Глава 4: Горечь Правды
29 июня 2023 г., 19:26
Лайнес толкнул дверцу и вышел на кишащую людьми мостовую. Внизу зияла пропасть рва, наполненного водой. Тёмная, почти чёрная вода отражала небо и громаду крепостных стен. Через эту преграду тянулся широкий подъёмный мост. Толпа гудела и медленно перетекала в ворота подобно единому, многоголовому организму. В этом потоке смешались многие сословия: торговцы с телегами, ремесленники с инструментами и старосты деревень с отчетами. Лайнес продвигался вперёд шаг за шагом, чувствуя на себе взгляды прохожих — любопытные, подозрительные, или просто усталые.
Наконец-то его очередь подошла. У входа в столицу стояли двое стражников в полном обмундировании. Их лица были скрыты за поднятыми забралами шлемов, но взгляд одного из них, холодный и оценивающий, упёрся прямо в Лайнеса.
— Ваш пропуск в столицу? — прогремел его голос, низкий и безразличный, заглушая шум толпы. Это был не вопрос, а требование. Приказ.
Лайнес молча протянул заветный бланк, чувствуя, как на него смотрят все, кто стоит сзади. В этот миг он был не учеником, не воином, а всего лишь строчкой в документе, который решал, достоин ли он переступить порог столицы.
— Проходи, не задерживай очередь, — буркнул стражник, его голос потерял прежнюю грозную ноту, сменившись на усталое равнодушие рутины. И тут же, опустившись до полушёпота, добавил суровое предупреждение: — Сегодня годовщина её величества. Не попадай в неприятности.
После мимолётного диалога юноша сделал шаг вперёд — и мир перевернулся с ног на голову. Оказавшись по ту сторону, он был поглощён не просто городом, а иным измерением, преображённым всеобщим помешательством предпраздничной лихорадки. Градстоун был неузнаваем и поражал воображение даже бывалых жителей, не говоря уже о Лайнесе, чей взгляд пытался охватить всё и сразу.
Первое, что обрушилось на него — это буйство красок. Яркие, кричащие вывески на каждом углу и витрине так и мозолили глаза, споря друг с другом за внимание прохожих. Шёлковые ленты, золотые буквы на лакированных табличках, синие кобальтовые эмали — всё сливалось в ослепительный калейдоскоп, призванный затмить будничную серость. Ещё одним чудом стали светильники. Повсюду между зданиями, подобно струнам незримой арфы, были натянуты верёвки с сотнями уличных фонарей. Они висели ровными рядами, ещё тёмные и безжизненные, но уже полные обещания. Каждый стеклянный шар, каждый металлический каркас ждал своего часа, чтобы с наступлением сумерек загореться и превратить улицы в сияющую реку, в главную сцену чудесного представления.
И главным действом этой суматохи были люди. Все жители, от мала до велика, были охвачены единой целью — блеснуть. Город суетился, подбирая элегантные наряды. В витринах мастерских девушки примеряли воздушные платья, кружась перед зеркалами в облаках кружев и шёлка. У входа в мужские портновские лавки выстроились шумные очереди из тех, кто в последний момент стремился обзавестись парадным мундиром, отполировать пуговицы и подшить воротники.
Где-то вдалеке, за гулом толпы, тонул и вновь взмывал вверх всеобщий смех, взрываясь бурей оваций. Это была заслуга придворных шутов, разыгрывавших спектакли о подвигах короля и его легендарных предков. Яркие наряды, утрированные жесты и пафосные монологи собирали толпы зевак, жаждавших зрелищ.
Город, готовясь к пиршеству, был выметен дочиста — в прямом и переносном смысле. Всякого рода торговцев сомнительным товаром и городских бродяг выставили за ворота, дабы не портили они своим видом торжественный настрой. Но это лишь подстегнуло всеобщее веселье. Кабаки и трактиры, несмотря на ранний час, работали в полную силу, щедро спаивая радостных жителей столицы. Из распахнутых дверей доносился хмельной гомон, звон кружек и залихватские песни. Воздух был сладким от запаха эля и всеобщей, почти осязаемой эйфории.
Эта заразительная атмосфера не могла не затронуть и Лайнеса. Она, как тёплый ветер, проникла ему под кожу, согревая изнутри и прогоняя прочь тень печальных мыслей, что преследовали его с самого утра. Уголки его губ непроизвольно дрогнули в лёгкой улыбке.
Однако, не обращая внимания на всё это буйство красок и звуков, он не сбился с пути. Чётко следуя распорядку, он прокладывал путь сквозь празднующую толпу, направляясь в Королевский квартал. Там у него, по строгому расписанию, предстояла утренняя молитва, а после — долгожданный, наивкуснейший завтрак. Кормили членов Ордена, как и полагалось — не скудно, а с размахом, дабы сила духа подкреплялась силой тела.
Мечтая о сочной рульке и яблочном соке, юноша миновал центральную площадь. Вот он, знакомый поворот, вот и застава… Он был буквально в одном шаге от своего квартала, от места, где царил другой, более строгий порядок. Лайнес шагнул к массивным воротам квартала, где несли караул стражники в сияющих на солнце латах. С вежливой, но немного рассеянной улыбкой он протянул старшему свой заломленный по сгибам пропуск.
— Здравствуйте! — бросил он на ходу и, не дожидаясь ответа, сделал шаг в сторону арки, словно это приветствие автоматически открывало все двери.
