Вернись домой, Локи!..

      Прошла всего неделя. Ещё совсем недавно он почти победил. Он почти стал царём. Пусть лишь Мидгарда, а не Асгарда, но царём. Ещё неделю назад ему почти удалось захватить Мидгард. А сегодня… А что сегодня?       Сегодня ничего этого нет и в помине. Сегодня он, Локи, сын Лафея, бог коварства и обмана (в представлении смертных), сидит в своих покоях в Асгарде, и смиренно ждёт суда. Хотя его смирение — не что иное, как очередная «коварная» иллюзия. Нет, разумеется, он не может колдовать, иначе бы его ничто не смогло здесь удержать. Его магию блокирует пара маленьких, ничем, на первый взгляд, не примечательных, золотых браслетов с изумрудными вставками, надетых на обе его руки. А иллюзия — это всего лишь притворство, которое требуется, чтобы не выдать настоящих чувств, бушующих в душе бога обмана. За дверью покоев стоит пара стражников, которые должны следить за тем, чтобы Локи не сбежал; также они должны отчитываться Всеотцу обо всём, что услышали из-за двери. Однако за всю прошедшую неделю работы у них было совсем не много.       Покои Локи были точно такими же, что и всегда: две комнаты — гостиная и спальня, совмещенная с неким подобием кабинета — с потолками под шесть метров, выполненные в зеленом и золотом цветах. В гостиной, у западной стены, находился большой камин, перед которым расположилось мягкое кресло с загибающейся назад спинкой. В нём Локи с детства любил подолгу сидеть с интересной книгой, которую брал либо из библиотеки, либо с одной из книжных полок, стоящих тут же, вдоль стен. Позади кресла находился не слишком большой круглый стол, за которым редко собиралось много гостей: все обычно пировали у Тора, а не здесь. Высоко под потолком висела золочёная люстра со свечами, зажигающимися и гаснущими тогда, когда этого хочет хозяин комнаты. Это всегда удивляло Локи, и именно ради того, чтобы понять, как работает эта люстра, он когда-то начал изучать магию. Северной стены в комнате не было вовсе, а точнее — вместо неё было одно огромное окно с видом на вечнозелёный сад.       Локи уже довольно долго сидел в своём любимом кресле и о чём-то думал. Нет, он не готовил план побега или очередной мести, как можно было подумать. Он просто пытался понять, что же пошло не так в Нью-Йорке. За этими размышлениями, сидя всё в том же кресле, Локи провёл всю ту неделю, что прошла с момента, когда его здесь заперли, кроме, разве что, вечера среды, когда к нему приходила Фригг. Он прокручивал в памяти все события тех дней снова и снова, но ответ упорно ускользал от него. Вот всё идет по плану, даже несмотря на «жалкие попытки этих… Мстителей…» всё испортить, заветный трон уже так близок, и вдруг… всё в одночасье рушится.       — Что, что, что идет не так?! — неожиданно воскликнул Локи, продолжая сидеть так же, как и раньше. Ничто не изменилось ни на его лице, ни в его позе, ни где бы то ни было ещё. Казалось, это вовсе не Локи произнес те слова, а кто-то другой где-то далеко отсюда.       Разумеется, за неделю сын Лафея успел обдумать не только причины своей неудачи. Он успел подумать и о том, что его ждёт после суда. Выводы, к которым он пришел, его обрадовали: после разговора с Фригг, стало ясно, что она будет его защищать, а, значит, смертной казни можно не бояться. А всё остальное, что может придумать Всеотец, — пожизненное тюремное заключение было, пожалуй, самым «страшным» из списка — нисколько не пугало Локи.       Бог ещё несколько минут посидел, продолжая размышлять, затем встал и направился к двери в спальню-кабинет. Было уже достаточно поздно, а завтра нужно было быть бодрым. Почему? Суд. Суд будет завтра. Да, прошла всего неделя, но суд будет именно завтра. Читателя может это удивить, ведь, если бы Локи судили на Земле, ему непременно пришлось бы просидеть в каком-нибудь подземном бункере не менее двух, а то и всех пяти лет, прежде чем дело дошло бы до самого суда, а сам процесс растянулся бы на многие месяцы, если не годы. Это удивляло и самого сына Лафея: люди, чьи жизни столь ничтожны и скоротечны, не следят за временем и тратят его, не задумываясь, а Асы*, чья жизнь хоть и не вечна, но в разы длиннее человеческой, стараются всё делать быстро и не тратить своё время по пустякам.       Но в данный момент Локи не интересовало почти ничего: хотя ему так и не удалось понять, что же пошло не так на Манхеттене, он знал, что сейчас искать ответ не имеет смысла, а вот выспаться перед судом необходимо. Он знал, что суд будет завтра, и он был к нему готов.

