стыд

- Что ты помнишь? Больничные простыни казались Чонгуку такими жесткими, словно его тело было сухой неровной глиной, которую пытались зашкурить наждачной бумагой. Он стал разглядывать все вокруг, в попытках осознать, что превратило его в жалкое подобие на живое существо. На пальцах и под ногтями засохшая кровь уже потемнела, и кто-то своей горячей ладонью накрыл его запястье, словно защищая от тех пугающих мыслей, что пробирались к нему в голову, будто холодная темная вода накрывает тебя волной беспокойства и страха. - Чонгук? Он заглянул в теплые ореховые глаза, которые, как казалось, были ему слишком знакомы. И этот голос, дрожащий и тяжелый; уже когда-то Чонгук слышал свое имя, произнесенное этим голосом, но в этот раз что-то было не так. И еще он был абсолютно уверен в том, что знает человека, который сидел напротив него и ждал ответа на заданный вопроc. - Тэхен… - его собственный голос звучал для него незнакомо, а в голове гудела пустота. В горле пересохло, и Чонгук попытался привстать на кровати, чтобы хотя бы почувствовать боль и перестать переживать, что он не сможет ходить после того, что произошло прошлым вечером. - Тебе нельзя вставать, - в глазах резко потемнело, - не двигайся, Чонгук, - он сполз по простыне в легкое холодное одеяло и прикусил нижнюю губу, чтобы не сойти с ума от боли и не закричать на всю палату, как будто пытаясь убедить его в том, что не все так плохо, как кажется. - Боже, заткнись, - его лучший друг был последним человеком на планете Земля, перед кем он хотел бы выглядеть таким ничтожным, - голова раскалывается. - Скажи мне, что ты помнишь? – Чонгук разглядел в его покрасневших глазах ненависть и понял, зачем ему так необходимо было узнать, что случилось. – Скажи, кто это сделал. В памяти всплывали неприятные картины вчерашнего вечера. Чонгук закрыл глаза и почувствовал легкий теплый ветерок на своих губах. Он забирался под удлиненную курточку защитного цвета и оставлял за собой шлейф приятного покалывания на коже. В тот вечер все было прекрасно. Солнце падало в объятия кораллового неба за горизонт и уносило за собой ощущение усталости от продуктивного учебного дня. Чонгук смеялся вслух от ощущения легкости в груди и тепла, потому что, не смотря на то, что у него уже болела рука от того, как долго он держал трубку телефона возле своего уха, он все равно не хотел останавливать Тэхена. В его мыслях он всегда находил массу абсурдных и в то же время успокаивающих вещей, поэтому разговоры с ним всегда были длинными и, казалось, никогда непрекращающимися. От того, какая сильная связь между этими двумя образовалась за время старшей школы, Чонгук заметил, что помимо этих разговоров не прекращались и взгляды некоторых одноклассников, которые вселяли страх. Чонгук никогда не боялся за себя, потому что он всегда жил по соседству с опасностью и для него эта атмосфера была привычной. Ему было страшно, что кто-то сделает больно Тэхену, и вместе с этим ему было неловко осознавать, что ему есть дело до этого. После того, как последние лучи солнца коснулись горизонта, в груди Чонгука образовалась непонятная тревога и в голове поселились параноидальные мысли, что кто-то буквально ступает по его следам. Его испугали резкие звуки за спиной и он выронил телефон, на мгновение вспомнив о том, что он рассказывал Тэхену как ужасно покрасили лавочки в парке, проходя мимо него минуту назад, и что ему осталось всего ничего до того, как он переступит порог своего дома. Кто-то ударил его по голове чем-то тупым. После этого Чонгук помнил только те моменты, когда он открывал глаза и пытался дать отпор нападавшим. - Их было трое. Вроде бы… - Чонгук моргнул и воспоминания погрузили его во тьму с привкусом крови на губах. Он закрывает глаза и вспоминает сверкающее лезвие короткого ножа. Открывает их и отводит взгляд в сторону, не выдерживая тяжести в глазах Тэхена. Снова закрывает и слышит отчетливо слишком знакомый голос, чувствует под ребрами ядовитую боль. Этот человек не сдерживает своего презрения и выплевывает злобное «педик» в его сторону, пока Чонгук погружается в сон, прижимаясь от боли к траве, бесполезно пытаясь заставить себя встать. Кровь, будто пришивает его к земле и мягкому грунту, не позволяет встать. Не позволяет бороться за свое достоинство. Чонгук считает, что нападать со спины втроем на одного – это низко. - Я больше ничего не помню. – Он говорит это, прокручивая каждую деталь в голове, стараясь вспомнить имя нападавшего, и пытается связать кусочки одного большого пазла, так, словно он слепой. По Тэхену видно, что он явно не верит ему, потому что, кажется, что он пытается в чем-то разобраться. Он устало выдыхает и выходит из палаты, громко хлопнув дверью. Потому что, если бы он остался там вместе с ним, стараясь не прикасаться к нему еще больше, чем положено, стараясь не смотреть на эти отметины и не думать о том, кому принадлежит авторство такой ужасной