Мгновение спустя перед ним с сухим, металлическим лязгом скрестились две алебарды, преградив путь стальными лезвиями.
— В доступе отказано, — раздался из-за стальной маски глухой голос, принадлежавший самому крупному стражнику. — Нет штампа об отсутствии задолженности перед казной королевства.
— Какой штамп? Мне про это никто не говорил. У кого его можно поставить?
Раздражённое фырканье донеслось из-под шлема одного из стражников. Он повернул голову, и даже сквозь прорезь забрала чувствовался взгляд, полный презрения, прежде чем он заговорил:
— Указ от первого числа этого месяца! Или для обучающихся в Ордене законы по-другому писаны? — его голос, и без того грозный, зазвучал с откровенной язвительностью. — Понаберут всяких… В отсутствие главы превратили Орден в хрен знает что, а мы потом мучаемся с вами-болванами. В королевском хранилище печать брать, без неё дальше порога не пройдёшь. Проваливай.
Последние слова прозвучали как окончательный приговор. Алебарды оставались на месте, неподвижные и безжалостные. Лайнес, чувствуя жгучую досаду, отступил, сжимая в руке бесполезный пропуск. Путь в квартал, где его ждала молитва и завтрак, был для него закрыт.
Затянувшаяся перепалка со стражниками поглотила всё внимание Лайнеса. Он был так сконцентрирован на сдерживании гнева и попытках доказать свою правоту, что совсем не заметил, как у него за спиной, словно из самой тени, материализовалась высокая, прямая фигура в длинной, поношенной дорожной накидке и глубоком капюшоне. Незнакомец стоял недвижимо и казалось, что он появился здесь из ниоткуда, нарушив все законы пространства и времени — беззвучный призрак, наблюдающий за разворачивающимся спектаклем.
Лайнес, отступая от поста, по инерции сделал шаг назад и прошёл буквально в паре дюймов от незнакомца. И в тот же миг всё его существо сжалось. Он ощутил исходящую от фигуры чудовищную, подавляющую ауру — не ярости, а чего-то иного, безразличного и всепоглощающего. Это было чувство на уровне инстинктов, заставляющее волосы на руках встать дыбом. Через мгновение на его плече возникла тяжёлая рука в грубой перчатке. Её прикосновение было неоспоримым, и оно заставило Лайнеса застыть на месте.
— Привет, Лайнес. Разве у тебя сейчас не утренняя молитва? — прозвучал спокойный, низкий голос, доносившийся из-под капюшона. Он был лишён всякой эмоции, как гладкая отполированная сталь.
Прежде чем юноша успел что-либо понять или ответить, та же рука, что только что лежала на его плече, уже держала у себя тот самый, только что забракованный пропуск. Движение было столь молниеносным и ловким, что глаз едва успел его уловить.
— Ещё один. Твой штамп? — прорычал, словно разъярённый зверь, всё тот же агрессивный стражник, уже обращаясь к незнакомцу. — Если его нет, то можешь сразу валить в хранилище и не раздражать нас своим присутствием.
Мужчина в капюшоне никак не отреагировал на оскорбления. Он просто молча, с убийственным спокойствием, сделал шаг вперёд, словно не замечая преграды. Две алебарды тут же скрестились перед ним с угрожающим лязгом.
— Это тот же пропуск, что был у того недоноска! — закричал начальник караула. — Ты что, нас за дураков держишь! Ещё шаг, и тебя порубят на фарш, выродок. Раньше я тебя не видел, бродяга. Ну, давай, смелей, уверен, что такая шваль, вроде тебя, и дня на рудниках не продержится.
Тишина, повисшая после этой тирады, была оглушительной. Казалось, сам воздух застыл в ожидании реакции незваного гостя. И тогда из-под капюшона раздался голос. Он был тихим, без единой ноты повышения, но каждый слог в нём отдавался эхом неоспоримой власти. Это были не слова, а приговор.
— Значит, ты решил, — начал он, и слова падали, как отполированные камни, — что я и этот «недоносок» не достойны пройти в Королевский квартал? Решил, что вправе останавливать учеников моего Ордена.
В его интонации не было вопроса. Была констатация чудовищной ошибки, самой страшной в жизни начальника стражи. Последняя фраза прозвучала уже с лёгким, смертельно опасным оттенком любопытства:
— Раз ты такой смелый, может, тебе проявить свои способности на передовой, вместо того чтобы пугать детей у ворот?
И тогда он сбросил капюшон… Это не было резким движением. Это было медленным, обдуманным открытием. Из складок ткани появилось лицо, знакомое каждому. Лицо главы Святого Ордена. Эффект был мгновенным и ошеломляющим. Вся стража, в едином порыве, с грохотом доспехов, рухнула на колени. Головы их были склонены, взоры устремлены в землю. Из гордых воинов они в миг превратились в слуг, ослеплённых внезапным явлением живого воплощения той власти, которой они никогда не постигнут. Лицо начальника стало мертвенно-бледным, а дрожь, пробежавшая по его руке, ясно говорила о том, что он готов был бы провалиться сквозь землю, лишь бы никогда не произносить тех слов, что сказал.
