Black Black Heart

Гарретт не знает, почему в этот — в первый — раз остаётся до рассвета, почему не рванул в тень, словно очередное порождение Примали, когда первые солнечные лучи стали подкрадываться в окно и от ночного мрака не осталось ни следа. Почему он впервые не поспешил одеться, даже не простившись, покидая того, с кем он разделил столь сокровенное для каждого из них время суток — даже забавно, что понятие «ночной гость» теперь употребляемо к нему в самом банальном безвкусном смысле для всего общества, но для него употребляемо едва ли не впервые. Нет, у мастера-вора и раньше были любовники и любовницы, но никто не удосуживался увидеть его утром после бурной ночи и придыханий, что искусно могли бы задушиться, — и душились, в зависимости от обстоятельств — но по некоторым причинам их было слышно в маленькой комнате наверху в эти сумерки. Усталость и пряная сонливость накатывали тёплыми, ужасающими сердце волнами на их остывающие тела. Остывающие ли? Гарретт оглянулся через плечо, из-за жизненной привычки слегка воровато, и наткнулся взглядом на мощную спину дремлющего — или только притворяющегося? — мужчины. По смуглой коже, казавшейся коричневатой в контрасте с болезненной белой кожицей самого вора, стекали кристально мутные капельки пота, оставлявшие за собой едва заметные влажные дорожки. Они только закончили, на удивление, мастеру-вору толком и не понадобились дополнительные ласки для желанной разрядки. Такое редко бывает. Ему хочется прижаться к этому ночному гостю всем своим телом, почувствовать каждый миллиметр, вздрогнуть от контраста прохладной испарины и тёплой кожи. Скользнуть огрубевшими пальцами по торсу вниз, вырвать из сомкнутых в вечном недовольстве уст утробный стон, заставляющий вздрогнуть Гарретта всем телом от неожиданности — даже если он специально напрягается в ожидании ласкающего слух звука, он всё равно дергается. Он не делает этого. Мастеру-вору хочется заставить колесо Сансары сделать очередной оборот, перевернуть реальность с ног на голову — хотя, если это второй раз, то поставить с головы на ноги обратно? — услышать рваные выдохи королевского ворона и обнаружить в чересчур громком стоне собственный. — Не сегодня, — отвечает сам себе Гарретт, вновь утыкаясь взглядом в стену, но подвигаясь ближе к лорду-защитнику. Не может удержать самодовольного хмыканья, когда их ягодицы соприкасаются, а Корво сдавленно шипит от холода. Будь они другими людьми, Аттано прижал бы вора к себе, согревая в объятиях лучше тонкого истлевшего одеяла. Будь они другими людьми, Гарретт сам бы прижался к бывшему защитнику империи. Может быть, тремя днями раньше они бы так сделали. Но сегодня — ночь откровений. Сколько всего может измениться за целый месяц по отношению к безразличному, незнакомому человеку? Они, естественно, слышали друг про друга и раньше, — мастер-вор и убийца в маске, как их прозвали в народе, увлеклись друг другом еще до личной встречи, — но столкнулись обольщение и смерть лишь жалкий месяц назад. Там, на серых крышах Города, где Гарретт чувствует себя в немного большей безопасности, чем на полной пыли и нечистот земле. Ему кажется, что дышать в пепельных небесах, в ядовитом смоге, действительно легче. Он бы приспустил маску для облегчённых вздохов мнимого удовольствия, но что-то подсказывает ему не делать этого. И очень не зря. Спустя фальшивое мгновение его сбивает с ног сама Смерть, прижимая собой к твёрдым кускам черепицы. Смерть рассматривает его сквозь некогда голубые, а теперь, как и всё вокруг, серые линзы. Из искажённого проволокой рта вылетает облачко пара — скоро должен пойти дождь, — и, будь Гарретт чуть менее закалённым человеком, мастер-вор вскрикнул бы. Хоть он и делает это, Смерть всё равно подносит указательный палец к маске, призывая к тишине. При всём устрашающем виде нового старого знакомого это могло сойти за угрозу, но выходит едва ли не мольбой. Гарретт знает, что некоторые вопросы лучше не задавать, особенно с таким грозным собеседником, так и молчит, сбитый с ног, спокойно вглядывающийся в глаза своей Смерти, прижимающей его к отсыревшей черепице. И прав: внизу слышится бег стражников и нетерпеливые вопли. Мастер-вор усмехается: теперь не только его пытаются поймать и повесить на первом же углу этого трижды проклятого города. — Нужно потренироваться не попадаться на глаза, — спокойно даёт совет Гарретт, когда незнакомец соскакивает с него и подает руку. Ситуация едва ли не комичная, вор уже слышит в своей голове голос Бассо, говорящего: «Встретились как-то на крышах Города мастер-вор и Убийца в маске…». «Убийца в маске» лишь кивает и исчезает в лазурном сиянии. Гарретт отскакивает, едва не поскользнувшись на сырой черепице, едва не встретившись с другой своей смертью внизу. Затем что-то заставляет его встать на то