Глава 2: Шёпот запертой двери
14 июня 2023 г., 18:58
Яркий рассвет озарил опушку, но его свет не греет — лишь скользит по поверхности, как чужая ладонь, не решающаяся прикоснуться. Солнце возвещает новый день, но здесь, под сенью деревьев, его благословение бессильно. Земля сплошь покрыта перегноем — чёрной, дышащей массой, в которой что-то шевелится при каждом шаге. Почерневшие листья лежат вперемешку с корнями, будто сплетаясь в паутину. Воздух густ, словно насыщен спорами давно забытой плесени. Ветра нет. Нет даже намёка на дуновение — лишь глухая тишина, которая не приглушает звуки, а поглощает их целиком.
Свет рассвета обманчив. Он не рассеивает тьму, а подчёркивает её, отбрасывая длинные, неестественные тени. Деревья стоят слишком тесно, их стволы перекручены, будто застыли в попытке вырваться. Но куда? Опушка сомкнулась, как ловушка, а небо над поляной, хоть и видимое, кажется плоским — как нарисованное. Мысли путаются, нарастает ощущение, что время здесь течёт иначе. Может, оно вовсе остановилось? Замкнутый круг, из которого нет выхода. Где тот предел, после которого отступление станет спасением? Бездна взывает, маня призрачной надеждой, но что ждёт на её дне — ответ или забвение?
— Как я здесь оказался? — голос юноши дрожал, в нём росла паника.
Он провёл дрожащими пальцами по лицу, будто пытаясь стереть пелену, застилавшую разум. В голове — обрывки воспоминаний, хаотичные вспышки, словно угасающие огни во тьме. Одно слово всплывало с упорством прилива, раз за разом разбиваясь о берег сознания:
— Ар… — эти две буквы сами вырвались из его уст. — Это чьё-то имя? Оно так знакомо. Откуда?.. Точно… кажется, её так звали.
Голос юноши сорвался, став чужим для него самого.
— Чёрт! Как же я хочу вспомнить! Не могу… Голова… сейчас взорвётся!
Он закричал, вложив в крик всю ярость и отчаяние.
— Арса… — прошептали его губы.
Имя обжигало, как раскалённый уголь, оставляя на языке привкус пепла. Почему память отказывалась повиноваться, выдёргивая из тьмы лишь клочья воспоминаний: тень смеха за спиной, холод пальцев, вцепившихся в его руку когда-то, запах полыни в её волосах?
Язык прилип к нёбу, слюна стала густой, как смола, а перед глазами проплыли обрывки лица. В моменте голова начала не просто раскалываться — казалось, череп вот-вот лопнет, выпуская наружу кишащие мысли.
Он рухнул на колени, и земля встретила его жёстким ударом. В ушах глухо гудело, будто колокол, к которому примешивался пронзительный визг ржавых петель. Слышался скрежет, похожий на то, как корабельные канаты впиваются в плоть. Звуки обретали физическую форму, оплетая рёбра и проникая в лёгкие, вытесняя оттуда воздух. Это был не просто шум — казалось, пустота вопила через него. И сквозь весь этот хаос пробивалось…
— Ар…са… — его губы обожгло снова, будто имя было заклятием, а не воспоминанием.
Шум внезапно оборвался, оставив после себя тяжёлую, как вата тишину — тяжёлую и плотную, как вата. Юноша медленно поднял голову, ощущая, как позвонки скрипят, будто не смазанные шестерни. Он оглянулся, но узнал это место с трудом: перед ним была лесная опушка, вернее, её бледное подобие. Землю невозможно было разглядеть — плотный туман, внезапно опустившийся с небес, поглотил всё, оставив лишь размытые силуэты.
Мир лишился звуков, запахов и красок. Всё вокруг превратилось в выцветшую гравюру, где оттенки серого правили миром, стирая границы между небом, землёй и лесом. Туман… висел в воздухе — он полз, обволакивая ноги холодными щупальцами.
Наконец-то обоняние вернулось, принеся с собой тошнотворный коктейль из запахов: прогнившего перегноя и едкой гари. Его тут же скрутил рвотный спазм. В этот момент туман рассеялся, словно его и не было, открыв взору… тренировочный полигон. Тот самый, где из детей, ещё не доросших до учебных парт, лепили «материал». Где вместо букварей вручали оружие, а вместо уроков — боевые сценарии.
Эти снаряды, вкопанные в землю, эти полуразрушенные полосы препятствий, похожие на остовы монстров. Он не помнил, что здесь происходило, но чувствовал нутром: именно здесь он был по-настоящему счастлив. До того мгновения, когда произошёл роковой случай — тот, что разделил его жизнь на «до» и «после». Тот, после которого он навсегда остался с окровавленными ладонями. Боль… Она не просто жила в нём — она грызла, выедая изнутри всё, кроме ярости. Он ненавидел себя. Свои руки, толкнувшие невиновного человека, и не просто человека, а друга. Слёзы, их не стоило скрывать — солёные потоки разъедали лицо, смешиваясь с грязью и потом.
А потом… крик. Не голос — вой, вырвавшийся вместе с клоками воздуха, будто лёгкие вывернули наизнанку. Туман дрогнул. Земля под ногами застыла, будто в ужасе от того, что породила такое отчаяние.
Вытерев слёзы и сжав зубы, он ступил вперёд — и мгновенно погрузился по щиколотку в липкую жижу. Паника заставила дёрнуться назад. Ботинок остался в трясине, бесшумно исчезнув за секунду.
И вдруг страх отступил, сменившись ледяным оцепенением. Он ощутил на себе чей-то пристальный взгляд. Чутьё подсказывало: этот взгляд не сулил опасности. Напротив — в нём скрывалось что-то знакомое, будто невидимые нити связывали его с тем, кто наблюдал. Юноша застыл… И тогда — ветер. Впервые за долгое время воздух дрогнул, наполнившись жизнью. Лёгкий порыв принёс аромат, от которого сердце забилось сильнее. Запах. Он был сладковатым, с нотками мёда, окутывая его, словно приглашая…
Он обернулся. Перед ним возвышалось дерево, будто сошедшее со страниц сказки. Его фиолетово-голубые бутоны переливались, словно сотканные из неба и сумеречного сияния. Каждый цветок напоминал крошечный колокольчик, внутри которого прятались нежные звучащие язычки — стоило ветерку коснуться их, как они начинали тихо звенеть, создавая мелодичный шёпот, похожий на перезвон хрустальных капель. Листья, ажурные и изящные, дрожали при дуновении. Их структура казалась созданной искуснейшим мастером, а лёгкий изумрудный оттенок идеально оттенял сияющую лавандовую россыпь цветов.
Самое волшебное началось, когда дерево ожило. Несколько бутонов, словно подчиняясь незримому ритуалу, отделились от ветвей и закружились в воздухе, подобно фиолетовым снежинкам. Они опускались медленно и украсили макушку юноши, создав живую диадему из лепестков. Сама природа короновала его, признавая его восхищение.
Перед ним раскрывалось зрелище, от которого перехватило дыхание. Он мог поклясться, что никогда не видел ничего прекраснее … но в подсознании образ этого чуда ненароком всплывал. Книги — единственные его спутники в заточении, когда мир для него затихал, а он оставался наедине с чернильными строчками. Он перечитывал их снова и снова, пока слова не въедались в сознание. Особенно те, что тайком были вынесены из архивов Ордена и спрятаны внутри матраса, а позже возвращены без следов пропажи.