жестокости, он просто не смог бы выкинуть из головы мысль о том, что Чонгуку прекрасно известно, кто это сделал. На дворе была прохладная осень, касающаяся земли каплями дождя и первыми пожелтевшими листьями. Он потирал опухшие от слез глаза и размышлял о том, как сильно он возмущен тем, что произошло и о том, что у него нет права на то, чтобы требовать от Чонгука банальных объяснений. Бывало иногда, что ему казалось, словно он его вообще не знает, и бывало так, что чувство того, что он знает о нем все на свете, переполняло его ощущением своей значимости и уникальности. С одной стороны он готов был быть у всех на виду со своими чувствами, но с другой стороны ему хотелось превратить эти чувства в пепел и никогда не допускать себе даже мысли о том, что имеет хоть какое-то значение, что у него на душе. Домой он шел, постоянно оборачиваясь, сжимая кулаки в карманах и считая до десяти, чтобы выгнать из головы мысли, кричащие ему о том, что это он во всем виноват. Он всегда пытался брать на себя больше ответственности, чтобы смотреть своему самому злейшему врагу прямо в глаза. Но ему не повезло с тем, что его врагом оказался он сам. В футболе он был нападающим, в классе старался проявлять лидерские качества, быть самым ответственным, брать больше внеклассной работы, вызывался делать проекты сам, а не в группе, до тех пор, пока не познакомился поближе с Чонгуком, который всегда казался самым безответственным и слишком сложным для социальных связей. И Тэхен понял, что такая однозначная репутация аутсайдера была создана другими людьми лишь из-за того, что они не хотели даже попробовать копнуть немного глубже и постараться понять, чего он пытается добиться таким поведением. Чонгук грубил только тогда, когда к нему цеплялись. - Я дома. – Проговаривает почти про себя, потому что уже давно никто не ждет его здесь за обеденным столом. Родители за последние пять лет не научились сдерживать свой эгоизм и ненависть друг к другу за утраченные возможности, поэтому они продолжали ругаться по вечерам по любому гребаному поводу и что самое интересное: Тэхен всегда задавал себе вопросы по типу «с чего все началось?» или «почему они не расстанутся, если они терпеть не могут друг друга?», но никогда не мог найти ответы. Раньше ему было страшно, что все в один миг обрушится, и он всегда считал, что родители не должны этого допустить. Но, взрослея, он понимал, что брак его родителей – это тяжелое бремя для обоих. Он видел, какой несчастной становилась его мама, и чем приходилось жертвовать его отцу ради семьи. И еще один вопрос, который постоянно мелькал в его голове, когда он возвращался домой после школы – а стоит ли это таких жертв? Стоит ли губить свою жизнь из-за чувства ответственности перед детьми и, тем более, из-за давления общества, мнимого чувства долга перед родственниками? Стоит ли чего-то призрачная идея быть кому-то нужным? Тэхен часто винил себя в том, что его семья рушится на глазах, он всегда считал, что обязан был быть своеобразным оберегом родительской любви. Но он никогда не мог повлиять на ход событий, так же, как и в тот вечер, когда Чонгук уронил телефон на землю и кто-то посчитал нормальным выместить неудовлетворенность своей жизнью на ком-то невиновном. Он быстро поднялся по лестнице в ванную комнату и, закрыв дверь на замок, сел, подпирая холодную стенку душевой кабинки спиной, обхватив гудевшие от усталости колени дрожащими руками. Он протянул ладонь к шкафчику, где привычно лежали лезвия и на секунду застыл, пытаясь найти хоть одну причину, чтобы остановиться. Он был подавлен. Единственное, что могло заставить его не делать себе больно, это воспоминание о первой встрече с Чонгуком. Когда он зашел в класс, опоздав на минут пятнадцать, бросил на свою парту потрепанный рюкзак и, прогулявшись к доске, рассказал без запинки стихотворение, которое им задали на тот день. Он сразу захотел подружиться с ним, потому что ему было интересно. Чонгук всегда взывал к себе интерес. За дверью раздался крик мамы, а за тем последовал громкий звук разбивающегося стекла. Он вздрогнул и, проанализировав характер и длительность звука, сделал вывод, что это был дорогой сервант с подарочными хрустальными и фарфоровыми сервизами. Когда-то давно, когда он был еще совсем маленьким, родители его отца подарили им недешевый японский фарфор в качестве официального благословения на счастливую семейную жизнь. Бабушка говорила, что данный сервиз должен помочь сохранить домашний уют и семейное благополучие, а сейчас его тонкие, как крылья бабочки, осколки рассыпались по паркету, словно жемчужное ожерелье, и унесли за собой спокойствие. Тэхен закатал рукава повыше и открыл дверцу шкафчика с мыслью о том, что все-таки это его вина в том, что случилось с Чонгуком. Он мог быть рядом, он мог его защитить. Беда в том, что Чонгук всегда уверен в том, что не нуждается в помощи, а Тэхена это ранит сильнее любого лезвия.