Black Black Heart

Бездна позволяет собой узнать всё, стоит лишь пожелать. Черноглазый бог чрезвычайно услужлив: верующие в Запреты (параноики) считают, что он заберёт их души, стоит лишь дать заветную обеим сторонам слабину, подножку на краю горной вершины, ультиматум, отказ от которого повлечёт за собой неминуемую очаровательную кончину. Глупцы думают: Чужой будет соблазнять их разум до последнего. Они думают, что их вера достаточно сильна для безопасного душевного убежища. На деле вера настолько искажает, что переворачивает мир с ног на голову (поэтому в Бездне отравленные воды текут в фальшиво хрустальное небо). Вскоре они молятся ради похорон своей души в Бездне, хотя недавно их вера была простой и понятной. Еретики — все те, кто отличен от параноиков — более многогранны. Еретики считают: черноглазый бог отдастся им до последней капли, стоит только развесить его флаги из потрескавшегося окна своего убогого прибежища (у Бездны нет флага, нет монархии и анархии, нет бесполезных войн крови). Еретики посылают друг друга в Бездну, надеясь, что там найдут удивительный покой, которого не знали при жизни. Отправляя в бесконечную пропасть собственноручно, они пряно улыбаются в глаза своей жертве, отчего у оной по спине бегут последние мурашки в её жизни. Высовывая из бренного тела нож, — чтобы всадить через вечную секунду клинок глубже, вырвав из дрожащего от боли рта нечеловеческие стоны, от которых еретики чувствуют единение с Бездной — они поют колыбельные и последние признания в любви. К каждой жертве нужен особый подход. Еретики не нарадуются чуме: костей для колдовских ритуалов целые груды. Бездна позволяет собой узнать всё, стоит лишь пожелать. Корво Аттано узнаёт самые запретные секреты любого человека благодаря трижды проклятой пропасти. — Будь проклята Бездна, — мыслит Корво, сжимая Сердце в своей руке в очередной раз, слыша мёртвый любящий голос. — Будь проклят Чужой, — рявкает Королевский ворон, выходя из очередной дуэли победителем, моментально оказываясь на соседней крыше. Лорд-защитник знает секреты каждого чёрного-чёрного сердца. Помимо одного. Чёрной тени, растворяющейся в темноте столь искусно, что сердце замирает в болезненном трепете. Движения дитя ночи плавны, из ловких серых пальцев выступает мрак — их так же легко представить на собственном горле, как и на очередной сентиментальной картине. Слишком многое хочется узнать об этой тени, но, направляя механическое сердце на Гарретта, до боли сжимая его (и проглатывая комок стекла), Корво Аттано слышит лишь тишину. Разочарование, жаждущее убивать. Корво следит за мастером-вором битый час, изучая, стараясь глазами уловить то, о чём молчит сердце, но не находит ответов. Ему нравится наблюдать за Гарреттом: он вновь чувствует себя защитником, пусть и не вмешивается, когда стража избивает ненасытную сороку (ворон лишь до боли сжимает пальцы на складном клинке). — Еще один стон Гарретта — и я вмешаюсь, — королевский защитник обещает себе каждый раз в час ливневых происшествий, лицезрея сцену уличной передряги. Гарретт сцепляет зубы до скрежета, совершая последние отчаянные рывки. Корво всё так же за ближайшим углом (он не заходит в темноту, тени — прибежище Гарретта), а вор всё так же жив. Грязные тонкие пальцы достают из наручей отмычки. Лорд-защитник испытывает нечто похожее на возбуждение от сего действия — он в огне и сгнивает до самой своей основы. Их третье свидание случается в Часовой башне. Они обмениваются ролями. Вор прячется на виду, лишь по привычке ступает на полусогнутых ногах (поступь тише и быстрее), а Корво прячется под крылом их сводной матери, словно занимая место своего брата по извращенному ремеслу. В тени жарко, опьяняюще загадочно, так, что под металлической маской становится тяжело