— Лорд Дейф, мы не знали, что это вы! — его слова, путающиеся и торопливые, повисли в воздухе, тут же натыкаясь на ледяную стену молчания. — Простите нас! Нам докладывали, что вы вернётесь лишь после завершения задания, и…
Он не успел договорить. Движение паладина было стремительным и неотвратимым. Его рука в стальной перчатке метнулась вперёд и с силой сомкнулась на горле наглеца. Мощным рывком паладин оторвал его от земли, как пустой мешок, и с глухим стуком прижал к каменной стене. Стражник затрепыхался, его ноги беспомощно забились в воздухе.
Лицо начальника охраны начало багроветь, жилы на лбу и висках налились кровью и выступили наружу. Его глаза, полные животного ужаса, закатились, оставляя в зрачках лишь белые белки. Из перехваченного горла вырывались лишь хриплые, клокочущие звуки. Вся его грозность испарилась, теперь он был просто жалким, задыхающимся существом, беспомощно дрыгающимся в железной хватке. Остальные стражники, всё ещё стоявшие на коленях, не смели пошевелиться, вжав головы в плечи. Они замерли, не смея даже поднять взгляд на разворачивающуюся кару.
— Лорд Дейф, остановитесь, вы же его убьёте! — внезапно в оглушительной тишине прозвучал испуганный, но твёрдый голос Лайнеса.
И этот крик — крик не за себя, а за своего обидчика — словно щёлкнул невидимым выключателем. Ярость в осанке паладина дрогнула. Его плечи напряглись, и на миг в его глазах, пылающих холодным гневом, мелькнуло что-то иное. Словно Лайнес вернул его из мира карающей силы в реальность. Лорд Дейф разжал пальцы, и тело начальника стражи осело на землю, бессильно сползая по стене. Тот, давясь хриплым кашлем и судорожно ловя ртом воздух, смотрел на паладина с животным, первобытным ужасом.
— Ой, и правда, что-то я перестарался, — произнёс Дейф, и в его голосе не было ни угрызений совести, ни злобы. Лишь лёгкое, почти что детское удивление, будто он нечаянно раздавил насекомое, а не был в шаге от того, чтобы прервать чью-то жизнь. На его суровом лице появилась улыбка — странная и обезоруживающая в своей искренности. — Хотел преподать ему урок, а тот чуть не помер… Пойдём, а то опоздаем на утреннюю молитву.
Он повернулся к Лайнесу, словно только что не происходило ничего из ряда вон выходящего. Юноша, находясь под впечатлением от произошедшего, лишь молча кивнул, и они шагнули в проход арки. Никто из стражи более не смел даже поднять на них глаза.
Сердце Лайнеса готово было выпрыгнуть из груди, но теперь не от страха, а от безумной, неудержимой радости. Его учитель, его наставник, живая легенда, чьё отсутствие он так тяжело переживал, шёл сейчас рядом с ним, и мир вновь обрёл свои краски.
Пока они шли по вымощенным гладким камнем улицам квартала, Дейф заговорил. Он не стал расспрашивать о произошедшем у ворот, его вопросы были спокойны и обыденны, словно они виделись только вчера:
— Ну, так как твои успехи за время моего отсутствия? Удар в четверть оборота уже отработал? Или всё ещё машешь мечом, как метлой?
И вот Лайнес, забыв о всей своей былой тоске, с воодушевлением рассказывал о своих тренировках, о сложностях и маленьких победах. Дейф слушал, кивая, и непринуждённо направлял беседу в другое русло, то шутливо сравнивая стили фехтования, то рассказывая случаи из своего задания.
— Помни, Лайнес, — голос паладина внезапно стал серьёзным, хотя лёгкая улыбка всё ещё тронула его губы. — Я учу своих подопечных не просто размахивать клинком. Сила — ничто без чести и верности. Только человек с чистыми намерениями может стать защитником королевства. И никогда не забывай: победить противника, который превосходит тебя физически, всегда можно, проявив смекалку. Остроумие и находчивость — это такое же оружие, как и твой меч. Порой — куда более острое.
Лайнес слушал, впитывая каждое слово, и не заметил, как улицы сменились ещё более величественными фасадами, а впереди, в конце аллеи, показались неприступные стены.
— Ну вот мы и пришли, — констатировал Дейф, и в его глазах мелькнула тёплая, почти отеческая искорка. — Успели.
С первого взгляда Орден мог ввести в заблуждение своей кажущейся скромностью. Он не стремился подавлять масштабами, а наоборот стремился к уединению. Это была частная двухэтажная усадьба, высеченная из светлого камня, чья архитектура дышала строгой и аскетичной мощью: чёткие линии, высокие окна с переплётами и массивные контрфорсы, придававшие всему зданию сходство с неприступной крепостью духа. С плоской крыши возносился к небу единственный шпиль, словно устремлённый ввысь молитвенный клинок, увенчанный знаком святого покровителя.
Всё владение было поделено на две части — внешнюю и внутреннюю. На внешней части кипела жизнь, подчинённая ритму силы, дисциплины и самообладанию. Здесь, при свете солнца, на отведённых площадках, ученики отрабатывали удары на тренировочных манекенах. Считалось, что дневное светило наделяет воинов особой энергией, делая их более выносливыми, а их клинки — более быстрыми и точными. Помимо площадок, здесь выделялись просторные веранды, увитые виноградными лозами и украшенные корзинами со спелыми фруктами, источающими сладкий аромат. Красивые девушки в скромных, но изящных платьях несколько раз за утро с лёгкостью и истинной грацией меняли содержимое этих корзин; их движения были отточенными и элегантными. Каждая из них дорожила своим местом и почётным статусом при Ордене, внося в место ноту живой, почти домашней теплоты.