Среди них — та самая: потрёпанная, пахнущая плесенью книга с полуразвалившимся переплётом. «Растения Апланского леса». На одной из страниц, испачканной пятнами воска и чернильными кляксами, он когда-то наткнулся на описание. Жакаранда — древо желаний. «…фиалковое сияние в чаще, чьи лепестки звенят, как колокольчики фей… исчезло в год Великой Засухи, унеся с собой благословение леса…» И вот оно здесь… Настоящее… Его лепестки падали ему на ладони, оставляя на коже лёгкое жжение — будто прикосновение магии, забытой миром.
Пальцы Лайнеса, дрожащие от волнения, потянулись к стволу, но замерли в сантиметре от коры, будто боялись осквернить его. И наконец-то осмелились коснуться. Тепло… Он ахнул: под ладонью дерево пульсировало, как настоящее сердце. Каждый удар посылал по волны — то ли крови, то ли чего-то волшебного, что текло вместо соков в этих прожилках.
И тогда… голоса. Сначала шёпот, едва отличимый от звона лепестков. А потом голоса детей прорвались сквозь древесную плоть — не весёлый гомон, а приглушённые крики, полные тоски и ужаса:
— Помоги нам… пожалуйста!
— Здесь темно… так темно…
— Не оставляй нас здесь!
Парень прижался к стволу, и правда обожгла сознание: голоса не были воспоминаниями. Они лились изнутри, будто дерево вобрало в себя каждый крик, всхлип, что когда-то звучал под его кроной. Ветви содрогнулись, и с них дождём посыпались лепестки, превращаясь в фиолетовые слёзы у его ног. Каждый бутон, падая на землю, шептал:
— Освободи нас всех. Дай нам уйти…
Дерево молило о помощи. А потом дерево содрогнулось — будто под корой билось не сердце, а заточённая жизнь, молящая о свободе. Ладонь внезапно прилипла к коре, словно дерево вцепилось в него. Из ствола выступила смола цвета крови. Голоса завопили в унисон:
— Она идёт! Скорее прячьтесь!
Он отдёрнул руку с хрустом отделяющейся кожи и рухнул в ковёр из опавших лепестков. Голоса оборвались, словно невидимая дверь захлопнулась навсегда, и фиолетовые «слёзы» вмиг превратились в обычные лепестки. В ушах ещё звенел детский плач, хотя тишина уже стала абсолютной. Лепестки под его ним истлели в труху, будто дерево лишили магии.
И тут его ослепил яркий блеск. Он зажмурился, а когда открыл глаза, увидел девочку на верхней ветке. Она сидела, свесив ноги в белых чулках. Её воздушное платье с кружевными манжетами колыхалось в такт лёгкому ветру. Одна рука с тонкими, мертвенно-бледными пальцами придерживала ветку, другая медленно расправляла прядь длинных волос. Белых. Не старческой седины, а первозданной белизны, будто сотканных из лунного света. Всё в ней было белым и невесомым — если бы не одно контрастное пятно: играющая зелёными огоньками заколка-бабочка, приковывающая взгляд. Её изумрудные крылья переливались, словно живые, при каждом повороте головы.
Они казались ровесниками, но её улыбка выдавала опыт, несоизмеримый с их общими годами. С взрослой манерностью она закинула ногу на ногу, поправляя складки платья. Её взгляд был настолько пристальным, что казалось, будто она знала его давно. Юноша не мог пошевелиться. Не от страха — от ошеломляющей красоты. Её кожа светилась перламутром, губы были чуть тронуты румянцем, как лепестки чайной розы.
Но больше всего завораживали глаза. Сердце юноши учащённо забилось — перед ним сидела незнакомка, и всё же первая мысль, дикая и необъяснимая, пронзила сознание: Арса? Вряд ли… Девушка на ветвях была слишком взрослой. Его взгляд скользнул к заколке в её волосах — изумрудной бабочке, чьи крылья до сих пор переливались знакомым светом. Где-то он видел этот узор. Не в детстве и не в обрывках прошлого, а после. Чутьё, натянутое как тетива, шептало: спроси — и получишь ответы.
— Привет! Не подскажешь, что это за место? И… мы раньше не встречались? — его голос прозвучал неестественно громко.
Девушка промолчала, только наклонила голову. В этом жесте чувствовалась странная театральность — будто она играла роль слушателя в заученной пьесе.
— Меня зовут Лайнес, а тебя? — он сделал шаг, и ветер внезапно сорвал с дерева дождь лепестков. Фиолетовые пятна закружились между ними, как печать молчания.
Девушка замерла на вершине дерева, неподвижная, как изваяние. Её пальцы впились в кору, но сама она не дрогнула, ни от ветра, ни от его слов. Лайнес чувствовал: это не просто молчание. Это испытание, в котором у него не было ни единого шанса. Её кожа, фарфорово-гладкая, отливала странным перламутром — нездоровым, как у тех, кто никогда не видел солнца. Но это была не болезнь. Ни румянца, ни дрожи, ни тени эмоций. Только натянутая, как маска улыбка. А ещё глаза. Они вобрали в себя ужасы этого места. Пустые, бездонные, они казались дверьми, за которыми — либо ничто, либо слишком много всего. Ему стало дурно: он разглядел в них века одиночества, забытые могилы и нарушенные клятвы.
И тогда — движение. Она медленно приподнялась и вытянула руку. Палец указал туда, где туман сгущался в чернильную пелену. Лайнес проследил за её жестом, будто его взгляд скользил по невидимой нити, уходящей во тьму.
Его зрачки сузились, сердце пропустило удар, а в висках застучало: «Нет. Только не туда. Не сейчас». И тогда вдали проступил силуэт — башня-темница, словно гнилой зуб, вросший в плоть мироздания. Высокая, словно палец мертвеца, вонзившаяся в поднебесье. Её стены, сложенные из чёрного базальта, впитали столько страданий, что камень местами пошёл трещинами. Форма противоестественна: сужаясь кверху, башня скручивалась в спираль, словно некто вытягивал её из земли за вершину, пока камень не застыл в судороге.
Нижняя часть башни слепа — только гладкие стены, отполированные ветром и временем до зеркального блеска, в которых отражались разорванные тучи. Лишь на самом верху, под самым сводом, чернела узкая бойница — единственный глаз, глядящий на эту землю. Вход зиял в основании, как провал. Врата, цвета запёкшейся крови, стояли приоткрытыми ровно настолько, чтобы внушить мысль: «Ты можешь войти, но сможешь ли ты выйти»? Над аркой, почти стёртая дождями, виднелась надпись на забытом языке — не предупреждение, а констатация: «Здесь время умирает» — последнее предостережение для тех, кому суждено отбывать наказание в этом месте.
Холмы за башней, утопавшие в тумане, оставались нетронутыми — не потому что были неприступны, а потому что никто не решался даже приблизиться к этому проклятому месту со зловещей темницей.
Темница стояла так долго, что даже земля под ней забыла, когда впервые впитала её тень. Веками она перемалывала время, как жернова перемалывают кости, пока от всех камер не осталась лишь последняя. Та, что скрывалась на самом верху этого каменного чудовища. Одиночка. Самое страшное наказание в королевстве, страшнее виселицы и горящих кольев. Ибо знали: смерть — это милосердие по сравнению с этим местом.
