, мягкая подушка прилетает мне в лицо.  — Заткнись, Амайя! — выкрикивает чуть позади лежавший на диване Золдик, готовый в любой момент повторить залп в мою сторону. — Кто же виноват, что у тебя такой тип?! Раз такая умная, то сама со всем разберешься!  — Братик, ты не спишь! — удивленно восклицает Аллука, хмурясь, вскакивая на ноги.  — Да с вами обеими попробуй усни! С того света своей болтовней достанете! — громко ворчит на всю комнату пепельноволосый, с головой пропадая под одеялом, мол всё, допекли бедного.  — Обманщик! Ты обманщик! — обвиняет его младшая сестренка и с чистым рвением пытается силой вытащить из-под брата одеяло, чтобы забрать последнюю надежду того спрятаться от притворно осуждающего взгляда. На самом деле, я давно знала, что Киллуа не спит. Он следил за нами, за нашими действиями, в большей степени за мной. Не из-за того, что не доверял мне, а из-за того, что подстраховывал со спины. При общении с Аллукой, меня никогда не покидало чувство страха, что произошедшее там, в лесу, вновь может произойти. Уверенность в том, что Юрико не прорвется сквозь защиту сознания, ведь её появления почти строго совпадают по времени, не имела места быть. Мы оба это понимали, и если бы не пристальный взгляд Золдика, то я бы просто не смогла так спокойно общаться с моей маленькой подружкой, потому-что с точностью не надеялась бы, что меня остановят в случае чего. Но Киллуа рядом, а значит бояться нечего. Даже сейчас, когда Аллука с лихвой избивает брата подушкой, а тот в свою очередь тщетно прячется за спинкой дивана, моля его пощадить. Я вижу, как они смеются, как им обоим это нравится, поэтому не нахожу повода вмешаться, отсиживаясь на полу и пытаясь сдержать вырывающиеся наружу смешки. Я ценю такие моменты и четко стараюсь сохранить их в сознании, чтобы потом с горечью вспоминать их. Я чувствую жгучую печаль, потому-что знаю, что со временем таких случаи будут происходить все реже и реже.

Мне нужно заполнить образующуюся в груди пустоту.

Рядом с Аллукой напряженная атмосфера всегда сходит на нет, так что неудивительно, что даже я с Золдиком, до этого откровенно сторонящиеся друг друга на тренировках, стали перекидываться подушками, пытаясь сбить друг друга с ног. Азарт заразил каждого, кто находился в этой комнате, поэтому официально битва только началась. К слову, началась и сразу закончилась. Нас прервал настырный стук в дверь. Киллуа махнул нам рукою, молча говоря, что сам откроет, и поплелся в сторону прихожей, где из-за угла уже были видны наши любопытные макушки. Несколько замков громко щелкнули, и дверь поспешила распахнуться под натиском с той стороны. Нашему взору предстала странная картина: на нашем пороге стояла горстка едва знакомых нам соседей, перепуганных, огорченных и мокрых из-за растаявшего снега. — Прошу, спасите наших детей!