Во внутренней же части, куда вели массивные дубовые двери, царил иной порядок. Там располагались трапезная, где за общим столом не только обсуждались дела, но и крепло братство за вкусными трапезами; зал заказов, где получали задания и отчитывались о проделанном; перевязочная; почётная доска с именами лучших, чей список еженедельно обновлялся по итогам поединков, и, что немаловажно, комнаты отдыха. Здесь понимали простую истину: отдых — важная часть режима, столь же важная, как и изнурительные тренировки, ибо выносливый дух требует восстановления сил.
Тренировки в Ордене были не просто суровыми — они были ежедневным испытанием на прочность, выжигающим слабость и нерешительность. Каждое утро начиналось с молитвы, а затем переходило в изнурительную работу по отточке навыков. С тяжелыми мечами в руках ученики часами отрабатывали один удар. Руки сбивались в кровь, мышцы горели от боли. Учеников ставили и под палящее солнце, и под ледяной дождь, и заставляли стоять неподвижно, пока их ноги не подкашивались. Они сражались с тремя противниками сразу на скользком от грязи плацу, учась чувствовать пространство спиной и предугадывать удары со всех сторон. Их заставляли бегать в полной амуниции по лестницам, чтобы дыхание срывалось, а сердце готово было выпрыгнуть из груди.
Но истинным испытанием становились показательные бои. Каждую субботу специально отведённый под состязания участок внешнего двора превращался в небольшую арену для учеников. Плац засыпали песком, огораживая его для зрителей — других учеников и наставников. Здесь ученики сходились в поединках на деревянных мечах-спаррингаторах, которые, несмотря на свой материал, могли оставить синяк, сломать ребро или выбить зуб нерасторопному бойцу. Правила были просты: бой вёлся до первой крови, потери оружия, выхода за круг или пока один из бойцов не мог подняться, а единственным запретом были удары ниже пояса и в глаза — всё остальное считалось доблестной уловкой.
Проигравшего ждало наказание, которое било не по телу, а по гордости и заставляло работать ум. Оно было направлено не на унижение, а на развитие качеств настоящего воина: самокритики, стратегического мышления и умения извлекать уроки из своих ошибок. Стоя в центре круга из строгих лиц товарищей и взглядов наставников, он, преодолевая жгучую досаду, громко и чётко анализировал своё поражение: «Я позволил эмоциям взять верх над рассудком и слишком яростно атаковал, открыв свой левый фланг; я не учёл скользкий грунт под ногами и потерял равновесие в решающий момент; я проигнорировал финт противника и попался на уловку, получив удар в незащищённое место».
Этот разбор был не позорным стоянием в углу, а трудным уроком честности перед самим собой. Наставники внимательно слушали, и грамотный, глубокий анализ мог даже вызвать у них уважение. Таким образом поражение превращалось в ценный опыт. Имя проигравших на доске почёта, где вывешивались имена всех членов Ордена, перемещалось в самый низ. Каждый входящий в зал мог видеть, кто в этот раз не смог доказать своё превосходство. Это служило постоянным напоминанием и стимулом на следующей неделе выложиться. Ну и, конечно, десерт… В Ордене питались сытно, но главным удовольствием был вкусный фруктовый пай или сладкая овсяная лепёшка с мёдом, которые выдавались раз в день после ужина. Проигравший должен был лично подойти к победителю и передать ему свою порцию. Это был акт признания превосходства противника.
Внутренний двор Ордена гудел, как улей, в преддверии воскресенья. Все взгляды были прикованы к массивной доске, испещрённой пергаментами с заданиями. Это был не безмолвный стенд, а живой источник заработка и испытаний, где в воскресный день ковались не только монеты, но и репутации. Здесь висели разного рода поручения: от поимки карманных воришек до охраны купеческих караванов, направляющихся через опасные земли. Лорд Дейф, или в его отсутствие — заместители, устанавливал степень опасности каждого задания, помечая их символами: от безобидного зелёного свитка до багрового значка черепа. Негласное правило понимали все: чем опаснее задание, тем больше звонких крон полагалось за его выполнение. Никто не хотел брать лёгкие задания. Мало того, что они сулили жалкие гроши, так еще и уважение наставников и коллег от их выполнения никак не повышалось. Взять «зелёный» свиток значило добровольно признать свою слабость или неумелость. Если к субботнему закату задания оставались без исполнителя, их автоматически переадресовывали в норны.
Как только Дейф прошел внешний и вошёл во внутренний двор, шум у доски заказов мигом прекратился. Первогодки построились в шеренгу и протрубили в свои серебряные трубы. Этот пронзительный звук окончательно прекратил суету. Все в Ордене — от молодых до опытных — замерли, затаив дыхание, чтобы поприветствовать своего лидера. Толпа в мгновенье ока перекрыла центральный проход, образовав живой коридор. И затем воздух взорвался… Искренние овации прокатились по залу Ордена, смешавшись с возгласами приветствия. Все члены Ордена без исключения повернулись к паладину, чтя его не только как предводителя, но и как живую легенду. Его возвращение было своего рода триумфом.