Башня не убивала. Она лишь оставляла тело в кромешной тьме, где не было даже крыс для компании. Дыхание становилось пыткой, а мысли — самыми жестокими мучителями. Стены помнили, как узники начинали разговаривать с тенями. И те отвечали…
«Судом признано: убийство по неосторожности», — слова главного распорядителя гулко разнеслись под сводами судилища. Помощник настоятеля развернул пергамент с тяжёлой сургучной печатью и продолжил мерным, безжизненным голосом:
— В силу ребячества и халатности утрачена человеческая жизнь. Установлено — смерть наступила от проникающего ранения грудной клетки острым предметом, которым признана ветвь, торчавшая из земли. Учитывая обстоятельства — малолетний возраст обвиняемого и случайный характер происшествия, — верховный суд постановляет:
— пожизненный запрет на принятие рыцарских и иных почётных титулов;
— ежесуточное заточение в башенной темнице от заката до рассвета;
— допуск к обучению в Святом Ордене с ограничениями: без включения в анналы, без права на командные должности; с обязательством пожизненной службы на передовой.
— Отныне вы, Лайнес, существуете вне скрижалей славы. Путь искупления лежит через кровь и забвение. Приговор исполняется незамедлительно.
Этим поступком Лайнес подписал себе приговор. От заката до рассвета — в каменном чреве башни. Но заточением наказание не ограничилось — в день преступления он лишился памяти. Пришёл в себя он только в зале суда, когда эхо приговора уже врезалось в стены. С тех пор его день начинался с попыток собрать расколовшиеся частички памяти, будто прах сгоревшего письма. Имя своё он помнил, но теперь оно звучало как кличка преступника.
Вспомнить… Как это было? Толчок. Смех, обернувшийся хрустом. Ветка — не просто палка, а копьё судьбы, торчавшее из земли точно в том месте, куда она упала. Её ситцевое платье, всегда такое чистое, будто только что выстиранное в горном ручье — как оно вмиг стало алым. Её глаза — тёмные или карие, всегда бегавшие от любопытства, как они вдруг остановились, отражая небо, которое она больше не видела. «Так ли это было?» — терзался он, вновь и вновь перекручивая тот момент в голове. Но в ответ — лишь пелена, густая, как молочный туман, застилающая всё безнадёжной пустотой.
Но истинный ужас крылся в ином — память украла даже её образ. Ни глаз, ни улыбки… Ни имени… Оно вертелось на языке, цеплялось за край сознания, но… рассыпалось, как и всё остальное. Иногда ночью, в своей камере, он просыпался с уверенностью, что вот-вот поймает его. Но все попытки разбивались о каменный свод.
Родители существовали в его сознании как тени: без лиц и голосов. Лишь факты, которые он собирал по крупицам: отец — рыцарь королевства, некогда стоявший плечом к плечу с Лордом Дэйфом; мать — наставница, учившая в норнах будущих мужей выводить буквы. Они погибли, защищая королевство от оркских набегов, — их жертва даровала сыну место в Святом Ордене.
В один из дней паладин вручил ему наследство, состоявшее из двух предметов. Первый — кулон с миниатюрным замком, что не поддавался без ключа, а его содержимое оставалось загадкой. Кулон помещался в ладони — серебряный овал с выгравированными виньетками, стёршимися от времени. Лайнес знал, что кулон открывается — стоило задеть замок, и тот отзывался тихим щелчком. Но ключа в наследстве не оказалось.
Поднося кулон к свету, он замечал: замочная скважина была неестественно мала, а внутри что-то едва слышно шелестело. Ржавчина уже уничтожила половину инициалов на потускневшей оборотной стороне. Он мог бы попытаться взломать его, но боялся испортить содержимое. А если внутри — что-то, что могло бы пролить свет на прошлое? Лучше носить этот запечатанный груз на шее, пока не придёт время.
Второй — старинная музыкальная шкатулка. Она была маленькой, умещалась в ладони, будто созданная для детских рук. Деревянный корпус, потемневший от времени, украшали резные виноградные лозы — часть из них уже стёрлась от частых прикосновений.
Крышка открывалась с тихим скрипом, обнажая потускневшее зеркальце. Когда Лайнес заводил механизм, шкатулка начинала играть грустную мелодию — ту самую, что, казалось, знала больше, чем он сам. Звуки были хрустальными, но с трещинкой, будто кто-то когда-то уронил её, и теперь одна-две ноты звучали чуть фальшиво.
Засыпая, Лайнес слушал её и представлял себя невольным зрителем, где тени принимали очертания: женщина с пергаментом и мужчины в доспехах. Они приближались друг к другу, начиная кружиться в танце под музыку. Когда мелодия затихала, образы рассыпались, как песок. Оставалось лишь теплое и безликое ощущение. И тогда он засыпал, крепко прижимая шкатулку к груди, словно боялся, что и это последнее воспоминание уйдёт к утру.
Лайнес, стоявший будто вкопанный, начал приходить в себя. Его взгляд, всё ещё полный ужаса, был сосредоточен на башне, а волосы колыхались в порывах внезапно усилившегося ветра. Он снова перевёл внимание на девушку, но та не изменила позы, и рука по-прежнему указывала на башню.
И вот… её ладонь легла на талию, и воздух загудел, закручиваясь в миниатюрный ураган. Бутоны сорвались в бешеном вихре, смешиваясь с обломками веток и кружась в хаотичном танце. А она, девушка — стояла на тонкой ветке, невозмутимая, будто буря была ей нипочём.
Юноша не мог отвести от неё глаз, но ветер рвал его внимание, швыряя в лицо щепки и пыль. Он прикрылся руками, едва удерживая равновесие. Земля дрожала под гневом стихии, и тут — тх! Ветка вонзилась в землю. Вторая ветка, как выпущенная стрела, вонзилась в землю в считанных сантиметрах от его босой ноги — зловещий отголосок той смерти.
— Прости… Пожалуйста, прости меня, — с этими словами он рухнул на колени. Голос дрожал, прерываясь на каждом слове. — Я не помню, как это произошло… знаю — моему поступку нет прощения.
Слёзы катились по его лицу, оставляя мокрые дорожки на пыльной коже. Пальцы судорожно впились в землю, будто он пытался ухватиться за последние крупицы надежды. Грунт под ногтями смешивался со слезами, оставляя тёмные пятна на высохшей траве.
— Столько раз я проклинал себя за то, что сделал… Тот день… он должен был кончиться иначе.
Он замолчал, а потом заговорил шёпотом, не поднимая глаз. Вместо этого взгляд был прикован к земле, где капли слёз впитывались в почву, словно невидимая жертва.
— Сколько молитв я послал… сколько раз просил небеса дать мне шанс извиниться… И вот ты здесь… но мои слова ничего не вернут. Я не прошу простить… Просто… хочу, чтобы ты знала… Я не хотел… Не хотел…
Последние слова утонули в рыдании. Он больше не мог говорить — только шевелил губами без звука, повторяя одно и то же, как заклинание:
— Прости меня… пожалуйста…
И так же внезапно, как началось, представление стихии закончилось. Ветер, ещё недавно ревущий, начал терять силу, словно уставший зверь. Воздух, наполненный лепестками и обломками веток, успокаивался, рассеиваясь в последних порывах.