***

Мы и не заметили, как все быстро случилось. Не мешкая и секунды, я и Киллуа, предварительно вверив в руки Аллуки новоиспеченных гостей, дабы та отвлекла их и заняла мысли чем-то другим, ни в коем разе не касающихся происходящего, мигом сорвались с места, не накидывая поверх и куртки. Буран был и правда ужасный, вот только нас сейчас не слишком заботили окоченевшие части тела. Наши головы занимало нечто совершенно другое. В Юкино Мори погибель является делом обыденным и ничем не примечательным. Здесь за год умирают сотни людей, и небольшая четвертая часть из них — местные жители. Все в этом месте просто устали удивляться постоянным чередам смертей, устали впустую тратить собственные силы на поиски пропавших. Они свыклись с мыслью, что кто-то погибнет раньше, кто-то позже, что от судьбы не убежишь, и тщетные попытки спасти глупых мертвецов ничего никому не принесут, только лишние пролитые слезы. Зачем рисковать своей жизнью, чтобы спасти кого-то чужого, говорили те и отворачивались от людей, которых еще можно спасти. Зачем нужно было лезть туда, куда не просят, говорили те и «сочувственно» хлопали близких умершего по плечу, возвращаясь к своим делам, более важным. Так в Юкино Мори сложилась традиция — никогда не пытаться спасать тех, кого уже нельзя спасти. Одним словом, смирись и живи дальше, однако, как может мать повернуться спиной к собственному пропавшему, возможно погибшему ребенку, которого, на самом деле, еще можно спасти? Все верно, никак. Практически вся мужская часть здешнего населения находится в лесах, рубя деревья для продажи или охотясь на дичь. Они там и живут, не возвращаясь домой долгие месяцы, порой и годы. Неудивительно, что родители пропавших обратились не к ним, а к Киллуа. Да, именно к Киллуа, которого сразу вывели на чистую воду с его лицензией охотника. Кто-то побаивался его, кто-то пытался потчевать. В общем, ребенком его здешние не считали вовсе, что шло нам только на руку. Поэтому к нему и обратились весьма отчаявшиеся горе-матери, теряющие надежду спасти своих чад на глазах. Как удалось выяснить из полной неразберихи, плача и мольб, маленькая горстка детей, в человека четыре, рано утром направилась в горы для того, чтобы собрать так называемые «Канми» — сладкие ягоды, растущие только в этой местности — для пирога, и должны были вернуться под обед, но так и не объявились вплоть до позднего вечера, когда свои обороты начал набирать сильный буран. Мы могли лишь надеяться, что они еще живы. Как ни странно, я совсем не волновалась. Может не понимала суть происходящего, а, возможно, была на сто процентов уверенна, что нам удастся вовремя подоспеть. В моей голове было откровенно пусто и в мыслях сплошь, насвистывая, гулял прохладный ветерок. Я не делала ровным счётом ничего: ни озарялась по сторонам, ни пыталась выловить взглядом детские силуэты, даже ни задумывалась, где они могли сейчас быть. Просто следовала за Киллуа, скачущим с места на место, да старалась поспевать. Мимо летящие секунды перерастали в минуты, а те, в свое время, в часы. Золдик бился в бесплодных попытках отыскать хоть какую-то наводку, вот только все скрывала чертова погода, не желающая поумерить свой пыл. Свежие следы сразу же заметал снег, а любые звуки перебивал нестихаемый свист ветра. Нам оставалось только прочесывать абсолютно весь лес. Однако, даже из этого гама удалось выловить нечто полезное:  — Ты что-нибудь видишь? — Повторю то, что говорила тебе минуты две назад. Я. Ничего. Не слышу. И. Не вижу, — специально выделяя каждое слово, ответила я пепельноволосому, закрывая ладонью глаза от поднявшегося снега.  — Иди сюда, — хватая меня за запястье и рывком придвинув поближе к себе, сказал тот, указывая пальцем чуть поодаль.  — Это, — пытаясь разглядеть отдаленный участок, куда мне ткнули, я непроизвольно нахмурила брови, облизывая обветренные губы, и с нотками удивления вслух произнесла крутящиеся в голове мысли, — лавина. Примерно через минуту будет прямо пред нашими носами. Думаешь…  — Да, думаю, они там. — С чего ты взял?  — Считай, что разыгравшаяся интуиция. К тому же, мы не проверяли только в той стороне. Запрыгивай, — Киллуа пожал плечами, хмыкнув, и осел на колено, повернувшись ко мне спиной, из-за чего вызвал еще одну волну негодования с моей стороны. — Черт возьми, Амайя, у нас осталось ровно пятьдесят секунд на все про всё, не время искать в моих действиях скрытый подвох! Разумнее было бы оставить тебя тут, но я не унесу один за оставшиеся десять секунд четверых детей в безопасное место. Вот, теперь уже сорок пять!  — Только не скинь меня по пути в снег, ладно? Я высоты боюсь. Помявшись секунды две на месте, мне все-таки пришлось умаститься на чужой спине, аккуратно обвив бледную шею руками, когда в ту же очередь меня под колени обхватили холодные ладони — вдруг и правда упаду? Киллуа не мешкал, понимая, что каждая секунда может быть решающей. Я не добегу одна до нужного места своими силами, а он не сможет один разом перенести «потеряшек» из эпицентра. Мы в одинаковом положении.  — Не сорвись — медлить из-за тебя не стану, — на слова Киллуа я только тихо фыркнула тому в макушку, крепче схватившись. — Сначала будет слегка покалывать. Киллуа не врал. По телу и правда прошлась стая мурашек от покалывания на концах пальцев. Я даже вздрогнула от мимолетного онемения конечностей и плотно сомкнула веки из-за неожиданной вспышки света. Канмуру — одна из самых лучших, по моему мнению, способностей Золдика, позволяющая многократно превысить обычную скорость владельца за счёт наэлектризованной ауры, ускоряющей мышечные сокращения. Её возможности поражают ровно так же, как сам тип трансформации. Жаль, что я не принадлежу к нему. Тренировки были бы намного проще. Нескончаемая стена из деревьев мигом исчезла из поля зрения, а мы с Киллуа буквально вылетели с обрыва, стремительно падая вниз. Липший к лицу снег не мешал ему бежать, а вот мне — вполне, заставляя невольно прижаться щекой к чужой макушке еще сильней, дабы спастись от застилающего глаза белого шлейфа. Глухой удар, и под ногами пепельноволосого вновь появляется хрустящий снег. Приближающийся звук грохота и тихие голоса заставляют меня оторваться от Золдика, спрыгивая на свои две. Вот они, бедные потеряшки, из-за которых мы прочесали весь лес. Испуганные, мокрые и глупые, остервенело мечущиеся к своему последнему спасительному кругу, к Киллуа, поспешно хватающего тех под руки в последнее мгновение, пока им на пятки чуть ли не наступила снежная лавина, сметающая всё на своем пути. Благодаря нэн, сосредоточенному в ногах, нам удалось отскочить в сторону до того, как мы бы с головой ушли под снег. Что-то слишком легко, Вам не кажется? Отчитывать детей Киллуа не стал, все-таки, они и так донельзя перепуганные — поймут всё сами. К тому же, ему было явно не до таких мелких нравоучительных лекций, ведь другой вопрос весьма неудобно встал боком в горле. Выступ, на котором мы пока находились, был безопасен лишь временно. К нам все ближе и ближе приближалась новая волна сходящего с гор снега, и вряд ли она пройдет мимо так же легко, как прошлая. Кинув мне знак рукой в сторону пещеры, еле виднеющейся на белом фоне, Киллуа уже было подхватил на руки трех детей, мысленно прокручивая свой план вновь и вновь, чтобы найти в нём явную несостыковку. У него в руках из четырех спасенных детей сейчас только три, чёрт побери. Я чётко заметила, как мимо меня, под ногами, утопленный в снегу, проскочил маленький темноволосый мальчик с большими, испуганными карими глазами. Он открыл рот, хрипло моля о помощи не только тихими словами, с трудом дающимися ему, но и всем своим внешним видом. Его маленькая раскрасневшаяся рука тянется ко мне, подрагивающими пальцами пытаясь ухватиться за воздух, однако падает каждый раз, не сумев нащупав спасения. В сердце эхом распространяется гул, отдавая по ребрам, и Киллуа выкрикивает моё имя, словно отрезвляя разум и сознание. Я дергаюсь в сторону, отталкиваясь опорной ногой о землю, и в спешке пытаюсь дотянуться до мальчишки, который становится все дальше и дальше с каждым мгновением. В спину дышит новая волна, а мне удается только еле дотронуться подушечками пальцев до шарфа ребёнка, исчезающего на глазах в снегу. Перед тем, как нас накрыла лавина, я вновь увидела пред собой маленькую детскую ручку, в надежде тянущуюся ко мне с нескрываемой мольбой.