— Лорд Дейф, мы ждали вас. Прошу, пройдёмте за стол, — почтительно, но с лёгкой ноткой подобострастия произнёс один из наставников Ордена, стараясь проложить ему путь сквозь толпу.
Его тут же оттеснил более взрослый коллега, чьи глаза горели обожанием:
— Лорд Дейф, если захочет пройти ко столу, так и сделает без ваших подсказок! — он повернулся к паладину, и его голос зазвучал с почти детским упоением: — Лорд Дейф, расскажите же. Нам всем не терпится услышать, какие поручения короля выполнил наш «Легендарный» глава! Какие битвы выиграны? С какими невзгодами вы столкнулись?
К ним присоединился один из храмовников, стараясь доложить о делах в его отсутствие, дабы показать свою пригодность:
— Лорд Дейф, в ваше отсутствие Святой Орден не бездействовал — он процветал. Больше дюжины способных ребят успешно были зачислены на первый год обучения, — он выпрямил грудь с гордостью, — а отчисленных за всё это время не числится! Дисциплина была безупречной.
И в этот момент внезапный гул, ещё секунду назад наполнявший зал, разом пропал. Словно кто-то выдернул пробку из бочки с шумом. Все взгляды, ещё мгновение назад прикованные к фигуре паладина, синхронно сместились в сторону его спутника. На лицах восторг и любопытство сменились недоумением, а затем и откровенным, неприкрытым неодобрением. Брови поползли вверх, губы сжались в тонкие, недовольные линии. Члены Ордена явно были не в восторге от того, кто шёл бок о бок с их предводителем — того, кого многие здесь считали преступником, пусть и носящим их форму.
Возникла тягостная пауза. Со стороны могло показаться, что те самые оглушительные овации, что гремели секунду назад, предназначались им обоим — и легендарному герою, и его подопечному с тёмным прошлым. Эта мысль, витавшая в воздухе, казалось, оскорбляла собравшихся, заставляя их смотреть на юношу с немым, но красноречивым презрением. Триумфальное возвращение внезапно обрело горький привкус скандала. Вперёд шагнул мужчина средних лет, чья осанка и взгляд выдавали в нём сильного человека. Он был облачён в тяжёлые латы из стали, поверх которых был накинут плащ голубого цвета — цвета верности и духовной чистоты. На груди его кирасы красовался вычеканенный символ — сияющая десница, сжимающая пламенеющий меч, отличительный знак храмовников Святого Ордена. Его лицо, обрамлённое короткой проседью бородой, было искажено.
— Лорд Дейф, — его голос прозвучал чётко. — Почему первым, кто вас встретил, был Лайнес? Чем он добился вашего расположения, что стоит рядом с вами, пока остальные члены Ордена приветствуют вас?
Он сделал паузу, давая своим словам просочиться в сознание собравшихся.
— Я чту и уважаю требования короны, — продолжал он, — но не разделяю такие взгляды. Я категорически против, чтобы заключённые или преступники обучались в Ордене и тем самым оскверняли его своим присутствием. Одна мысль о том, что в наших рядах находится преступник, негативно сказывается на репутации! — он выдохнул, и его взгляд, холодный и непреклонный, скользнул по Лайнесу, прежде чем вернуться к паладину.
Лорд Дейф не двинулся с места. Он выслушал речь, и его собственный взгляд стал тяжёлым, как свинец.
— Каждый из нас в своей жизни совершал ошибки, храмовник Толгар, — голос паладина прозвучал тихо, но с такой волей, что его было слышно в самом дальнем углу зала. — И каждому из нас расплачиваться по-своему. Лайнес — член Ордена, как и остальные, и за свои содеяния отбывает наказание в полной мере, — Дейф сделал крошечную паузу, и в его тишине прозвучала бездна власти. — И то, как и где ему обучаться, решаешь не ты. Или ты считаешь, что твоё мнение может оспорить указы самого короля?
На мгновение Толгару показалось, что температура в зале повысилась на несколько градусов. Вся его уверенность мгновенно испарилась, сменившись ужасом перед тем, что он перешёл черту.
— Нет, что вы! Я не ставлю под сомнение решения короля, прошу меня простить! — его голос сорвался на визгливую, заискивающую ноту. — Я лишь… я лишь хотел высказать общее мнение…
Лорд Дейф не удостоил его больше взглядом. Его глаза медленно обвели собравшихся, а затем остановились на пожилом, седовласом мужчине с умным, спокойным лицом.
— Наставник Стедадол, — обратился к нему паладин, полностью игнорируя смятенного Толгара. — Вы обучали Лайнеса, как я велел, в моё отсутствие?
Старый воин выпрямился, его ответ прозвучал ясно и с безраздельным уважением:
— Да, Лорд Дейф, как вы и просили. Ваше слово — закон для меня. Мальчик обучался наравне с остальными и проявлял себя достойно.
Эти слова, произнесённые авторитетным наставником, повисли в воздухе как окончательный вердикт, ставя жирную точку в унизительном споре.
— Прям как я велел? Хорошо, раз храмовник Толгар решил поднять столь деликатный вопрос, то давайте посмотрим, на что способен заключённый в бою. Как насчет того, чтобы провести поединок?