И тогда она шагнула — легко, без колебаний, словно гравитация не имела над ней власти. Её движение не было прыжком. Это был плавный спуск, будто она ступала по невидимым ступеням, сотканным из воздуха. Подол одежды колыхнулся, как крыло птицы, а босые ноги не коснулись земли — они остановились в сантиметре над ней, будто что-то держало её над землей.
Девушка коснулась пальцами плеча Лайнеса. По его телу пробежала странная дрожь — не холод, а пульсация. Само пространство вокруг её ладони вибрировало. Он почувствовал, как неведомая сила, бережная и осторожная, приподнимает его с колен. Ноги, ещё недавно подкошенные отчаянием, выпрямились сами собой.
Девушка отступила на шаг и улыбнулась с такой теплотой, будто сквозь тучи выглянуло солнце. Затем она совершила изящный поклон, склонив голову, и сделала шаг — прямо на него. Лайнес зажмурился, ожидая столкновения, но вместо этого ощутил лёгкое дуновение, наполненное ароматом лесных трав. Когда он открыл глаза, девушка была уже позади. Не оборачиваясь, она направилась в лес, прямиком к той самой башне. Её силуэт медленно таял в зелёных сумерках, пока не исчез совсем.
Когда Лайнес смог пошевелить пальцами, то сразу ощутил таинственную, сознательную тяжесть. Он разжал их, и сердце замерло — в них лежала заколка в виде бабочки. Тончайшие крылья переливались, будто сотканы из утренней росы и солнечных лучей. Он чувствовал нутром, что эта вещь важна, но почему девушка решила отдать её ему, оставалось загадкой. Лайнес сжал заколку, ощущая, как её контуры впиваются в него, будто он дал обет никогда не отпускать её.
Помимо заколки, на его ноге плотно сидел ботинок, безнадёжно утонувший в трясине. Эти два предмета — ботинок и заколка — были единственными доказательствами того, что он не сошёл с ума. Или наоборот — неопровержимыми уликами его безумия. Отвлекшись, он потерял девушку из виду и, разгневавшись на себя, ринулся в лес, надеясь различить белый блеск её одежды среди деревьев.
Тени сгущались, обволакивая лес сизым маревом, но Лайнес уже не мог остановиться. Внезапно он заметил, как между стволов мелькнул край её платья — это придало ему сил. Ноги вязли во мху, ветки хлестали по лицу, оставляя жгучие полосы. Он бежал, спотыкаясь, с каждым шагом чувствуя, как лес смыкается за спиной, будто пытаясь отрезать путь назад.
— Подожди! — его голос сорвался в шёпот, потерянный в шелесте листвы.
Белый силуэт скользил меж деревьев, всё дальше удаляясь от него, пока окончательно не исчез из виду. Чем глубже Лайнес погружался в лес, тем сильнее становилось ощущение, что он заблудился. Странная тяжесть — не страх, а предчувствие, что он вот-вот столкнётся с чем-то немыслимым.
Он продолжал идти. Ведь там, впереди, таились ответы, которые он так отчаянно искал. Лайнес замедлился, оглядываясь по сторонам. Деревья, ещё недавно такие знакомые, теперь стояли стеной, их ветви сплетались в узор, который он не мог прочесть. «Где же тропа?» — пронеслось в голове. Тропы не было. Вместо неё лишь мох под ногами, мягкий и коварный, поглощающий шаги, словно лес хотел стереть следы его присутствия. Он резко развернулся, пытаясь сориентироваться по солнцу, но небо было затянуто пеленой листвы. «Надо идти в одну сторону», — убеждал он себя. С каждой минутой лес становился всё гуще, а тени — длиннее. Стволы начали сливаться в чёрные полосы, мешая глазу зацепиться за ориентир. Лайнес закусил губу, чувствуя, как струится пот. «Я же только что был здесь… или нет?»
Внезапно он осознал страшную истину: чем отчаяннее пытался найти дорогу, тем глубже забирался. Лес дышал в такт панике. Последнее, что он понял перед тем, как сорвался в бег, — это не он заблудился в лесу, а лес позволил ему заблудиться.
Первые капли дождя упали на землю. А затем — будто кто-то щёлкнул переключателем — погода переменилась в один миг. Лайнес инстинктивно пригнулся, озираясь в поисках укрытия, но было поздно: дождь набирал силу, превращаясь в сплошную водяную стену.
И тогда он почувствовал, как заколка деформируется — не ломается, не рассыпается, а именно тает, теряя форму. Он замер, не веря глазам: тонкий металл, ещё секунду назад такой твёрдый, теперь струился между пальцев. Контуры бабочки расплывались, крылья теряли чёткость, превращаясь в вязкую, дрожащую массу.
— Нет… — прошептал он, подставляя ладони под тающую заколку, но та лишь тянулась за его пальцами, как теплый воск или желе, оставляя на коже серебристые следы.
Чем сильнее он сжимал пустоту, тем больше понимал беспомощность. Когда очередная капля ударила по тыльной стороне ладони, остатки стекли на землю, смешиваясь с лужей под ногами. И тут раздался голос. Он шёл не извне — он струился из воздуха, созданный из шелеста листьев, скрипа сучьев и ропота корней. Голос звучал везде и нигде, обволакивая Лайнеса ледяным туманом.
— Ты… — голос просочился сквозь листву, и ветви вокруг сомкнулись теснее. — Чужой. Ты топчешь мхи. Ты рвёшь паутины. Ты дышишь прохладой. — Слова звучали суровее, чем зимний голод волка.
Наступила пауза — казалось, сам лес затаил дыхание. Впереди тени сгустились, обретая очертания: высокую фигуру с глазами-трещинами, словно расколотая кора.
— Похитил. Взял то, что тебе не принадлежит — голос стал резким, как удар топора. — Говори, зачем ты это сделал. Или твои кости скажут мне правду.
— Я ничего не крал! — выдохнул он, поднимая пустые ладони. — Я просто шёл за … за девушкой. Она исчезла, а я…
Слова застряли в горле. Он сглотнул их и продолжил — сбивчиво, почти по-детски, как перед тем, кто сильнее и старше:
— Я не хотел тревожить ваш лес. Не хотел! Но она… она знает что-то. Что-то важное. А теперь… — его взгляд упал на блестящие следы от заколки на своей руке, — теперь я и сам не понимаю, где кроется правда.
Воздух внезапно перестал дрожать. Даже дождь замер, зависнув в воздухе серебристыми иглами. Голос, ещё недавно ледяной, теперь звучал … разочарованно. Тени шевельнулись, будто лес прищурился.
— Я чувствую в тебе искренность. Ту самую, что отсутствовал в нём… — шёпот листьев на мгновение стал громче, словно вспоминая кого-то. — Ты не тот, кто мне нужен. Ты не он…
Где-то в глубине чащи хрустнула ветка, будто невидимый великан переступил с ноги на ногу. Голос вдруг приблизился, став теплее и опаснее одновременно.
— Сомнение… я чувствую его... Оно живёт глубоко в тебе, как червь в спелом яблоке. Ты ведь… хотел потеряться здесь, не так ли?
Лайнес почувствовал, как под его ступнями зашевелился мох.
— Ты искал в этом лесу не её, а клетку для собственного сердца. Или ты отрицаешь это?
Лайнес вскинул голову, и дождь стекал по его лицу, как слёзы.