дышать. Защитник короны скидывает поддельный — настоящий — лик смерти. Их королевство — мир фальши и манипуляций. Корво будто бы упал в Бездну, поддавшись непреодолимой жажде испить отравленных вод. Непривычно холодно, резкие запахи и звуки вызывают головокружение и тошноту. Тиканье часов вынуждает сердце ускориться в такт (громко, информация «тут обитает вор» — будто злая несмешная шутка). Башня воняет пылью и недавним дождем — лорд-защитник уверен: так же пахнет кровь Гарретта, он столько раз шёл по следам прямиком в Бездну за вором, что выучил доступное досье о своей последней жертве. Непривычно быть обычным преступником, а не Убийцей в маске. Он не знает, как стать живым Корво Аттано, как собрать осколки своих личностей и чёрного-чёрного сердца воедино, как различить защитника и цепного душегуба. Не сорваться бы под взором разноцветных глаз, рыщущим по задичавшему лику — щетина превратилась в небольшую бородку. Нестриженые волосы собраны в хвост пунцовой ленточкой, некогда почти что алой, ныне же сокрытой под слоем грязи и засохшей крови. Гарретт знает, чья эта ленточка на самом деле. Эрин выдала на критику сокровенные секреты смерти вора; Эрин вопила об этом пронзительно — не слушать было невозможно. Вор однозначно знает, почему Корво, в точности как он сам, вздрагивает при виде заглавной «Э»; знает, что его судьба еще не определена; знает, кто следил за ним из-за угла эти хмурые деньки. Никто не знает, станут ли теми, кто спасет иль кто нажмёт на спусковой крючок. — Покровы лгут, а мы будем изворачиваться и красть, — шепчет Гарретт, обнажая свое собственное обличие жадной птицы. Откровенность за искренность, улыбка за усмешку, удар за ранение. — С тех пор, как мы ступили на путь в никуда, — Корво выходит из тени под лунные лучи. Защитник на половину головы выше Гарретта, но вглядываются они в друг друга как равные, — мы потеряли шанс совершить последний побег. Обоим больше нечего терять помимо призраков прошлого и чёрных-чёрных сердец друг друга.

Чёрное-чёрное сердце, почему ты предлагаешь больше? Почему ты упрощаешь это, чтобы удовлетвориться?

Губы Гарретта напоминают наркотик. Весьма себе правда: мастер-вор часто употребляет мак. Ядовитый привкус манит, заставляя крепче впиться в опиумные уста, позволить себе больше, не слушать глас рассудка, лишь свое чёрное-чёрное сердце, требующее отгадать загадку его последней жертвы. Мастер-вор со стоном выдыхает, чувствуя крепкие руки с еретическими отметинами на собственных запястьях. Он давно не позволял никому эти вольности. Мастер-вор долгое время убеждал самого себя в собственной асексуальности, но эти доводы кажутся очередной ложью, когда очаровательная погибель вжимает его в жёсткий серый матрас, прерывисто выдыхая в шею. Кровать горько скрипит под ними, умоляя о невозможной пощаде. — Я украду весь твой секс и все твои бриллианты. Корво на подсознании сравнивает их шрамы. Он не глядит на свои (чувствует лёгкую пульсацию на каждом) — лишь на тело вора. Худое, хлипкое, бело-серое, вступающее в контраст с окружающими мрачными цветами, словно единственная свеча в тёмном длинном коридоре, мешающая спокойно идти вперед, посылающая жуткие чудные тени по опаснейшему пути, которую следует затушить. Раствориться в черноте ради удовольствия или скорейшего выхода. Корво устал прятаться в темноте. Ворон прикусывает загривок вора во время входа в неискренне расслабившееся тело. Мастер-вор шипит, прогибаясь в спине как последняя шлюха, напрягаясь. Ловушка захлопывается — теперь защитника не выпустят, пока он не отдаст все свои драгоценности и всю свою близость. Внутри Гарретта прохладно, словно лорд-защитник вбивается не в требующее оргазма тельце, а в спящего бездонным сном человека. Он разгоняет ненужные догадки, обхватив ладонью