Black Black Heart

Губы у Корво напоминают пыль. Стоит вобрать их чуть больше, или прикусить — и лорд-защитник обязательно рассыплется на миллионы частичек песка. Гарретт никогда не видел не тронутый людьми морской берег, но сомнительные — даже для вора — путешественники в «Хромом Буррике» под догорающую свечу утверждают: это ужасающее, меняющее мировоззрение зрелище. Стоит сводить Корво на пепельную линию берега. Мастер-вор целует губы королевского защитника, желая найти ту грань, где заканчивается настоящий лорд-защитник, когда он начнёт рассыпаться на глазах, стоит чуть отстраниться. Когда вместо живого человеческого лица пред ним будет мраморное изваяние. Прикусить чуть сильнее, скользнуть рукой чуть ниже. Это должно работать, всегда работало с каждым. Но вместо песка на язык вора попадают капли крови. Уста ворона давно обветрились под ночным ветром. Гарретт знает, что его ждёт наказание за подобные вольности. Поэтому он послабляет нажим, практически отстраняясь. Привкус меди приводит в себя. Вор лишь кратко целует в качестве извинения, проводит языком по укушенной губе, стирает остатки языческого напитка, без которого не обойдётся ни один ритуал. Кровь была и будет всегда. Корво приводит в себя отголосок боли. Он беззвучно смеётся, как смеялся бы мертвец, а в глазах его отражаются звёзды. Только так он чувствует себя живым, только боль ещё вызывает эмоции. Сожаление — совсем не то, что он хочет читать в разноцветных глазах.  — Твои губы напоминают морскую воду, — защитник в ответ стирает с лица Гарретта свою блеклую кровь, но палец Корво берут в плен ровные белые зубы. Вот так. Больше нет никаких неискренних извинений, ведь и самой вины больше не существует. Есть только недобрый лазурный огонёк, своеобразное подобие страсти. Более сильное изображение страсти. Подобные чувства он видит в этих же глазах, когда их владелец ворует.  — Знаешь, Корво, ты — самый ценный трофей в моей коллекции, — мастер-вор изучает места прикосновения пальца языком. Имя произносится слишком выразительно, но лишь оттого, что Гарретт не привык произносить имена тех, с кем ему хорошо, вслух. Их свидания начинаются и не кончаются, плавно переходя одно в другое, как и все те дни знакомства и одиночества. Корво больше не нужно прятаться за углами, выучивать привычки Гарретта: его жертва демонстрирует своё изысканное досье сама. Мастер-вор больше не боится своей персональной смерти. Смерть любит его. Раньше преступник добровольно показывал свои умения с опаской, готовый в любой прекрасный миг броситься из окна (благо бесконечные крыши Города соединены меж собой). Он все больше напоминает ворону самодовольного хитрого чёрного кота: порой заигрывается, выпускает длинные когти в своей собственной игре, и Корво оказывается слишком близко к чудовищному орудию. Только у вора вместо изящных коготков не менее острый язык. Гарретт не рискует сравнивать Корво с животными. Аттано — лишь ворон, птица, падальщик. Тот, кто творит историю. Никто. Всё. Лорд-защитник слишком хорошо помнит сказку о чёрном коте. Стоит навредить животному — и оно будет преследовать всю оставшуюся жизнь. Главный герой, рассказчик, автор — как чёрной душе угодно — жив. История не предусматривает вариант, где чувствующий персонаж давно мёртв. Лорд Аттано не хочет ещё одного призрака в своей жизни. Корво боится сказок. Слишком уж они жестокие в его мире. Когда Эмили просила рассказать сказку на сон грядущий, лорд-защитник отнекивался. Он никогда не ссылался на нежный возраст юной будущей императрицы, просто истории с течением реки жизни забываются, в отличие от тёмного прошлого. Мастер-вор показывает в самый тёмный час, как ярко сияет острая грань алмаза. Углы переливаются под светом жизни звёзд, подают сигналы в огнях задутых свечей; Корво и Гарретт — дети разных по оттенку мрака ночей, но каждому комфортнее в горьковатом дыму, свет никогда не примет их правильные ложные формы. Королевский ворон знавал подобные представления мастеров своего коварного дела (воров и ювелиров, конечно же; одни без других жить не могут, создают, чтобы их творения украли). Реальные и фальшивые воспоминания окутывают шаткий разум. Гарретт никогда этого не шептал, но в голове его голос:  — Все эти воспоминания… Отпусти их. Они делают тебя таким слабым. Тонкие бледные губы сомкнуты, будто бы мастер-вор — очередной призрак прошлого. Но лорд-защитник точно не убивал свою бедную сороку: она с грациозностью аристократа сидит на краю крыши. Корво Аттано — сплошные воспоминания. Отчаянное искажение былого регулярно наведывается сквозь сны. Лорд-защитник видит: колыхающегося на воображаемых волнах кита; пороховой дым над дулом пистоля спустя секунду после выстрела; почти коснувшиеся своих беспечных жертв свинцовые пули; вплывающие в бездонное небо канализационные реки, смешанные с кровью; жизнь в блестящих чёрных глазах. В Бездне дает свои первые ростки революция. Скоро