Бесполезна тут только я.

***

Я ни в чём не виновата, ведь старалась как могла, пусть в итоге у меня ничего и не получилось. Я ни в чём не виновата, ведь этот ребенок сам оступился и упал, так что в этом нет ничего страшного. Я ни в чём не виновата, ведь не мне придется оплакивать единственного не спасшегося ребенка, которого не удалось схватить в последнее мгновение именно мне. Перед глазами до сих пор всплывает картина испуганного кареглазого мальчишки, испытавшего за пару секунд больше страха, чем я за всю свою жизнь, а после и лицо его отчаявшийся от горя матери, в глазах которой, таких же карих, как у ребенка, потихоньку угасает маленькая надежда, точно так же, как недавно угасала жизнь её младшего сына. Она понимает только через пару минут, что означает протянутый мною оборванный, мокрый шарф и едва слышимые слова «Мне очень жаль», еле вылетевшие с моих губ, и содрогается в немом плаче, прижимая вязанный её руками шарф к своему сердцу. И, смотря на неё, мне на ум приходит странная мысль. А ведь моя настоящая мать, наверное, тоже плакала вот так вот. Киллуа не позволяет мне долго находиться в окружение жителей деревни, сошедшихся посмотреть, получилось спасти парочку глупых детишек или нет. Он знает, что, если мы останемся здесь еще хоть чуть-чуть, то на меня вновь снизойдет истерика. И, отойдя на достаточное расстояние от них в сторону дома, Золдик произносит все те же самые проклятые слова, которые сейчас мне слышать хочется в самую последнюю очередь: — Не бери в голову. Ты не могла ничего сделать, ты не виновата. Конечно, ведь легче сбросить вину на другого, чем нести всё это бремя на себе.  — Я могла, — слова глухо выбиваются из непослушного рта и в теле практически не остается нужного тепла. Теперь уж полностью всё окоченело от холода, — могла его спасти. В тот момент моя аура по привычке была преобразована в хватательные конечности, а нужная цель находилась не в более двух метрах от меня. Я в любой момент могла схватить его.  — Тогда почему? — в голосе Киллуа не слышатся нотки обвинения или непонимания, он просто спрашивает и останавливается на полуслове, сосредотачивая взгляд на моей спине, и мне остается только повернуться к нему корпусом, чтобы в следующую секунду задохнуться от собственной злости. — Да потому-что не захотела! Я не захотела его спасать, понимаешь?! Просто не захотела! Я и сама не понимала, почему от слов охотника в груди нарастало чувство неописуемой ярости. Да-да, именно ярости, а не печали или сожаления. Злость во мне накипала с каждым тяжелым вздохом, с каждым ударом сердца. Мне было тошно смотреть на него, на то, как он пытается меня успокоить. — Его мольба в глазах была мне противна, его глупость была мне противна, его существование было мне противно! Мне хотелось, чтобы он исчез, ровно до того момента, пока ты не выкрикнул моё имя. Тогда я словно проснулась от привычных кошмаров, снящихся мне каждую ночь, — Золдик, не перебивая, слушал меня, пока еще отдающая контроль своим действиям я пыталась унять в себе чувство ярости, гнетущее душу. — Что-то разъедает меня изнутри, Киллуа. Всё вокруг трещало по швам. Метель сошла на нет, уступая место морозу, щипающему щеки, заставляя меня в очередной раз поежиться и отдернуть обмерзшую одежду. На узкой темной улочке с одним фонарём я и не пыталась разглядеть своего собеседника, стоящего чуть поодаль меня. Всё равно не удастся понять, о чём он думает. Вдруг пробудившая злоба во мне потихоньку улеглась и оставила после себя лишь неприятное послевкусие неправильности. В душе творился полный бардак, я не могла понять что чувствовала на данный момент, словно потеряла что-то крайне важное, дающее мне