***

      Тор не находил себе места. За прошедшую неделю он не раз собирался поговорить с братом, но каждый раз ему что-то мешало: то друзья, проходя мимо, звали его на тренировку, то нужно было отлучиться в Ванахейм, чтобы помочь местным жителям, то отец хотел видеть сына — всё это происходило всегда так невовремя, именно тогда, когда громовержец уже был готов идти к брату. А один раз, кажется, это было в среду, Тор даже дошел до покоев Локи, но стража у входа остановила его, сказав, что там сейчас его мать, и она просила никого не впускать.       «Суд. Суд будет завтра, а я так с ним и не поговорил. Сейчас, наверное, уже поздно, но… Это нужно сделать до суда, иначе… Но сейчас уже поздно куда-то идти. Или нет?» — примерно такие мысли были в голове громовержца в этот момент. За своими мыслями он и не заметил, что уже около часа ходит из угла в угол по своим покоям. Наконец, Тор, взглянув на большие, отлитые из чистого золота настенные часы, решил, что дойдёт до покоев Локи и во что бы то ни стало поговорит с ним. Одинсон был твёрдо убеждён, что этот разговор необходим им обоим, и ничто не могло его переубедить.

***

      Фригг сидела в мягком кресле-качалке в своих покоях и пряла. Она делала это машинально, не думая о своей пряже. Мыслями она была вовсе не здесь, она была с Локи. Она пыталась понять, почему тот так изменился. В среду, когда она была у него, Локи вёл себя вызывающе, отвечал грубо и всем своим видом старался показать, что этот разговор ему не интересен, она не интересна. За весь разговор он ни разу не назвал её матерью. Царица не понимала.       «Да, он считает, что ему все врали, но ведь… это было для его же блага, как он не понимает… Почему он не раскаивается в своём поступке, я ведь его учила совсем не так…» — неожиданно размышления царицы были прерваны негромким, но уверенным стуком в дверь.       — Войдите, — разрешила она.       В отворившуюся дверь вошел не кто иной, как сам Один. Царица хотела было встать, как того требует этикет, но была остановлена тихим, властным голосом Всеотца:       — Не вставай, не вставай! Если позволишь, и я присяду, — он уселся в соседнее кресло и продолжил: — Я знаю, что ты, несмотря на мою просьбу, была у… заключенного, можешь это не отрицать. О чём вы говорили?       — Если ты знаешь, что я была у нашего сына, ты должен знать и то, о чём мы говорили, — царица отвечала почтительно, но это почтение было настолько неестественным и приторным, что граничило с открытым вызовом.       — Я хочу услышать это от тебя, а не от стражника, — Один, не желая того, несколько повысил голос, что не ускользнуло от его собеседницы.       — Хорошо. Я приходила к нему только затем, чтобы узнать, раскаивается ли наш сын в содеянном.       — Тебе это удалось? — голос Всеотца вновь приобрёл привычное звучание.       — Да, удалось. Нет, он не раскаялся. И я… — её слова прервались коротким тихим всхлипом, — я не знаю почему.       — Ты, как царица Асгарда, должна понимать, — голос Всеотца звучал тихо и успокаивающе; он потерял свою властность, от которой осталось лишь спокойствие, — что завтра, на суде, мне придется его приговорить или к смерти, или…       — Нет, ты не убьёшь нашего сына! Я тебе не позволю! — воскликнула Фригг, вздрагивая всем телом. Пряжа, всё ещё находившаяся в её руках, разорвалась из-за неаккуратного движения.       — Или к изгнанию, — Один закончил начатые слова так, будто царица его не прерывала. — Ты знаешь, что это значит. И ты знаешь, что третьего варианта нет: слишком много он натворил, и слишком мало для него наказание тюрьмой.       — Но… Может, если он раскается, его можно будет оставить в Асгарде? — с надеждой в голосе произнесла Фригг. Взгляд её голубых глаз, встретившись со взглядом мужа, тут же, словно испугавшись, отскочил в сторону висящего на стене гобелена, изображающего какой-то важный момент в истории Асгарда, да и всего Иггдрасиля в целом. — Пусть в тюрьме, но в Асгарде, где он будет всегда рядом с нами.       После этих слов в комнате повисло гнетущее молчание, продолжавшееся около минуты. Через некоторое время Один всё же ответил своей жене:       — Во-первых, боюсь, он не раскается. Даже если ему открыто это предложить, обещая смягчение наказания. Ты же понимаешь, что он не захочет «унижаться», а именно так он воспримет это предложение.       — А во-вторых?       — А во-вторых – я просто не могу оставить Локи здесь: Девяти Мирам сейчас, как никогда прежде, нужен сильный Асгард. А если мы оставим Локи здесь, многие скажут, что Асгард слаб. И его царь слаб, ведь он не может даже избавиться от опаснейшего преступника наших дней, который пытался захватить один мир и уничтожить другой.       — Но ведь он наш сын! Ты не можешь использовать его, как вещь, в своей политике… — голос Фригг, против её воли, звучал тихо и совсем не уверенно.       — Ты прекрасно понимаешь, что я тоже не рад такому исходу. Хотя он и не наш сын, по происхождению, он стал родным нам обоим за эти годы. Но он сам виноват в том, что сотворил, и он сам должен за это ответить.       — Но… Хорошо, ты… наверное, прав — её слова звучали тихо, прерывисто, она уже почти не могла сдерживать слёз. Руки её, ранее занятые пряжей, которая, после того, как порвалась, была отложена на стоящий левее кресла Фригги небольшой столик, теперь не находили себе места и беспокойно блуждали меж складок легкого одеяния богини. — Но… Куда ты собираешься его изгнать?       — Это сложный вопрос… Боюсь, окончательное решение мне не удастся принять никогда. Даже то, что я скажу завтра на суде, вряд ли будет тем решением вопроса, которое необходимо. Однако мне придётся что-то завтра сказать… — Всеотец лгал. Лгал не из прихоти, не ради забавы, он лгал потому, что боялся, что решение, принятое им ещё два дня назад, ударит по царице слишком сильно, и она может этого не перенести. Он понимал также и то, что завтра, на суде, его слова ударят по царице ещё сильнее, но он не мог огорчить её сейчас. К тому же, оставалась маленькая надежда на то, что до суда ему ещё удастся найти лучшее решение. — Но я хочу попросить тебя быть завтра сильной, как никогда. Я не знаю, какое решение мне покажется лучшим во время суда, но, боюсь, ни одно из них не сможет тебя обрадовать. Прости меня…       — Я… Конечно, мой царь. Могу я обратиться к Вам с просьбой, мой царь? — её голос всё ещё был очень тихим, но уже не дрожал и не прерывался. Она стала говорить настолько официозно, насколько это было возможно, демонстрируя тем самым, что она не так слаба, как кажется, и вполне в состоянии себя контролировать. Но с каким же трудом ей это удавалось!..       — Ты, любовь моя, можешь всегда просить меня о чём угодно, и тебе это известно, — Один не стал заострять внимание на той манере, в которой говорила Фригг, однако эта самая манера вовсе не ускользнула от его внимания. Он был зол на себя за то, что повел себя столь некрасиво. «Не хватало ещё рассориться с ней накануне суда, » — промелькнуло у него в голове.       — В таком случае, мой царь, я Вас прошу: изгоняя Локи, подумайте обо мне и не отправляйте его слишком далеко. Дайте мне возможность хоть изредка видеться с ним, молю Вас! — хотя она и продолжала говорить тем же официозным тоном, её голос всё же выдавал её эмоции: она была одновременно и рассержена на мужа за то, что тот воспринимает Локи лишь как вещь, как игрушку в своих политических играх, и испугана, очень испугана за жизнь своего сына, и сильно расстроена, понимая, что вряд ли муж выполнит её просьбу.       — Я… Прости, дорогая, я не могу тебе этого обещать, — Один старался произнести эти слова как можно мягче, но это у него плохо получилось: они прозвучали так, будто это приговор. Всеотец поднялся с кресла, подошел к супруге и хотел поцеловать её руку на прощанье, но она не позволила, отняв свою руку и прошептав:       — Я не смогу тебя простить, как бы мне этого ни хотелось, если по твоей воле я больше никогда не увижу сына.       — Но ты ведь понимаешь, что это вовсе не моя воля, а необходимость. Я действительно сделал для Локи всё, что было в моих силах, но ты сама знаешь, что он никогда не станет принимать мою помощь и сделает всё возможное, чтобы избавиться от неё, — голос Всеотца вновь обрёл свою обычную властность.       Один развернулся и направился к выходу из покоев супруги. У самой двери он обернулся и добавил:       — Сейчас уже поздно, а завтра будет трудный день. Постарайся выспаться, прошу тебя. Доброй ночи.       — Вам тоже, мой царь, — ответила царица, а когда за мужем закрылась дверь, и из-за неё донёсся звук удаляющихся шагов, добавила значительно тише: — Это именно твоя воля. Всё можно решить, и не изгоняя моего сына… слишком далеко. Я никогда не смогу тебе этого простить.       Она хотела встать с кресла, послушаться совета мужа и лечь спать, но не смогла: силы покинули её, и она даже не сумела подняться с места. Фригг просто сидела и ничего не делала. Со стороны могло показаться, что она уснула прямо в кресле, если бы не открытые, ничего вокруг не видящие глаза. Кажется, даже если бы в этот момент начался Рагнарёк, царица этого не заметила бы. Она вновь полностью погрузилась в свои мысли, которые, разумеется, были о Локи.

***

      Тор поднимался по довольно узкой, что не было свойственно для асгардской архитектуры, винтовой лестнице, когда на его пути появилась пара стражников, спускающихся ему навстречу. При виде громовержца они оба прижались к левой стене и вытянулись по стойке «смирно», чтобы тот мог пройти. Тор прошел мимо, не обратив на них ни малейшего внимания: он был занят мыслями о том, что он скажет брату. Но через несколько секунд его осенило, что эти стражники могут идти только от покоев Локи — у них недавно, минут пять назад, должна была быть смена — и что у них можно узнать, во-первых, нет ли посетителей у Локи, а во-вторых, что они знают о том, чем тот занимается. Но момент был уже упущен: стражники ушли уже достаточно далеко, а возвращаться громовержец не хотел — боялся, что его вновь что-то отвлечёт, и он снова не поговорит с братом.        Когда Тор, наконец, добрался до дверей покоев брата, по тому, что стража не стала его останавливать, он понял, что других гостей у Локи в столь поздний час нет. Он коротко, но настойчиво постучал.       — Кто это у нас такой вежливый, что даже к заключенному стучится? — послышался откуда-то из-за двери надменный голос сына Лафея. — Ну проходи, гость, будь как дома! Хотя ты и есть дома, конечно. Когда дверь только приоткрылась, и Локи увидел своего гостя, он продолжил:       — О! Какая честь! Что Вам угодно, Ваша светлость? Проходите, присаживайтесь, располагайтесь.       Тор попытался перебить Локи, пока тот ещё не совсем разошелся:       — Брат, хватит паясничать. Я пришел поговорить…       — Так говори! Только вот, мне не понятно, с кем ты собрался говорить? — ухмыльнулся Локи, перебивая громовержца. Он стоял у двери в спальню, когда появился Тор, а сейчас вернулся к своему креслу и уселся в него, не удосужившись развернуться лицом к гостю. — Или ты забыл, что я кто угодно: ледяной великан, монстр, посмешище, — только не твой брат?       — Ты никогда и ни для кого не был посмешищем!..       — Но монстром-то был точно, — Локи снова перебил Тора, — причем с самого рождения!       — Нет, Локи, ты не был монстром, ты сам им стал, сам…       — «Сам выбрал этот путь» — ты повторяешь за матерью. Только вот его не я выбрал, его за меня выбрали, когда забрали из Йотунхейма.       — Прошу, выслушай меня, брат!       Сын Лафея промолчал, видимо, делая вид, что вопрос Тора его не касается. Громовержец, воспользовавшись передышкой, наконец закрыл дверь и, подойдя к камину, оказался лицом к лицу с Локи. Молчание последнего было расценено Тором как согласие, и он произнес твёрдым, уверенным голосом:       — Локи, я не буду напоминать тебе, что завтра тебя ждёт суд…       — Уже напомнил, — поморщившись, пробурчал сын Лафея себе под нос.       —… но я хочу попросить тебя: раскайся в своих преступлениях. Тогда наш отец…       — Твой отец.       —… будет милостив к тебе. Я, конечно, выступлю в твою защиту…       — Вот спасибо, братец, удружил… — продолжил бормотать Локи.       —… но одного моего слова будет мало. Без твоего раскаяния, наш отец…       — Твой, — уже громче произнёс сын Лафея.       —… как бы он ни хотел тебе помочь, ничего сделать не сможет. Сам понимаешь, ситуация имеет масштаб далеко не одного Асгарда, так что и на суд съедутся зеваки со всего Иггдрасиля. И они все будут ждать от Всеотца сильного, волевого решения. А иначе…       — Да-да, слабый Всеотец, как и слабый Асгард, — лакомый кусок, который захотят откусить многие, — видимо, Локи надоело слушать то, что он не один раз продумал сам. — Только вот мне это не интересно. Это проблемы не мои, а Всеотца.       — Но если ты не раскаешься, отец не сможет смягчить наказание!       — А кто сказал, что мне нужна эта подачка? — выкрикнул Локи, вскакивая с кресла. Чтобы как-то оправдать своё инстинктивное движение, он подошел к книжному шкафу и принялся что-то там искать. — Кто сказал, что мне вообще что-то нужно от Одина или от кого бы то ни было ещё?       — Но брат!..       — Я. Тебе. Не. Брат. — процедил сын Лафея сквозь зубы.       — Все мы: и я, и мать, и отец — считаем тебя родным, любим тебя! И все мы желаем тебе добра, даже несмотря на то, что ты устроил.       — А что? Что я устроил? Я всего лишь пытался быть достойным тебя со всем твоим величием, — Локи достал одну из книг, вернулся к креслу и продолжил уже значительно спокойней. — Ты пришел только за тем, чтобы ещё раз предложить мне раскаяться? В таком случае — ты попытался, не смею тебя более задерживать. И не надо на меня так смотреть: я прекрасно осознаю, что меня ждет, и я к этому готов.       — Локи, одумайся! Ты прекрасно знаешь, что во многом меня превосходишь. Неужели ты не понимаешь, что тебе не нужно никому ничего доказывать? Раскайся, дай Всеотцу шанс оставить тебя дома…       — Нет, Тор, ты неисправим. Я тебе уже всё сказал и своего решения менять не намерен.       — Что ж, брат, я надеялся, что ты поведёшь себя разумнее, — Тор отошел от стены, которую всё это время подпирал, и направился к двери. — Всё же я надеюсь, что ты ещё подумаешь и примешь правильное решение. Прощай, брат.       Когда за громовержцем закрылась дверь, Локи тихо ответил ему: «Прощай, брат…» Он посидел ещё несколько минут, размышляя о том, что не мог ошибиться, что Один не придумает наказания серьезнее тюрьмы. Хотя Тор заметно нервничал, да и что значило его «Дай шанс оставить тебя дома»? Неужели бог обмана что-то упустил в своих расчётах? Потом Локи отвлекся от своих мыслей и, взглянув на книгу, которую держал в руках, громко рассмеялся. У него в руках была книга под названием «Вечный и непреложный закон Асгарда». Именно по этому закону его и будут завтра судить.       Да, суд будет завтра. А сегодня… Хотя минуточку, суд будет уже сегодня. А Локи и не заметил, когда успела миновать полночь. Он поднялся, отложил книгу и направился к спальне. До суда оставалось уже очень мало времени, а выспаться подсудимому было просто необходимо.