Каждый слог отдавался эхом. Это предложение застало не только Толгара, но и всех присутствующих врасплох. Оно было настолько неожиданным, настолько дерзким, что на мгновение казалось, что время остановилось. Сотни пар глаз, полных изумления и неверия, уставились на паладина. Они, ожидавшие выговора или, на худой конец, мудрого наставления, и подумать не могли, что их предводитель так легко, почти играючи, решится на проведение поединка. Лорд Дейф, не меняя спокойного выражения лица, будто предлагал чаю напиться, продолжил, его голос был стальным лезвием, обернутым в бархат:
— Если Орден считает, что Лайнес не достоин носить гордое имя члена Ордена, то наверняка один из ваших учеников с лёгкостью одолеет преступника. Что скажете, посмотрим, на что способен мальчишка?
Его взгляд скользнул по ошеломленному лицу храмовника, будто ища подтверждения.
— Так что, ваш ученик, кажется, его зовут Илнай, сможет дать достойный бой Лайнесу? Или же мы больше не вернёмся к этому вопросу?
Вопрос повис в воздухе, став безмолвной проверкой не только для Толгара, но и для всей его праведной уверенности. И прежде чем храмовник сумел собраться с мыслями и найти достойный ответ, его опередили:
— Господин Лорд Дейф! Я с радостью приму бой и покажу преступнику, где его место!
Слова, громкие и звонкие, разрезали напряженную тишину, словно удар клинка. Из толпы, расступившейся перед ним, вышел юноша. Это был Илнай. Его глаза горели яростным, безрассудным огнем юности и жаждой доказать свою преданность идеалам. Он стоял прямо, грудь колесом, взгляд полный решимости был устремлен на главу, а его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, уже чувствуя вес будущего оружия.
Лорд Дейф медленно кивнул, и в уголках его губ заплясали едва уловимые тени улыбки.
— Что ж… — его голос вновь заполнил собою весь зал, возвращая всех к реальности. — Тогда после молитвы встречаемся на заднем дворе, господа, а потом все свободны. И не забывайте, что вас будут ждать на празднике, так что как следует подготовьтесь.
С этими словами, оставив за собой поле, взбудораженное бурей противоречивых эмоций — от возмущения до любопытства и предвкушения зрелища, — он перевел дух всего собрания. Триумфальное возвращение окончательно сменилось предгрозовым ожиданием, в воздухе которого уже явственно пахло сталью. Никто в стенах не мог и предположить, что утро выдастся столь многообещающим. Воздух на заднем дворе, обычно наполненный лишь ровным гулом молитв и монотонным звоном оружия на тренировках, сегодня звенел иным, тревожным и сладким напряжением. Глава Ордена и раньше принимал опрометчивые решения, сводящие с ума своих советников, но не до такой степени!
Все — от зеленых новобранцев до седовласых храмовников — с нетерпением, едва сдерживаемым и прикрытым маской благочестия, ждали предстоящего поединка. Утренняя молитва в святилище прошла на удивление быстро, слова пролетали мимо сознания, уступая место мысленным картинам грядущей схватки.
Лайнес, оказавшись в эпицентре этого шторма, пытался собраться с мыслями. Он замер в центре тренировочной площадки, отрезанный от любопытных глаз лишь воображаемой границей, и яростно рубил деревянным мечом воздух. Юноша атаковал неподвижный манекен, вкладывая в каждый удар всю свою тревогу, горечь и недоумение. Дерево с глухим стуком било по соломенной набивке, но этот звук был ничтожен по сравнению с грохотом вопросов, бушевавших у него в голове.
«Зачем? — билось в такт ударам его сердце. — Зачем ему это представление? Этот цирк на потеху толпе? Может, мне действительно тут не место? — терзался юноша, отрабатывая очередной перехват. — Может, он нашел такой изящный способ окончательно от меня избавиться? Выставить на бой, чтобы меня унизили и изгнали с позором, сохранив лицо?»
Деревянный клинок со свистом рассек воздух.
«Или же… — мелькнула внезапная, обжигающая мысль, заставившая его на мгновение застыть. — Или же он хочет, чтобы я сам преподал урок этим наглецам? Чтобы я заставил их замолчать раз и навсегда?»
Эта двойственность сводила с ума. Он был всего лишь разменной монетой в большой игре, правила которой знал только один человек. И сейчас ему предстояло выйти на арену, не понимая, чего от него ждут — поражения или победы. Ожидание сжимало виски, превращая бой не в испытание силы, а в испытание веры. Веры в себя…
Тем временем Дейф уже во всю следил за дуэлянтами, оценивающе наблюдая, как они разминаются перед боем. Паладин восседал на импровизированном троне под широким полотняным навесом, который поставили для него напротив главного входа. Служанки справились с этой работой стремительно и тихо, пока все были поглощены молитвой. Теперь его владелец мог наслаждаться идеальным, ничем не загороженным обзором всей арены. Само место проведения поединка было подготовлено с ритуальной тщательностью: первогодки разровняли землю, щедро рассыпали песок, поглощающий скольжение и грязь, и торжественно очертили по округу широкую, хорошо заметную черту — священный круг для грядущего действа.
И именно в этот момент его пронзительный, всевидящий взгляд уловил на себе украдкой брошенный, полный смятения взгляд Лайнеса. Дейф не изменился в лице, не сделал громкого жеста. Лишь уголки его глаз слегка сузились, а губы тронула едва уловимая, почти невидимая тень улыбки. Он встретил его взгляд и сделал один лишь раз — короткий, четкий, одобрительный кивок.