право быть собой. Мне было страшно. Страшно, что я уже не я, как странно бы это не звучало. Впервые мне захотелось вернуть свою чувствительность и привычное состояние. Уж лучше воспринимать всё более резко, чем не воспринимать вовсе, путаясь в собственных эмоциях. — Дай угадаю, это из-за того, что ты всё вспомнила, — всё то время, пока я пыталась разобраться сама с собой, кривясь и хмурясь, подминая губы, Золдик выдерживал паузу, думая явно о своём. Его слова глухим ударом раздались в сознании, выбивая из легких последний воздух. — Если бы ты сказала раньше, то…  — То что, Киллуа?! — голос предательски срывался на крик и бил по вискам, сбивая и так слабое дыхание. — Рассказать тебе? Тому, кто шарахался от меня всё свободное время от тренировок? Тому, кто и так разгребал все проблемы за меня? Как ты себе это представляешь: «О, прикинь, мне удалось вспомнить свою жизнь в клане сектантов, где со мной вытворяли всё что в голову взбредет, классно, да»! Так что ли?! Морозный воздух саднил горло, через раз пробивая на кашель. Мне хотелось столько высказать ему в лицо лицеприятных выражений, позволяя вырваться наружу сильной обиде, которая усердно пряталась мной все эти четыре месяца, но получалось только от бессилия сжимать до побеления костяшки, проглатывая горький комок пробивающихся слез, и вдыхать носом побольше воздуха, чтобы удержать дрожь в приподнявшихся плечах. Глаза неприятно щипало, однако я вовсе не плакала, наоборот, только сильнее злилась на него, на себя да на всё на свете, и нашла силы продолжить то, что начала.  — Виновата — не виновата, какая теперь разница? Ты правда уверен, что мог бы что-то изменить, если бы я тебе что-нибудь сказала? Если на то дело пошло, то, если бы ты не сторонился меня, Киллуа, то ничего бы и не произошло, и мне бы не пришлось сейчас высказывать тебе всё это! Скажи, неужели ты правда не простил меня? Неужели, единожды потеряв твоё доверие, мне больше не удастся вернуть его обратно? Сердце отбивало бешеный ритм, больно колотясь о ребра, и от кислой обиды, скопившейся в груди, легче никак не становилось. С каждым произнесенным словом я чувствовала себя всё хуже и не могла унять дрожь по всему телу, невольно подгибающий колени. Установившаяся тишина длилась непростительно долго. О чём сейчас думал Золдик, было известно только ему самому. Я видела, как он мялся, захлопывая приоткрывшийся рот, а после, намеренно хрустнув позвонками, ладонью потер шею, запрокидывая голову, чтобы обвести взглядом ясный ночной небосвод.  — Думаю, уже нет смысла что-то скрывать. В последний наш разговор, Морау оповестил, что вскоре тебя переведут в другое место. Контроль занимает, по мнению ассоциации, слишком долгое время, так что их вполне устраивают твои нынешние успехи. Да и выпытать полезную информацию из «Юрико» они не прочь, хотя я сомневаюсь, что у них что-либо получится, — Киллуа глубоко выдохнул, выпуская изо рта белесое облачко пара, и, устало опустив взгляд на меня, разглядывая сомнительную реакцию, продолжил. — Твои способности многообещающие. Соответственно развивая их, они помогут раскрыть многие загадки темного континента, из-за чего за тебя мертвой хваткой держатся охотники, желающие открыть новые земли первыми. Я вижу, ты привыкла к нам, мы тоже. Дальше к тебе не будут относиться точно так же, именно поэтому мне пришлось заранее начать обрывать с тобой связи, чтобы потом и тебе и Аллуке было легче расстаться. Вот и всё. Прости, они и правда тебя ни за что не отпустят. Я знала. Всё это я уже давно знала, просто не хотела признавать, не хотела услышать это от него больше всего на свете. Слишком спокойно, слишком легко вылетали из его уст эти