Только их крики слышны...

Лес Норибараха тёмен, угрюм и недружелюбен не только тогда, когда и весь остальной мир погружен во тьму, но все-таки ночью по-особенному опасен, ибо делает всех вошедших в него вредоносными для себя самих. Счастливец тот, кто не видит толстых стволов деревьев, напоминающих ноги великана-людоеда, коварных сучьев, готовых вцепиться вам в лицо, как не желала бы и жертва своему мучителю смерти, редких просветов между деревьями, настолько крошечных, что те кажутся блестящими глазами злобных голодных тварей, теней темнее темного, что преследуют вас, словно шакалы в ожидании пира. Безмятежен сон того, кто не решался и даже не подумывал о том, чтобы посягнуть на территорию леса, который, как говорили местные, хранил в себе худшие людские кошмары. Кто-то, отважившись сходить туда за дровами или водой из источника, говорил, что там обитают жуткие дикие звери, что деревья там пьют кровь людей, что там бродят живые мертвецы, что там оживают надежды и планы твоих врагов, о которых ты мог и забыть. Счастлив тот, кто не был на горе ни разу. Счастлив тот, кто может позволить себе спокойно спать в кроватке ночью, не слыша криков, доносящихся с горы время от времени. Невежествен и жалок тот, кто даже не догадывается, что происходит на Норибарахе. Деревня нуждается в древесине и чистой воде для нормального существования, но в последнее время все более опасно становилось ходить на гору и даже к её подножьям. Задействованы были все, вплоть до детей и стариков, которые отправлялись группами вместе с мужчинами. Никто не отлынивал, никто не хотел остаться голодным. Хотя бы потому, что в деревне остались лишь те, у кого не хватило чего-нибудь для побега в город, подальше из опасной глубинки: денег, храбрости, или же наоборот – остались родственники или дети, не способные на длительные путешествия. Каждый день зрели и исчерпывались конфликты между деревенскими, но чаще всего обвинялись жители особняка, что находится прямо на горе. Кому, как не им, быть инициаторами всех этих несчастий? Кому же ещё быть презираемыми пострадавшими? Это проклятье. Это наказание Всевышнего. Это порча. Что ж, никто бы не сказал, что они не правы полностью. - А теперь сосчитай до ста и начинай искать, хорошо? И не бойся - это просто игра, если проиграешь… ничего страшного. Девочка с крепко завязанными темной лентой глазами кивнула и услышала, как вокруг нее сухая ветка чертит круг на мокрой после дождя земле. Она была возбуждена – братик впервые сам предложил поиграть, раньше он просто нехотя шел за ней, потому что его просили родители. Он даже не злился на нее из-за того удара – она сожалела, но тренировка есть тренировка. Когда теплая, почти горячая рука резко сорвала с ее плеч темный плащ, она буквально чувствовала, как нечто, обычно безмятежно обнимающее её под кожей, теперь предало и тягуче, как мармеладные червячки, когда она разрывала их на части, чтобы съесть и продлить удовольствие, ушло вместе с верхней одеждой. Порыв ветра, запутывавшийся в толстых деревьях, оборвал последнюю ниточку, что соединяла её с домашним теплом и ощущением пальцев брата. - Не жульничай и... постарайся ни перед кем не снимать повязку. Она кивнула еще раз. Она понимала, что ей потребуется гораздо больше времени, чтобы досчитать до ста, чем ему. Ну и пусть. Она посчитает десять раз до десяти. Она не видела, как ее белое платье раздражающим ярким пятном развевается на ветру, делая ее приближение видным издалека, но слышала, как заворчал сонный лес, словно медведь, разбуженный наглым лучиком солнца. Она сжала платье дрожащими пальцами, чувствуя, как ослепительно чистая ткать хрустит под ними. Она не печенье, не растает в ледяной воде ручьёв. Она понимала, что так не выиграет. Но она не собиралась жульничать и срывать повязку. Хоть ее и не отпускали гулять за пределы особняка, она все-таки выбиралась сама гулять в лес раз в несколько недель. Не то что бы она не знает этот лес. Как-нибудь