Для Лайнеса этого оказалось достаточно. Этот жест, понятный лишь им двоим, ударил по нему с силой электрического разряда. Внутренний шторм из сомнений и страхов разом утих, сметенный одной этой волной уверенности. Версия о желании от него избавиться рассыпалась в прах. Наставник был уверен в нём. Он не был разменной монетой — он был оружием, которое сейчас должны были отточить и показать всем собравшимся. Спина юноши выпрямилась, хват на рукояти деревянного меча стал тверже и увереннее. Гора тревоги с плеч свалилась, уступив место ясности и холодной решимости. Игра началась, и он наконец-то понял свою роль.
Задний двор превратился в точное подобие амфитеатра. Места на балконах, вознёсшихся ярусами, ценились выше всех остальных — они давали безупречный обзор. Они были осаждены и заняты, как только отзвучала финальная нота утренней молитвы. Внизу, за очерченным кругом, толпились те, кому не хватило удачи или проворства, чтобы занять выгодные места. Орден собрался в полном сборе, чтобы стать свидетелями долгожданного акта очищения — изгнания чёрной овцы, чьё присутствие бросало тень на их безупречное, сияющее братство.
Воцарилась трепетная тишина, полная ожидания. И в этот момент Лорд Дейф поднялся со своего места. Он поприветствовал собравшихся широким жестом, затем неторопливо сошёл в центр песчаного круга. Песок глухо хрустнул под его сапогами. Он остановился, и его тихий, уверенный голос, усиленный магией или просто силой воли, прозвучал с предельной ясностью для каждого:
— Лайнес. Илнай. Ко мне.
Дуэлянты двинулись навстречу своему судье. Поравнявшись с паладином, они, будто повинуясь единому порыву, синхронно преклонили колено. Песок мягко принял юношей. Их голоса, сначала робкие, но быстро набирающие силу, слились воедино, произнося клятву — святую речь, что сотни раз звучала под этими сводами:
— Мой щит непробиваем! Мой меч блестит, он свят! Правдивым будет слово, а ложь умрёт, как яд! Нас свет ведёт к победе, в сердцах горит заря! Пред смертью не отступим. Во имя короля!
— Во имя короля!!!
Это был не просто ответ. Это был оглушающий, сокрушительный рёв. Сотни глоток — наставников, храмовников, учеников — выкрикнули священные слова единым, мощным порывом. Клич ударил в каменные стены, отскочил от них и обрушился вниз медным, звенящим гулом, от которого содрогнулся воздух. Это эхо было не просто звуком; оно было материальным проявлением ярости, веры, ожидания и единства, которое на миг связало всех собравшихся, прежде чем бросить двух из них в горнило поединка.
После клятвы паладин первым нарушил повисшую тишину. Его спокойный, но чёткий голос вновь заставил вздрогнуть даже самых невозмутимых зрителей. Слова, обращённые к храмовнику, были отчётливо слышны каждому из собравшихся:
— Храмовник Толгар, — начал он, и его пронзительный взгляд скользнул с деревянных болванок в руках бойцов на самого храмовника, — всю свою историю Орден стремится готовить воспитанников в условиях, максимально приближенных к реальности. Так почему же сегодня, когда решается вопрос об изгнании, в их руках находятся эти палки? Тем более, как мне помнится, за Илнаем закреплены необычные клинки.
Этот вопрос ошарашил храмовника. Он пытался найти возражение, но не нашёл ничего, чтобы мог бы противопоставить воле паладина. Сопротивляться было не только бесполезно, но и опасно. Сжав челюсти и сглотнув ком невысказанных протестов, он одобрительно кивнул и сказал:
— Ваша логика безупречна, глава, — подтвердил Толгар, избегая его взгляда. — Пусть бойцам принесут закреплённое за ними оружие.
Эта фраза обрушилась на толпу, как искра в бочку с порохом. Тишина взорвалась взволнованным гомоном. «Настоящее оружие? Смертоносные клинки?» — пронеслось по рядам. Любопытство сменилось жгучим ажиотажем, а ожидание спортивного зрелища — трепетом перед чем-то гораздо более опасным. Зрители перешёптывались, обменивались взглядами, полными изумления и внезапно вспыхнувшего страха.
Лайнес получил своих верных спутников: длинный, сбалансированный меч с простым крестообразным эфесом — оружие чести, лишённое украшений, но смертоносное в умелых руках, и тяжёлый, прочный, как скала, каплевидный щит. Оружие Илная являло собой полную противоположность: два изогнутых, словно когти хищной птицы, клинка с зубчатыми заточками у острия. Они носили название «Когти Ворона». Это опасное оружие, предназначенное не для фехтования, а для яростного, разрывающего плоть натиска. Даже их блеск был иным — холодным, хищным и безжалостным.
Бойцы заняли свои места, и по едва уловимому кивку Лорда Дейфа поединок начался. Илнай не стал медлить. Словно спущенная с тетивы стрела, он без каких-либо сомнений ринулся вперёд, превратившись в смертоносный вихрь из стали. Его атака была не серией ударов, а сплошным, сокрушающим потоком. Два клинка молотили по щиту Лайнеса с такой яростью и скоростью, что слились в оглушительный, непрерывный грохот.