напряжённое естество вора, вырвав из шершавых уст еще один стон. Королевский ворон намного горячее мастера-вора — Гарретт умудряется сохранять хладнокровие в любых ситуациях, включая жаркую неожиданную близость. Лорд-защитник срывается на рваные движения; с каждым новым толчком пальцы Аттано сжимают достоинство вора крепче у самой головки, не давая закончить раньше, а потом, словно передумывая, он вновь вторит пальцами рывкам внутри. И они находят в самом тёмном углу часовой башни то, что искали: боль и удовольствие в одном. Корво кончает первым, где-то в глубинах податливого запретного тела, срывается на вскрик, заглушая отчаянный голос разума в своей голове. Гарретт — спустя несколько громких нот, когда Аттано позволяет ему запачкать смятые простыни на кровати, послабив хватку ладони. Солёный пот, своя и чужая сперма смешиваются на сбитых одеялах — вор в жизнь не полез бы в такую постель, но обстоятельства требовали. Доверие за доверие, разве нет? Ворон целует Гарретта в мокрую макушку. Что-то это значит для них, для каждого своё, только нет смысла отчаянно пытаться понять значение влажных губ в своих волосах, как и значение всего произошедшего. Мастер-вор лишь подчиняется своим желаниям: изгибается под защитником и находит губы, вкус которых не определишь ни во время первого, ни во время последнего поцелуя. Гарретт не знает, почему в этот — в первый — раз решается остаться до рассвета, почему не рванул в тень, словно очередное порождение Примали, когда первые солнечные лучи стали закрадываться в окно и от ночного мрака постепенно не осталось ни следа. Сегодня — ночь откровений. Давно не знать близости, а затем изведать её с опаснейшим человеком Города — как минимум странно. Вкусить разум Корво, вкусить его секс никак не входило в планы Гарретта. Эрин шептала: «ворон обязательно испьёт кровь воришки». Только вот стоит ли более слушать привидение, за смерть которого он карает сам себя уже давно?.. Лорд-защитник и мастер-вор: каждый из них — последняя попытка спасения друг для друга, хотя под другой луной и солнцем они никогда бы не рискнули зашептать друг другу свою историю. Стоит ли поглощать всех королей и ферзей своей смерти, лишать последних козырей. Каждому уже безразлично, выйдет ли кто из них победителем или проигравшим, они согласны на безвкусную ничью. Вместо ненастоящих голосов они слышат сердцебиение друг друга, стук ливня по сгнивающей крыше и тиканье огромнейшего часового механизма, чье устройство — загадка не меньше новоиспеченного любовника. Эти звуки можно назвать блаженной тишиной. Ворону и сороке хорошо вместе, а большее не волнует. Вор садится на кровати, разглядывая лицо заснувшего ночного гостя. Гарретту вовсе не хочется выгонять Убийцу в маске, он догадывается, что снаружи начинается дождь, а заплутавшей смерти больше некуда идти — вот и позволила себя украсть на один вечер; но и засыпать с этим человеком — хорошо играющим человека — нет желания. Вор тянется к своей небрежно брошенной одежде, но его кисть перехватывают грубые пальцы. — Я не убью тебя, — сухо уведомляет Корво, одумавшись — отпускает руку вора, напоследок нежно скользнув по ладони. — Не сегодня. И не завтра. — Почему ты вовсе решил меня убить? — Гарретт ложится обратно, прижимаясь к сильной спине, лишь чтобы не повышать голос с привычного шепота. — Черноглазый ублюдок пообещал избавить меня и мою семью от мучений в обмен на жизнь человека, которого он выбрал специально для меня. Твою жизнь. — И ты выполнишь свою часть сделки? Лорд-защитник молчит, да и никому из них не нужен ответ. Миру конец, они уже видели его лучшие дни, а ждать грандиозного ужасающего финала нет сил. Вор уже отбывает в царство Морфея, но сквозь заботливую пелену матери-ночи до него доносится хриплый отклик: — Не уверен.