бесцветные — лазурные — флаги Бездны окрасятся в чёрный, как и голубое небо. Наихудшие сны — те, в коих ворон имеет власть над своим телом. Живое багровое всегда в руках защитника мерно стучит, указывая наименее смертельный путь. Оно навсегда его, навеки верно — в отличие от тебя, мой дорогой Корво, — выводит из толщи морской воды. В Бездне на губах всегда привкус соли. Лишь остается одна неразрешённая загадка: океанические это воды на иссохших губах или же тлеющая кровь мертвецов. Человечное сердце всегда выводило безопасным путём и лишь однажды предало, когда самым безопасным, (единственным), стал путь смерти. Нужно лишь окрашивать свой клинок и каменную мостовую кровью всех встречных. Всё ниже и ниже, каждая последующая ничего не подозревающая цель — всё сложнее, но все одинаковы, если меч входит в шею. Корво прячет Сердце во внутренний карман плаща, чтобы не занимало нужную для заклинаний руку. Он раз за разом убеждает себя в этом, но ведь на самом деле — чтобы владелица сердца, прекрасная покойница, не видела его позора. В конце пути мертвецов Корво Аттано убивает ту, кого поклялся защищать ценной собственной дешёвой жизни. Глаза цвета зимнего неба шепчут: «Предатель и убийца», — а Защитник Короны лишь цепенеет от зимнего ужаса, весь в остывающей крови. На губах именно этот вкус. Часы бьют полночь.  — Проснись! — рявкает Гарретт, влепив очередную пощёчину. Корво вновь в мире обманчиво живых, на двуспальной, разрушающейся, продавленной кровати.  — Ты кричал, — поясняет сорока, пристально оглядывая свой самый ценный трофей.  — А во сне не мог выронить и звука, — голос Корво — словно карканье ворона на свежей могиле. За каждым нечаянным жестом любви и ненависти сосредоточено следят.  — Я схожу с ума, — лорд Аттано вроде бы спокоен, рассматривает трещины на вековой древесине стены.  — Видимо, это заразно, — краткий нервный смешок вора вынуждает пепельные губы защитника дрогнуть в ухмылке. Мастеру-вору не трудно вырывать лорда-защитника из Бездны, ведь его век сон не касается уже давно. Если они находят обманчивый покой под вечер — утро создано для детей темноты — то только вместе на пару скоротечно-бесконечных часов. Корво Аттано убивает Джессамину Колдуин каждую ночь, пока не обнаруживает себя на хлипком, уставленном цветами подоконнике; Гарретт прячется от созданий Примали, коих с каждым сном всё больше и больше, пока не обнаруживает себя забившимся в угол на другом конце горящего Города. В огне сгнивают изнутри. Дети ночи погибают из-за пресловутой бессонницы. Фальшивые реалии переплетаются с этой разновидностью реальности, волны поднимаются, море бушует, время скоро возьмёт верх. Опиумный мак не помогает, как и последняя склянка вязкого эликсира Соколова. Когда ночью догорает крепость прежнего барона, Гарретт просыпается, чувствуя ледяное касание лезвия к нежной коже ключиц. Измученный, умирающий от горя лорд-защитник готов выполнить очередной контракт цепного убийцы короны. Мужчины не плачут, темнота в очередной раз скрывает их секрет. Корво надавливает на рукоять едва сильнее, этого достаточно: вор под ним дёргается лишь раз, держит своё тело под контролем, позволяет себе кривую ухмылку в сторону. Лорд-защитник видел эту улыбку лишь однажды, в самую тёмную ночь, когда мёртвое чёрное сердце забилось на несколько кратких мгновений вновь. Каждый из них гулял, переполняемый тьмой изнутри. Это была прекрасная ночь. Кромка обжигающе холодного лезвия жадно жмётся к бледной коже, желая напиться пьянящего горячего зелья, как множество раз прежде. На этот раз его угощение обещает отдавать дурманящим маковым привкусом. Воздух вокруг пуст, глубок и мёртв, как солёные глубины потустороннего мира, не выпускающего разум защитника из цепкой хватки. Однако они оба вдруг особенно остро ощущают себя живыми, всего на миг — достаточно, чтобы живым мертвецам, ставшим отражениями призраков собственного прошлого, замереть в изумлении перед посетившим их откровением. Достаточно, чтобы не завершить путь, уже начатый острой сталью, нетерпеливо оставляющей тонкий алый след на серебристой в свете неверной луны коже. Гарретт больше не ощущает стали на горле, тяжёлого тела на бёдрах. Корво нет ни в одном закоулке часовой башни, и лишь последнюю ночь Города разрезают лазурные вспышки переноса. Как бы ни хотелось дышать, всё ещё есть шанс, что кто-то из них не переживёт эту ночь. Сорока не берёт с собой награбленные трофеи, оставляет их для следующего владельца башни, — который вряд ли будет, — лишь прихватывает свой складной лук, чтобы добраться до последнего корабля с алыми парусами, уплывающего из умершего города. Смертельно усталый ворон завершает свой последний шедевр собственной (или всё же чужой?) чёрной венозной кровью. Гарретт прячется в трюме мерно качающегося корабля. Это всё ещё не гарантирует ему безопасности. Те, у кого за спиной призраки прошлого — долго не живут. У мастера-вора их целые сотни.