место, где стоял незнакомец несколько всё тех же мгновений назад. У вора болит правый глаз, и он готов поклясться своей жизнью, стоящей в приличную сумму монет, что больно ему именно из-за этой неведомой ранее смерти. На другом конце серого мира Корво Аттано задумчиво потирает метку Чужого на тыльной стороне ладони, оглядываясь на застывшего в недоумении вора — Гарретта, если верить расклеенным по всему городу плакатам. Во второй раз они пересекаются тем же днем. Или вечером — в этом разлагающемся живьём городе нельзя понять, какое время суток сейчас. Гарретт пробирается в очередную квартиру, открывая ломиком окно. Кто-то топит свое горе в вине, кто-то — в убийствах, а он — в своём хобби, в своей любимой работе. Ему крайне повезло, что он нашел то, в чём не жаль раствориться без остатка: в драгоценностях и мраке, манящих его всю осознанную живую жизнь. Он замирает на минутку под каменным взглядом в прошлом блестящих на солнце линз. Убийца в маске стоит подле дубового стола, прислонившись к нему поясницей, скрестив руки на груди. Гарретт застывает в напряжённой позе, готовый если не пытаться сбежать через окно, то хотя бы выпрыгнуть в него, разбивая грязное, как и всё в этом мире, стекло. Безумная, плохая идея, учитывая способность нежеланного знакомого к телепортации. Но если ничего другого сделать не суждено, то… — Это твой дом? — задаёт Гарретт вопрос, ответ на который даст незамысловатую подсказку к дальнейшим действиям. Убийца в маске отрицательно качает головой, опустив взгляд вниз. Мастер-вор расслабляется — как непрофессионально — вдвойне. Не знает, от чего больше: от осознания того, что убийца в маске не будет его преследовать наряду со стражей и их псами. Или того, что в Городе появился кто-то интересный. Любопытный для убийцы, не более. Убийцы редко интересуют Гарретта, но иногда он допускает исключения. — Как и со мной, правда? — хитро играет разум с ним, отвечая остервеневшим голосом Эрин. Пронзительным, разочарованным навечно, на грани плача. — Я ведь тоже была интересной для тебя, Гарретт. Он ненавидел, как она произносила его имя. Вечно недовольно, вечно с издевкой, вечно с презрением. Она мертва, — забудь про следы босых ног на палубе корабля во время зари нового дня — но всё так же преследует его. Мертва дважды, трижды похоронена. Воскрешена единожды в его жизни благодаря Бассо, благодаря собственной глупости, нелепой привязанности к истлевшему и просеянному на ветру прошлому, которое мастер-вор страдальчески пытался исправить столько раз. Его имя с её уст звучит рыком дикой кошки, вечно недовольной на жизнь, которой только что наступили на хвост. Гарретт вздрагивает — теряет свое хладнокровие. «Убийца в маске» замечает это, переместив взгляд мертвенно-стеклянных глаз на вора. Когда чужак поворачивает голову — Гарретту чудится скрип металлических шестеренок, — вздрагивает еще раз. Этим взглядом посылаются фальшивые реалии. Под этим взглядом теряется хватка. — Если тебя что-то интересует, — проговаривает Убийца в маске медленно, словно с непривычки, может показаться, что томно и соблазнительно, но отсутствие эмоций на стальное лицо персональной смерти вора. — То ты можешь спросить. Я не кусаюсь. У его эксклюзивной смерти приятный басистый голос. Искажённый тысячей покровов. — Но нападаешь на людей, — Гарретт позволяет себе съязвить. Он привык оценивать людей отборной выдержкой сарказма и колкостей. Мало кто может вытерпеть их. — А потом наваливаешься на невинных воришек во время побега от стражи. — Я не убиваю без надобности, — человек в маске смерти демонстративно хмыкает. Громче, даже с учётом глушения звуков алым бархатом. — …Сказал мне человек, на чьих портретах написано «Убийца в маске». — Люди везде одинаковы. Я не собираюсь отчитываться перед вором. В голосе погибели звучат нотки презрения. Словно этот человек не так давно ловил воров, сажал их за решетку с нескрываемым удовольствием, а теперь… Словно кто-то украл у него что-то крайне важное. Даже убийц нарекли ворами жизни. Гарретт ограничивается лишь драгоценностями. Не прерывая вынужденного разговора, он находит в шкатулке на столе небольшую брошку в виде головы ворона. Мастер-вор позволяет себе в присутствии живого призрака, от которого веет могильным холодом и горечью похоронных колоколов, рассмотреть произведение ювелирного искусства в своих цепких пальцах, прежде чем спрятать желанную находку в карман. Взгляд его личной смерти не выражает ничего. Гарретту хочется спросить о чем-нибудь. Не имя, не откуда он, не памятные даты, не причины становления убийцей. Что-то крайне важное, пряно вертящееся на кончике языка. Что-то крайне важное и абсолютно бесполезное. Мастер-вор прощается и уходит вместе с непроизнесенным ответом на незаданный вопрос. Они забывают про друг друга на целых два заката.