сориентируется. Не то что бы у нее хорошая память. Платье в грязи точно вымажет. Она знала, что брат ей не родной, как и отец. Даже не смотря на то, что их глаза одинаковы, она не единокровная им. Так ей говорили. Она не знала, почему те, кого она зовет “папа” и “братик”, не могут стать ими, но этот факт был непреклонно нескрываем от неё на протяжении всех тех лет, что она жила тут. Наверно, потому, что ее радость от просьбы братика поиграть с ним отличалась от той, которую испытал сам брат, узнав, что приехал тот самый его любимый старший брат, который много лет назад ушел куда-то работать, а потом пропал. Она не видела его, её просто сначала заперли в комнате, а потом пришел отец, объясняя, что ей нужно будет сидеть там еще очень долго и выходить только тогда, когда ей разрешат. А сегодня к ней пришел братик. Она не чувствовала себя лишней, но слишком беспечно отнеслась к тому, что ходила по леске, упав с которой в чан с кипящей водой, в миг станет ею и в своей душе. Она не стала отказываться от игры. Отец всегда говорил, что истинные причины игры узнать сложнее всего, потому что игра похожа на убийства – мотив есть всегда, но даже преступник может о нем не догадываться. Даже выиграв, ты можешь не понять. Как и он сам. Но попытаться стоит. Она обняла себя и начала счет. Она вовсе не боится. Ей просто немного холодно. Сейчас будет веселая игра. Ей стоит улыбнуться. Пусть никто сейчас и не увидит её глаз, она все еще может простудиться, если будет так широко разевать рот. Ей всего лишь нужно победить. Не жить, не выжить, не умереть, не заболеть, а просто поймать братика. Она выполнила обещание и сделала несколько шагов. Тиё не верит, что её просто бросили, но готова к этому. *** В том же лесу пару часов спустя… Дазай был недоволен тем, как окончилась его первая миссия, но еще не понял, по какой конкретно причине. Быть может это потому, что малыш Чуя, который должен был сейчас выступать в качестве силы поддержки и защищать его, каким-то немыслимым образом пропал и даже сейчас, когда сбежавшая крыса была устранена, не появился? Впрочем, его состояние волновало Осаму в последнюю очередь – способностью обнаруженного шпиона было умение создавать барьер, внутри которого все посторонние начинали видеть свои ожившие страхи, но так как в ход пустили Дазая с его “обнуляющей” способностью, это перестало быть такой уж серьёзной проблемой. Для мафии в целом, конечно, а не для тех болванов, которые носились по горе, наплевав на чёткие формулировки приказа. Ну и ладно. Эспер слишком полагался на способность, поэтому убить его не составило труда даже Осаму. Тонкие детские пальцы, похожие на тростниковые палочки, обмотанные уже грязными бинтами, разминаясь, несколько раз подбросили в воздух окровавленный нож, пока их хозяин медленно спускался по тропинке с горы. За его спиной полыхал особняк. “Кретины. Надеюсь, они проследят, чтобы пламя не перекинулось на лес.” Остатки семьи не пожелали отдавать родственника, даже несмотря на то, что он уже некогда предал их – глядя на такое убожество, мальчик подумал лишь о том, что принцип “уборки мусора, поступившегося законами мафии” в очередной раз оправдал себя. Они до самого конца думали, что смогут выудить капли ценности из долгих лет прислуживания им, вот же... Неважно, насколько человек полезен – если он крыса, последний приют он найдет лишь на помойке, кормя червей. На самом деле к юному мафиози была приставлена и другая, более исполнительная, но нестерпимо тупая охрана, помимо Накахары, и сначала Дазай не стал отказываться от их услуг, но так как вся угроза на данный момент должна была быть устранена, он мог избавиться и от общества шестерок. Основных целей было две: избавиться от предателя и забрать какого-то юного, но весьма перспективного эспера, которого растили в особняке. Но с этим могут и остальные разобраться. Его способность, конечно, была бы незаменимо полезной в этом деле, но по информации, выбитой из предателя еще в