— Да! Ты прав… — голос сорвался на хрип. — Я бы отдал всё, чтобы раствориться в глубине этого леса. Чтобы следы заросли мхом, а ветер унёс даже память обо мне. Чтобы больше… — он глубоко вдохнул, будто перед прыжком в пропасть, — чтобы больше никому не навредить.
Руки его сжались и задрожали.
— Но я не могу. Даже если лес станет мне могилой, моё сердце — упрямый камень. Оно тянет меня обратно. К башне. К моему приговору.
Внезапно он рассмеялся — горько и коротко, как треск ломающейся ветви.
— Так что я не могу остаться, уж прости. Я всё равно буду идти, а если лишусь ног, то ползти. Пока дышу. Пока моё сердце бьётся. Пока не услышу, как эхом пронесётся её голос: «Я тебя прощаю».
Лес затих. Даже листья перестали шевелиться, вслушиваясь. А когда голос вернулся, он стал тише — будто лес решил выслушать до конца.
— За всю свою многовековую жизнь не встречал человека, схожего с тобой…
Тени деревьев дрогнули, будто лес приподнял невидимую бровь.
— В твоих словах — правда. Чистая, как родниковая вода. Но… — воздух сгустился вокруг Лайнеса, будто невидимые пальцы пробовали его на ощупь, — где-то прячется ложь.
Где-то в чаще зашуршали листья, словно лес задумался.
— Придёт время, и ты прозреешь. Запомни: зло и добро — не всегда то, чем кажутся, —Голос существа стал ещё тише, словно удалялся. — Моё время … на исходе. Ты был честен со мной. А это… редкость для человека.
Перед Лайнесом зажглось золотистое сияние. Из пустоты соткался светлячок с ладонь величиной — его тело струилось тёплым светом, словно внутри билось крошечное солнце.
— Иди за ним, — прошептало существо, и голос его уже звучал со всех сторон сразу. — Он выведет тебя… куда нужно.
Светлячок дрогнул и поплыл вперёд, оставляя за собой след. Лайнес устремился за ним.
Тернии царапали руки, но он пробивался сквозь них, не сводя глаз с огонька.
— Эй! — крикнул он, пересохшим горлом. — Постой… Кто ты?
Светлячок дрогнул, будто прислушиваясь, но не остановился. Лайнес перешагнул через корень и, не сбавляя темпа, выкрикнул:
— Ты служишь ему? Лесу? Или… — ветка хлестнула по лицу, но он даже не заметил. — Зачем помогаешь мне, если знаешь, что во мне есть ложь?
Тени сгущались. Вдалеке завыл ветер — или что-то другое.
— Что это за место?! — крик вырвался громче, чем он хотел. — Я не… не помню, как сюда попал. Это сон? Или…
Нога провалилась в яму, он упал на колено, но тут же вскочил, не сводя глаз с огонька. Капли пота смешивались с кровью от царапин.
— Ответь же! — в его голосе было больше отчаяния, чем злости.
Светлячок замер, будто наткнулся на невидимую преграду. Его свет дрогнул, затем погас. Лайнес, едва успевший подбежать, остановился. Перед ним земля обрывалась, и он увидел долину. А там, внизу, чернела башня.
И тогда голос пронёсся сквозь мысли — не звук, а само эхо леса, отдающееся в висках:
— Моё имя — Волоус. Я — голос этого леса, его память и его воля. Всё, что дышит под моей сенью, подвластно мне. А ответы на свои вопросы… — голос стал тише, словно лес задумался, — ты должен найти сам.
Светлячок исчез. Башня ждала… Он сделал шаг, затем ещё один, и ещё — пока наконец-то не оказался в нескольких шагах от стен. Чёрный базальт будто дышал, то расширяясь, то сжимаясь в такт его собственному учащённому сердцебиению.
И тогда он заметил его… На выступе, под надписью «Здесь время…» (последнее слово — «умирает» — будто стёрлось само собой, оставив лишь шероховатый след), сидел филин. Он был неестественно крупным, размером с ворона, а его оперение — чёрным, как сажа, сливающимся с камнем. Но больше всего поражали глаза — два жёлтых диска, горящих в полумраке, будто крошечные луны. В его когтях что-то шевелилось. Нечто, что уже не могло быть живым, но ещё не стало мёртвым — застрявшее на пороге, словно его вырвали из круговорота вечности. Длинное, гибкое, покрытое чешуйками, уже потерявшими свой цвет. Кончик этого существа был оторван, будто отгрызен, а на месте, где должна была быть голова, зияла рана, словно разорванная изнутри.
Но Лайнеса тревожило другое: филин смотрел на него, будто ждал. Чем ближе подходил юноша, тем более пугающими становились движения птицы. Сначала её голова дёрнулась вперёд, словно на невидимых нитях, затем повернулась на девяносто градусов, будто шея состояла не из костей, а из перекрученного металла. А когда Лайнес оказался у самого входа, она развернулась — на полные сто восемьдесят градусов. Все птицы сторонились башни, и увидеть филина вблизи было неожиданностью. Лишь изредка кружили вороны, да и те не задерживались, словно чуяли неладное. Но чтобы филин… чтобы он сидел прямо на чёрных плитах — такого не случалось никогда.
Лайнес перестал дышать, проходя мимо. Филин не дёрнулся — лишь огромные жёлтые глаза провожали юношу, будто знали что-то, чего не знал он сам. Предвестник… но чего? Не замечая собственных шагов, он оказался внутри башни. Воздух казался густым, словно столетия пыли и тишины спрессовались в невидимую пелену.
Слева от входа поднималась лестница — не просто путь наверх, а подъём в нечто жуткое. Ступени, вырезанные из того же базальта, что и стены, были отполированы до зеркального блеска бесчисленными шагами. Их узкая ширина вынуждала двигаться осторожно, почти на цыпочках. Перила напоминали окаменевшие потоки лавы с пузырчатой поверхностью. Лестница закручивалась спиралью, и этажи переходили один в другой, лишь прерываясь небольшими площадками через каждые двадцать ступеней.
Справа от входа располагался пост стражи, представляющий собой массивную дубовую стойку. За ней располагалась каменная лестница вниз, в подвальную оружейную — низкий сводчатый зал, где на стенах висели мечи с затупленными клинками, щиты с потёртой кожей и доспехи, хранящие вмятины былых сражений.
На пост заступали по двое: главный стражник и его помощник. Дежурили в две смены — одна пара по чётным дням, другая по нечётным. На поясе главного всегда висела связка из трёх ключей. Первый, от комнаты Лайнеса, ежедневно переходил из рук в руки: утром его забирали, вечером возвращали под росчерк в журнале. Второй, от оружейной, стражник не любил доставать его и использовал лишь для проверки арсенала. Третий ключ, от входа, был не похож на остальные: его головка напоминала оскаленную морду волка, а длинный стержень заканчивался раздвоенным кончиком, как змеиный язык. Кто и зачем сделал его таким — оставалось загадкой.
Правила для стражи были просты: записывать время прихода и ухода Лайнеса и никогда не подниматься выше пятого этажа. Почему? Никто не знал. Но приказы не обсуждают.