слова, которые располосовали душу, оставляя на память глубокие невидимые глазу раны, кровоточащие и неосязаемые. Расстояние между нами в мгновение сократилось почти до минимума и по ладони разлилось долгожданное, пусть и колющее тепло. Кожа мигом раскраснелась, как и правая щека Киллуа, после чего я наконец-таки осознала, что делаю, когда горький красный клубок в груди уже вновь неожиданно дал о себе знать, аккуратно сделав рубец на сердце. Вокруг словно образовался вакуум, не позволяющий сделать и вздоха, чтобы обжечь легкие морозным воздухом. Кажется, я начала задыхаться, но даже так продолжала беспорядочно шевелить синими губами, желая еще раз, повторно, ударить Золдика, на этот раз по левой щеке. Он молчал, не говоря ни слова, скрывая синие глаза под челкой.  — Не говори так, даже не попробовав! — я кричала, закрывая собственное лицо руками, и порой крепко стискивала зубы, мыча сквозь губы. — Почему никто не спрашивает моего мнения? Почему мной пользуются как вещью? Зачем всем вообще сдался этот чертов континент?! Мне ведь просто хочется быть рядом с вами, неужели я многого прошу? — а голос садится, хрипло вылетают последние слова. Пред глазами плывут темные круги, потому-что веки слишком сильно смыкаются, не позволяя скатиться ни единой рвущейся слезе по щеке. Мне всегда было сложно разобраться в себе, в своих желаниях и эмоциях, но сейчас это просто невозможно. Я понимаю, что сама бью себя в спину, что сама ставлю палки себе в колеса. Это не Юрико, даже не владелица этого тела разрывает меня, это все делаю только я, усложняя себе тем самым жизнь. Пытаясь разобраться в себе, я только больше топлю себя во лжи, упиваясь собственными страхами и болью. Что же на самом деле я чувствую, что на самом деле желаю? В тщетных попытках узнать это бьюсь, сердце больно сжимаю.  — Ты же понимаешь мои чувства, чувства предрешенности и неволи, так почему же не хочешь попытаться мне помочь? Только не говори, что всё равно, — ноги уже совершенно не держат, и мне приходиться осесть на корточки, плотно прижимаясь грудью к коленкам и зарываясь руками в белые волосы. — Я же правда считаю тебя своим другом, Киллуа. Все мысли вмиг рассеиваются из-за легкой боли в затылке, где сомкнулись бледные пальцы, заставляя меня приподнять голову. Взгляд быстро цепляется за мягкие синие омуты напротив, не решаясь смотреть куда-либо в другую сторону. Глаза еще щиплет от подступающих слез, но и те быстро высыхают. Мне удается только тихо выдохнуть, когда наши лбы едва соприкасаются, так же как кончики носов. Киллуа смеется, ероша пряди, и улыбается моему искреннему удивлению.  — Прости-прости, только не плачь, я пошутил, — говорит тот, по-хозяйски щелкнув пальцем меня по носу. Его щека еще красная, но он не обращает на это никакого внимания, специально обжигая дыханием губы, кошачьи ухмыляясь. — Все нормально, никуда ты от нас не денешься. Аллука лишь под предлогом смерти отпустит тебя, против нее не попрешь. У меня не остается сил ударить Золдика за его своеобразную шутку, к тому же он уже отблагодарен пощечиной, поэтому я и обмякла в чужих руках, явно устав от всего этого, бубня себе под о том, что, как только хорошо отосплюсь, кому-то несдобровать, и, как ни странно, засыпаю, обвив скрещивая ладони на спине Киллуа, нашептывающего на ухо:  — Не о чём волноваться. Мы никому не отдадим тебя. Я не отдам. Аллука не заподозрит нашего разговора, под недовольное ворчание отправляя нас в обмерзшей одежде под теплый душ, и этот случай навсегда останется только между нами двумя. Ни завтра, ни на следующей недели меня уже не будет волновать произошедшее, а маленький факт пропадет из памяти.

Ведь Киллуа вовсе не шутил.