Йокогаме (позволили ему сбежать из пыточной, какой позор) он еще даже не знает о себе правду, а посему и грамотно воспользоваться возможностями не будет способен, не говоря уже о численном превосходстве городских. Вроде как, это даже девчонка с фамильными глазами семьи Фукуда. Жители деревни так трогательно радовались приходу мафии. Опередив огнестрельные очереди по недалеким, но явно недружелюбно настроенным людям, Осаму представил их как полицию из города, которая узнала о появившейся проблеме и готова помочь её решить. Наверняка, радуются сейчас, видя, как горит дом на горе. Как кричат от страха не только они. Проигнорировав лежащий около кустов труп явно не первой свежести, Дазай увидел, как неподалеку деревья немного редеют и расступаются около ветхого колодца. Мальчик был не прочь еще пройтись средь угрюмо нависающих над ним колючих веток – быть может, он оступится, упадет в расщелину, где найдет свой последний приют? – но он уже давно не видел звезд вот так, среди леса, а не рваными дырками от острых шпиков небоскребов на сером небе. В городе даже они сереют на фоне рассыпанных по земле цветных огней окон и вывесок. До неба там не дотянуться, как и в лесу, но в Йокогаме это чувство по-особенному причиняет боль. На более-менее открытом пространстве, где ветер мог разгуляться, как давно хотел, порыв холодного воздуха взлохматил темные непослушные волосы, щекоча бледные щеки. Отражающий не по-детски долгую скуку глаз глубокого коньячного цвета осмотрел окрестности и вновь вернулся к изучению небес. “Ветер приятен здесь больше всего… Надеюсь, после смерти я не узнаю, как будет выглядеть мое тело.” Из горла вырвался смешок. Здесь небо слишком достижимо. Здесь все становится слишком… возможным. Не здесь. Не сейчас. Как жаль. Вряд ли это будет волновать его позже. Внезапно сзади зашелестела листва чуть сильнее, как если бы её потревожил ветер. - Я нашла тебя! Вязкую темноту заморозил и разбил вдребезги звонкий детский голосок. Тонкие ручки попытались обнять его, но Дазай ловко отошел в сторону, смотря, как маленькая девочка падает на мокрую траву и тут же вскакивает, как будто и прыгала только для того, чтобы впитать небесную влагу. Совсем малышка. Ниже даже Чуи – Осаму мог точно сказать это, он знал рост Накахары вплоть до миллиметров, учитывая высоту подошвы обуви, и не только для насмешек – угол и радиус удара зависели от этого. И ходить бы ему самому укороченным примерно на пол головы, если бы забыл об этом. Да, как раз по верхнюю челюсть, чтобы язык остался, а болтать он больше не мог. - Братик? Это ты? Одетая в грязное платье, из-под которого выглядывали исцарапанные и в кровь разбитые босые ноги, девочка с трудом поднялась, потирая ушибленный подбородок, даже не пытаясь отряхнуться. Наверняка, младше его с Чуей. Ей около девяти. - Не... ты..? Девочка поклонилась в качестве извинения и стала понемногу отходить от Дазая, неуклюже пятясь назад: - Извините, ну я тогда пойду… Девчонка. Одна, здесь, в лесу. “Хах. Все-таки эти идиоты превзошли мои ожидания.” - Сестрёнка, а что ты делаешь в лесу так поздно, ммм? Может тебя проводить домой? Где ты живешь? – ухмыльнувшись, Осаму легко оторвал вновь упавшего ребёнка от земли и дерева, в которое тот вцепился, чтобы встать. Тиё немного вздрогнула. Она не прикасалась ни к чему теплому уже довольно долго. Схватившие её руки были холодными, но вот бинты пропитались какой-то внутренней энергией или, быть может, просто кровью, хотя еще не стали второй кожей, просто кинулись защищать всё, независимо от воли хозяина. - Не надо, не беспокойтесь. Я просто с другом играю, он наверняка где-то поблизости… Тиё попыталась мягко и ненавязчиво вызволить руку, как её учил отец. Голос незнакомого мальчика показался ей очень приятным, мягким и дружелюбным, но почему-то доверия он у неё не вызвал – в нем проскользнуло что-то от лукавого. В ее воображении сразу нарисовался светловолосый мальчик с голубыми глазами – отец говорил, что