Что удивительнее всего, с годами стража прониклась к заключённому симпатией. Лайнес не буянил, не хамил, не пытался сбежать. Он тихо приходил и уходил, будто сам осознавал тяжесть своего преступления. Со временем кивки сменились приветливыми взглядами, а потом разговорами. Стражники начали здороваться — сначала лишь бурча «Добрый день» себе под нос, а потом уже открыто спрашивая, как дела. Иногда они даже делились с ним своим завтраком — куском тёплого хлеба с сыром, — словно забывая, что разговаривают не с соседом, а с убийцей.
Но это было не всё, что встречало гостей на первом этаже. Переступив порог, любой оказывался под королевским взглядом. Прямо напротив входа, во всю стену висела картина — монументальная, как и сам изображённый на ней король. Он восседал на троне, и даже на холсте фигура казалась непомерно суровой. Казалось, края картины вот-вот треснут под тяжестью этого образа.
Жезл в его руке больше напоминал посох могучего мага, чем королевский атрибут. Рубин на его вершине пульсировал кровавым светом, будто в нём билось настоящее сердце. Седая борода, аккуратно подстриженная, как ворох серебряных игл, скрывала один из шрамов. Второй, клеймо войны, будто намекал, что сама смерть когда-то коснулась его и отступила.
Однако самым пугающим были глаза. Даже сквозь краску они пылали. Оранжевые, как расплавленное железо, суженные в щели, они сверлили каждого, кто осмеливался войти. В них не было ни милосердия, ни сомнений — только приказ, выжженный в душу: «Ты здесь по моей воле». А на голове красовалась корона: тёмная бронза, зубцы, как кинжалы, а на них сверкали рубины, сапфиры и изумруды. На самом верху, где сходились дуги, сиял крест.
Глаза короля на портрете встретили Лайнеса тяжёлым взглядом. Он застыл, глядя на картину, и мысли начали тонуть в хаосе. Опушка… Как он там оказался? Девушка — Арса ли она? Почему молчала? А этот хранитель — что у него украли? И Волоус… он впервые слышал это имя. Уверен, нигде о нём не упоминалось.
Лайнес стиснул виски. И вдруг — дрожь. Она началась в груди, переросла в спазмы, и вот уже колени подкашиваются, пальцы цепенеют, а в ушах рёв, как перед бурей. Тишина давила… Он выдохнул и осознал:
— Почему… меня никто не встретил?
Голос отразился от кладки и затерялся в тишине. Пустота на этаже была неестественной — ни шагов, ни скрипа доспехов, ни привычного звона ключей. Только портрет… только взгляд и тишина, густая, как смола. Лишь пыль на стойке, похожая на пепел забытого костра, да свеча с наполовину стёкшим воском.
На улице тьма пожирала свет с ненасытной жадностью — не постепенно, а одним махом, словно небо захлопнули, как книгу. Шорох… Прямо за спиной. Юноша обернулся. Краем глаза он уловил, как что-то за порогом дрогнуло.
— Эрик? Лик? Это вы?
Голос расколол тишину. Ответом был вой ветра, пробирающийся сквозь щели. Юноша выглянул на улицу, но дальше собственного носа разглядеть ничего не смог. И филин исчез — словно растворился вместе с остатками дня.
Он шагнул обратно и замер, прислушиваясь. И тогда он услышал другое. Шаги… где-то выше — на третьем или четвёртом. Размеренные, нарочито громкие и зовущие. Будто кто-то специально давал себя слышать, чтобы Лайнес пошёл следом. Звук манил, и он поддался.
Лестница, ведущая наверх, освещалась на каждом пролёте лишь одним светильником. Их огни мерцали, будто перебегая с этажа на этаж. Одни ещё хранили тепло, другие потухли навеки. Лайнес застыл у подножия, вглядываясь в полосу света, что дрожала на ступенях. Этого мало — слишком мало. Тени сгущались между пролётами, сплетая паутину из мрака. Рука сжала перила, но шаг вперёд так и не сделался.
— Нужен огонь… — прошептал он и отступил к стойке, где лежала свеча — кривая, с оплывшим воском, застывшим, подобно слезе. Фитиль торчал коротким хвостиком. Лайнес взял свечу и поднёс к масляной лампе, что тускло мерцала на краю стойки. Первая попытка: светильник лизнул фитиль, но огня не дал. Вторая — воск зашипел, запахло гарью. И только на третий раз фитиль задымился и вспыхнул. Лайнес обмотал свечу обрывками портянок, когда-то белых, как рыцарские штандарты, а теперь посеревших. Факел вышел неказистым, но свою главную функцию выполнял.
Тень факела заметалась по стенам, когда Лайнес ступил на первую ступеньку. Камень заскрипел под ботинком, этот звук знакомый, почти родной ему. Но уже на третьем шаге эхо вернулось искажённым, будто лестница нарочно коверкала шаги. Трещины, которых раньше не было, теперь казались мелочью на фоне остальных странностей.
Этажи менялись, как страницы испорченного дневника: на втором, где всегда висело четыре светильника, темнели лишь три пустых ниши — четвёртая испарилась. Третий этаж встретил полумраком: из трёх ниш остались только две. И такие несостыковки повторялись на каждом уровне. Когда он проходил мимо лестничных площадок, веками помнившихся серыми, те теперь синели гладкостью — будто их вымыли водой из подземного озера.
Он поднимался выше, стараясь не замечать этих аномалий. Оставив позади четвёртый этаж, Лайнес замер из-за странного предчувствия. Подняв факел над собой, он вгляделся в зыбкий полумрак. И тогда — скрип. Чёткий, металлический, будто ржавые петли двери на десятом этаже вздохнули после долгого сна. Двери его комнаты. Сердце рванулось в горло, с каждым ударом отдаваясь в висках. Он сглотнул ком страха и шагнул дальше, считая:
— Пятый… Шестой… Почти…
Слова падали в тишину, как камни в колодец. Запах внезапно сменился ароматом ладана — будто где-то рядом зажгли погребальные свечи. И тогда… Пламя факела вдруг дрогнуло, словно испугавшись чего-то, и стало стремительно угасать. Оранжевый свет съёжился до жалкого язычка, едва освещающего ступени под ногами. Лайнес прижал факел к груди — и в этот миг тьма поглотила всё.
Однако перед тем, как свет окончательно угас, он всё же успел её заметить. Тень… не просто отсутствие света, а нечто живое, скользнувшее по стене. Она перетекла через перила, извилась вверх, и в тот же миг все светильники на верхних этажах погасли. Будто сама тьма пришла в движение.
Юноша стоял, парализованный ужасом. Рот пересох, язык прилип к нёбу. «Это не может быть реальным», — пронеслось в голове, когда дыхание наконец вернулось. Воображение… Это только моё воображение. Лайнес не верил в призраков. «Мертвые не возвращаются, — твердил он себе, — а уж тем более не бродят по лестницам. Если бы магия могла вдохнуть жизнь в прах, давно бы уже воскресили всех великих королей прошлого». Но он только что видел девушку, скользящую меж деревьев, и её прикосновение было реальным — слишком реальным, чтобы быть иллюзией. И всё же… призраки? Нет. Только не они.
Стоя перед зияющей чернотой лестницы, он впервые усомнился в своей логике. Идти вперёд? В этот густой, почти осязаемый мрак, где каждый шаг отзывался эхом, будто кто-то тут же повторял его за спиной? Лайнес не был трусом — он не раз проходил через тяжёлые тренировки и испытания судьбы, но это… Это было иное.
— Лик! Эрик! Это вы наверху?