обычно так рисуют ангелов – светлых-светлых, но в которых раз за разом находят гнилую серединку, любящую шалости и пользующуюся своей внешностью, чтобы ускользать от ответственности. Она не могла довериться ему. Когда она тайком пробиралась в лес, порой даже доходила до деревни и, накинув на плечи темную ткань, бродила там. И она не видела никого с таким голосом там. Кого-то, кто много знал, но мало говорил и еще меньше позволял увидеть. “Не нужно показывать страх – все равно далеко не убегу.” - Я… ты, наверно, приезжий, да? Я живу в лавочке Терури-сан, я её… - нет, точно не дочь, волосы слишком различаются, да и черты лица совсем не те, - … ученица, помогаю по работе. Терури-сан была единственной, к кому Тиё прониклась теплыми чувствами. Старушка была одинока, её сын давно умер, а внук недавно пропал, и та часто рассказывала девочке сказки за чаем, что предназначались покойникам, живым или мёртвым. Она не знала о ней практически ничего, кроме того, что она одинока и любит котов, как и старушка о ней, но, по крайней мере, её имя сможет послужить отговоркой для приезжего. - Тогда, куда же ты пошла? Вполне возможно, что ты уже нашла своего друга, врунишка, - протянул Дазай, отпуская руку Тиё, которая, отойдя на несколько шагов, вновь споткнулась обо что-то мягкое, но тяжелое, но довольно быстро встала, несмотря на растерянность и какую-то слабость в теле. Что-то хлюпнуло. По руке что-то потекло. Изо рта девочки неосознанно вырвался вопрос: - Почему это я врунишка? Если бы не повязка на глазах, Тиё бы увидела, как блеснул кровавый нож в руке Дазая. - Потому что у тебя явно проблемы с обонянием, а старушка, про которую ты упомянула, торгует лечебными травами. Вовсе не бесшумный шаг – Осаму хочет, чтобы она слышала, как он подходит к ней – плавное, почти изящное движение ножом, и лента спадает с ее глаз, как ночная пелена сна, окуная в реальность, не менее темную, не более давящую на глаза, не оставив даже тонкой царапины на сознание и тонкой коже. Интересно, а ему дадут выходной, если он привезет "загадочного эспера" так, что ни один волосок с её головы не упадет? - П-почему? – почти неясный, не верящий ни во что шепот. Когда темно-пепельная челка, чуть седеющая к корням, перестала закрывать лицо, в Дазая упёрся искристый взгляд сияющих ртутных глаз с большими черными значками, пытающимися приспособиться к свету. Искренний, любопытный, желающий ответа. Как у отца, братика и, наверняка, старшего брата. Семейные. Не такой, как у крысы – потухшее железо претило Осаму, но он подумал, что получил хотя бы небольшую компенсацию за проведенное время в компании идиотов-амбалов и коротышки Чуи. Чистые, белые глаза. Глаза, которые еще не потемнели ни от гнева, ни от страха. Словно чистый холст. А Осаму иногда подумывал о карьере бродячего художника, не имеющего за спиной ничего, с чем бы не хотел расстаться, включая собственную и чужие жизни. - Потому что тогда бы убежала отсюда, только услышав мой смех, только почуяв запах разложения, который даже ветер до конца убрать не смог. Точный удар обрушился на шею Тиё и лишил её сознания, только после того, как глаза оторвались от Дазая и осознали, что видят поляну, усеянную трупами. Только после того, как всё то, что не успело отразиться в теле, выразилось во взгляде. Легкое тело сломанной куклой упало прямо у ног трупа и его собственных. - Я выиграл ~ Дазаю понравилось, что в ее глазах отразился не только страх. Что было в её глаза, чего не было? Это станет в несколько раз важнее ему, когда потом выяснится, что встречаться они будут чаще, чем раз в никогда. Такого было первое полноценное воспоминание Тиё о Дазае. Темноволосый нечесаный мальчик с перевязанным глазом, скучающими насмешливыми глазами и кровавыми пятнами на лице, достойно освещенный недостижимыми звездами в той же мере, что и поляна, усеянная гниющими трупами, скорчившихся от страха людей. Братик не солгал - она проиграла и пока ей страшно не было. Пока что.