Только эхо повторило его вопрос, исказив голос до неузнаваемости. Лайнес сжал в руках то, что осталось от факела, и крикнул громче — может, они просто не расслышали? Но в ответ, лишь скрип ступеней под ногами. И тогда… Что-то мягкое и тёплое шмыгнуло у его ботинка. Сердце ухнуло в пятки, прежде чем разум успел сообразить: не монстр. Всего лишь хомяк — маленький, пушистый комок паники. Зверёк, столкнувшись с его ногой, взмыл в воздух, отчаянно забил лапками и юркнул вниз по лестнице. Пищал, спотыкался, катился кубарем, подпрыгивая на ступенях, словно мячик.
Лайнес недоумённо наблюдал, как пушистая молния исчезает в темноте. «Значит, я не один в этой проклятой башне. Но если даже хомяки тут сходят с ума от страха… может, мне последовать его примеру и вернуться вниз? Надо быть глупцом, чтобы идти в камеру, когда судьба против. Дождусь стражу внизу, нежели буду подниматься наощупь». Он развернулся и направился на первый этаж.
Спустившись вниз в надежде, что кто-то из стражи появится, он стал ждать. Пять минут. Десять. Пятнадцать, если верить внутреннему ощущению времени. И тут он осознал, что кое-что изменилось. Звуки, прежде преследовавшие его, испарились: ни шагов, ни скрипа дверей, ни привычного завывания ветра. Только тишина, давящая, как тяжёлое покрывало.
Лайнес стал осматриваться с методичной тщательностью, будто разгадывая ребус. После странностей наверху: пропавших светильников, треснувших стен, искажённого эха, он ждал подвоха и здесь. Каждая тень не казалась подозрительной. Всё выглядело до боли привычно.
Пол, перила, стойка с пылью — всё осталось на своих местах. Даже картина не изменила угла. Но именно эта пугающая нормальность заставляла сердце биться быстрее, чем любые трещины на стенах.
Отчаявшись, Лайнес опустился на каменный пол, давая отдых уставшим ногам. Он уже почти смирился — никаких странностей. Пока взгляд не остановился на картине. Кронгал, во всём своём величии: гордый, неумолимый, совершенный. Алые и золотые тона портрета плясали в дрожащем свете факелов. Но что-то было не так…
Лайнес подошёл ближе к портрету. Впервые он по-настоящему вгляделся в лицо короля. Глаза — горели изнутри и смотрели сквозь. «Насколько он силён? Сильнейший ли человек в Араане?» — мелькнуло в голове. А если бы он сам носил корону? Что бы изменил? Как долго продержался бы, прежде чем трон поглотил разум? Мысли текли сами, без его воли.
Вдруг его пронзило осознание. Шрам. Тот самый, над левой бровью, полученный в бою. На портрете он был справа. Картина явно лгала.
Лайнес приблизился к портрету, не сводя глаз с королевского лица. Рука сама потянулась к холсту, пальцы дрогнули, коснулись изображённого шрама — и мир перевернулся.
Голоса… Те самые — хрупкие, как лёд под утренним солнцем, те, что звали его из нутра волшебного дерева. Теперь они шуршали прямо за холстом:
— Помоги нам… пожалуйста! — шёпот, похожий на скрип пергамента.
— Здесь темно… так темно… — словно кто-то задыхался в узком ящике.
— Не оставляй нас здесь! — уже вплотную к его уху.
— Темнота, что она скрывает? — прошипел король, шевеля губами, разжёвывая каждое слово. Голос — хриплый, старческий, словно скрип несмазанных ворот.
— Какие секреты хранит? — закончил он.
Холст вздулся, пошёл трещинами и рассыпался на мелкие кусочки, обнажая потайной лаз — узкий, как дымоход, с лестницей, уходящей во тьму. Оттуда исходила чудовищная аура: густая, как смрад, давящая, как последний хрип утопленника. Лайнес, пересилив вонь, протиснулся внутрь и начал спуск. Ступени скрипели под его весом, словно кости в тисках.
Внизу его встретил коридор — длинный, словно глотка хищного зверя. Стены и пол были выложены мрамором, настолько плотным, что звук здесь умирал, не успев родиться. Шаги не оставляли эха, слова терялись, будто их проглатывала тьма. Воздух был тяжелым, пропитанным запахом сырости и чего-то старого, забытого, но не умершего. Коридор вел вниз по наклонной, будто увлекая в самое чрево земли. Чем дальше он шел, тем сильнее сжималось горло, от ощущения, что кто-то незримо наблюдает, притаившись в самом мраке. И вот коридор закончился. Перед ним расступилась небольшая площадка, а справа и слева красовались две двери.
Дверь справа выглядела старой, но не тронутой временем. На её поверхности, чуть выше ручки, прорисовывалась печать — разорванный круг с голодным оскалом внутри. Краска, цвета запёкшейся крови, местами осыпалась, открывая прожилки, похожие на ртуть или застывшие слёзы. Приглядевшись, можно было заметить крохотные отпечатки ладоней, а в узорах древесины — силуэт колыбели с крышкой, раскрытой, как капкан.
Лайнес замер перед дверью, его пальцы уже почти коснулись холодной ручки, но что-то заставило его остановиться. Необъяснимый трепет пробежал по всему телу. Он медленно отвёл руку и повернулся к двери напротив.
Левая дверь выглядела настолько обыденно, что её присутствие здесь не поддавалось логическому объяснению. Она была из добротного дуба, тщательно отшлифованного и покрытого багровым лаком — типичная дверь королевства людей, каких сотни встречались в домах зажиточных горожан. Но что-то в этой простоте казалось неправильным. Слишком уж она была нормальной для места, где даже воздух затаился от скрытой угрозы. Слишком человеческой среди мрака, который, казалось, ненавидел всё живое.
Его ладонь сжала ручку. Металл на ней был холодным, но не мёртвым, словно ждал этого прикосновения. Дверь поддалась беззвучно, без скрипа, без сопротивления, будто её только что смазали. Он открыл её... За дверью оказалась комната — уютная, но странно безличная. Словно её обживали в спешке или готовили для кого-то, кто так и не пришёл. Ни роскоши, ни излишеств, лишь необходимый минимум, расставленный с казённой аккуратностью.
Письменный стол, придвинутый вплотную к стене, был завален потрёпанными книгами. Между стопками бумаг ютились приборы: перьевая ручка, пузырёк с чернилами, шкатулка с едва заметным узором и печать Ордена. Единственным источником света был массивный светильник, отбрасывающий неровные блики на стены. Его пламя мерцало, будто боролось с невидимым сквозняком, но комната при этом оставалась подозрительно освещённой.
У противоположной стены стоял шкаф. На вешалках висели: форменный мундир Ордена с потускневшими нашивками, кожаный доспех для тренировок, несколько простых льняных рубах. Внизу скромно жались пара сапог, стоптанные ботинки и несколько пар сандалий.
И сундук. Окованный железом, с висячим замком — внутри лежали макеты меча и щита. Казалось, он единственный в комнате хранил следы частого использования. Это была его комната… «Как такое возможно?» — пронеслось в голове.
И его кровать… Не заправленная, с помятыми простынями, будто кто-то только что встал с неё. На краю, спиной к нему, сидела она — девочка в белом платье.
Лайнес замер на пороге, пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Комната, пропитанная светом, казалась нереальной, как и она, сидящая на кровати с тем же спокойствием, что и в лесу. «Как ты здесь оказалась? — голос его дрогнул, выдавая смесь гнева и надежды. — Зачем убежала от меня?» Он сделал шаг вперёд, но не притронулся к ней, вспоминая, как её фигура растворилась в нём, как касание прошло сквозь, будто он был призраком, а не она.
— Кто ты такая? — вырвалось у него. — Ты Арса или нет? — Последний вопрос повис.
Девушка повернулась к нему и улыбнулась, но не ответила. Улыбка была не натянутой или фальшивой. В ней светилась радость момента. В её глазах, казалось, плескалось целое море тайн — тех самых, что увлекли его в этот проклятый лес.
Внезапно её руки пришли в движение. Сначала она показала на себя, потом на него, затем развела руки в жесте, словно говорившем: «Нет смерти». Её пальцы — на этот раз совершенно материальные, грубо схватили его за запястье. Лайнес почувствовал дикий жар и покалывание, но не мог отдернуть руку, ошеломлённый тем, как на его коже проявлялся знак. Метка охватила запястье, превратившись в подобие волнистого огня. А после, ладони девушки сложились вокруг его лица, образовав подобие щита.
Белоснежная ткань платья, некогда символ невинности и покоя, была осквернена в одно мгновение. Алое пятно, клейкое и неумолимое, расползалось по ткани, словно ядовитый цветок, раскрывающий свои лепестки с пугающей быстротой. Девушка вздрогнула, тело её обмякло, будто у куклы с перерезанными нитями. Голова запрокинулась, и из приоткрытых губ выплеснулся на подбородок и грудь тёмный, почти чёрный сгусток крови.
Лайнес замер, отказываясь верить глазам. В следующую секунду оцепенение уступило место чистому инстинкту — он рванул к девушке и подхватил её. Внутри всё кричало: «Нет! Что случилось?!» — но голос не вырвался наружу.
Руки действовали сами по себе, поворачивая её хрупкое тело. Взгляд лихорадочно скользнул туда, где ткань пропиталась кровью. Он разорвал подол платья, открывая рану. Та зловеще зияла, словно вторая улыбка.
Раздался резкий звук рвущейся ткани — и вот уже в его руках болтались белые лоскуты, которые он оторвал и судорожно прижимал к ране. Пальцы дрожали от напряжения, но это было бесполезно. Этот разрез был вратами, распахнутыми для смерти.
На губах выступила алая пена, горло захрипело, забилось в судорожном бульканье. Она перестала кашлять — она тонула в собственной крови. Всё это произошло с нечеловеческой быстротой. Ещё миг назад — улыбка, а теперь взгляд, застекленевший и пустой, уставился в потолок. Тело, только что содрогавшееся в агонии, обмякло, став безжизненным. Лайнес всё ещё сжимал в руках бесполезные лоскуты, не в силах поверить в то, что произошло.
Лайнес уложил её тело на кровать и опустился рядом. Тяжесть произошедшего вдавила его в матрас. Мир сузился до комнаты, до девушки на простынях и до гула в голове. Пальцы впились в виски, сжимая череп, будто пытаясь выдавить ответ. Мысли выстраивались в картину. «Почему разрез такой ровный?» — вертелось в голове. Палка, сук — они оставляют рваные раны. Они не режут плоть так…
Логика трещала по швам, и единственной нитью, ведущей к хоть какому-то пониманию, была рана. Сжав зубы, подавив рвущийся наружу крик, Лайнес склонился над девушкой. Его глаза, привыкшие к виду смерти и ран, за считанные секунды подтвердили худшие догадки. Это был не случайный удар. Не след зверя или несчастного случая. Он видел такие раны — длинные, идеально прямые, с ровными, почти оплавленными краями, рассекающие всё на своём пути. Так режет один инструмент — закалённая сталь меча, пущенная в ход рукой мастера. Вопросов не становилось меньше. Их становилось всё больше, и каждый новый был страшнее предыдущего.
Едва отступила первая волна ужаса, едва сознание попыталось осмыслить увиденное, как новая, более немыслимая реальность начала прорастать сквозь стены комнаты. Сначала это было едва заметным движением на периферии зрения — тень, шелохнувшаяся не так, как должна. Затем на бледной штукатурке стены, словно кровавая роса, проступил первый иероглиф. Искривлённый, чуждый, пляшущий в огненном свете лампы. За ним — другой. Они расползались с чумной скоростью, сплетаясь в узор, не поддающийся пониманию.
Стена из твёрдого камня превращалась в живую, испещрённую письменами безумия. И посреди этого хаоса часть стены вздулась, превратившись в два всепоглощающих ока. Они не отражали свет — они пожирали его. Два мёртвых жёлтых диска, лишённых век и ресниц, полных нечеловеческого равнодушия.
А под ними, проступил контур изогнутой, надменной щели, застывшей в гримасе вечной усмешки. Эта щель не шевелилась, но казалось, что вот-вот разорвётся во всесокрушающем хохоте.
Лайнес попытался закричать, взывая к помощи, к реальности, к чему угодно. Но тело сковало параличом — мышцы, ставшие чужими, не повиновались. Из пересохшего горла не вырвалось ни звука, лишь безмолвный стон застрял где-то глубоко внутри.
Его сознание, прикованное к жёлтым глазам, не сразу заметило иное движение. Что-то холодное и живое, похожее на щупальце, обвило его лодыжку, затем другую. Хватка ползла вверх, приковывая к постели. Матрас под ним перестал быть твёрдым, превратившись в трясину. Его поглощали. Мгла под кроватью разверзлась, холодная и бездонная, затягивая в свою утробу. Прямиком во тьму…
***
Лайнес рванулся с постели, будто его дёрнули за невидимую нить. Грудь вздымалась, на лбу и спине выступил липкий холодный пот. Взгляд, острый и испуганный, метнулся к стене — туда, где в кошмаре плясали чудовищные символы и сияли жёлтые глаза. Но стена была пуста. Обыкновенное, заурядное утро пробивалось сквозь ставни бойницы. И осознание: пора собираться в столицу. «Ну и кошмар… Ну и приснится же такое», — выдохнул он, пытаясь загнать обратно в лёгкие сбежавший воздух. Горло пересохло. — «Надо заканчивать читать рассказы перед сном», — отмахнулся он от наваждения, и на его губах дрогнула слабая, нервная усмешка. Это была жалкая попытка убедить себя, прикрыть рациональным объяснением ту бездну первобытного ужаса, что лишь миг назад сжимала его сердце. Окончательно в чувства его привёл властный звон колокола — тот самый, что всегда звонил только для него. Внизу, у подножия башни, его ждала карета. Лайнес схватил вещи и ринулся вниз по ступеням, где у входа его ждали Эрик и Лик. Вид знакомых лиц заставил его выдохнуть с облегчением. Юноша с болезненной остротой осознал, как рад видеть привычную жизнь: лестницу, покрытую пятнами, светильники на местах, а главное — тёплый солнечный свет, лившийся из входной двери. И на этой волне облегчения его сознание, словно нарочно, стёрло одну деталь. Ту самую, что висела напротив входа: пылающую величием картину, на которой король неподвижно восседал на троне. — Лайнес, кучер ждёт. — резко произнёс стражник, выводя его из задумчивости. Мир окончательно вернулся в свои обыденные рамки.