Лайнес отшатнулся, ошеломлённый этой первобытной яростью. Он вжался в плечи, подставив под удары щит. Каждый удар отзывался в его костях глухим, болезненным гулом, заставляя суставы неметь, а пальцы коченеть. Роясь в глазах у противника, он видел лишь слепую, неумолимую жажду разрушения.
Натиск был настолько яростным и плотным, что не оставлял ни мига на ответ. Лайнесу ничего не оставалось, кроме как отступать, пятясь по сыпучему песку под градом ударов. Он был как корабль в шторм, а его щит — последним парусом, который вот-вот будет разорван в клочья. Юноша мог лишь держать оборону, отчаянно ища в этом стальном урагане хоть малейшую брешь, для единственного, отчаянного контрнаступления. Публика, затаив дыхание, наблюдала, как изгой, прижатый к самому краю круга, медленно, но верно проигрывает под аккомпанемент звенящей стали.
Сражение вышло на яростный, лихорадочный пик и внезапно приобрело неожиданный поворот. Ослеплённый жаждой победы, Илнай слишком увлёкся своими размашистыми, сокрушительными атаками, раскрывшись на мгновение — и этого мига хватило. Стальной клинок Лайнеса метнулся вбок, не для убийства, но для предупреждения. Удар прошёлся в сантиметре от лица, оставив на щеке противника тонкую, алую линию. В наступившей на долю секунды тишине был слышен звон собственной крови в ушах и тихий, красноречивый звук — плюх. Единственная капля упала на песок, впитавшись в него тёмным-красным пятном. Илнай медленно провёл пальцами по порезу, а потом поднял на Лайнеса взгляд. В его глазах погасла всякая бравада, осталось лишь чистое, первобытное бешенство. Жажда мести пылала в нём ярче любого факела.
Слепой ярости не нужна тактика. Со звериным рыком он, не раздумывая, метнул в противника оба своих «Когтя». Первый клинок, описав в воздухе сверкающую дугу, Лайнес сумел отклонить корпусом, почувствовав, как ветер от лезвия опалил его кожу. Второй же пролетел настолько близко к голове, что со свистом срубил несколько волосинок с его прически.
Но это был лишь отвлекающий манёвр. Пока внимание всех было приковано к летящим клинкам, Илнай оттянул ворот рыцарской туники и схватился за небольшой металлический крест, висевший на груди. Его пальцы сжали символ веры с такой силой, что костяшки побелели. Резким движением он дёрнул крест вниз, и тот сорвался с цепи. В тот же миг его тело покрылось пугающим, неестественным свечением. Оно было не благословляющим, а резким и пульсирующим, как отблеск молнии на стали. Воздух вокруг него затрепетал, зарядившись странной энергией. Лайнес, лицезревший такое впервые, отпрянул. Его разум кричал об опасности, о чём-то запретном и чужом, заставляя его выжидать. В сжатых кулаках Илная материализовались два ослепительных клинка из чистейшего света. Они не отражали солнце — они горели своим собственным, нестабильным пламенем, и от них исходило низкое, угрожающее гудение.
С новым кличем, полным мощи и ненависти, Илнай вновь бросился в атаку. И на этот раз Лайнес, повинуясь острому, животному предчувствию, решил блокировать удар не щитом, а своим клинком. Сомнительная мысль пронзила его сознание: энергия такой силы может разорвать щит, но против закалённой магией стали у него, быть может, есть шанс.
Илнай обрушил свой световой клинок в сокрушающем ударе сверху. Лайнес, повинуясь инстинкту, встретил атаку своим стальным мечом, подставив лезвие под ослепительный поток энергии. Раздался не звон металла, а шипящий, зловещий визг, словно раскалённое железо опустили в ледяную воду. Меч Лайнеса соприкоснулся со светящимся лезвием, но вместо того, чтобы остановить его, дал пройти через себя, как нож проходит сквозь масло. Это было не сопротивление, а мгновенное и безмолвное уничтожение. Закалённая сталь, гордость Ордена, не выдержала напора — её просто перерубило надвое.
Верхняя часть клинка с тихим, жалким лязгом отлетела в сторону, упав на песок раскалённым обломком. В руках у Лайнеса остался лишь короткий, бесполезный огрызок, от которого валил едкий дымок. Отшатнувшись, он едва успел увернуться, и в считанных сантиметрах лезвие меча прошло от его плоти, опалив кожу на его груди запахом гари.
От мощи удара и шока Лайнес рухнул наземь. По всем законам чести и правилам ордена поединок следовало остановить, но тишину не разорвал властный голос паладина. Лицо Лорда Дейфа оставалось каменной маской, бесстрастной и непроницаемой. Его молчание было красноречивее любого приказа. Оно говорило о том, что испытание ещё не завершено.
Решение паладина не прекращать бой лишь оскалило зубы в торжествующей ухмылке на лице Илная. Это было именно то, чего он жаждал, — законной возможности добить преступника. Без единого слова, с тихим свистом втянув воздух между зубов, ученик храмовника занёс оба светящихся меча себе за голову, словно скорпион, готовящийся вонзить смертельное жало. Клинки замерли в высшей точке, готовые обрушиться вниз с силой падающей звезды, чтобы разнести щит и того, кто за ним прятался, на куски.
Лайнес, прижатый к земле с обломком меча в руке, видел лишь этот ослепительный венец из света над собой. Инстинкт самосохранения кричал ему одно: подставить щит. Это было жалкое, отчаянное усилие — последний рубеж обороны, попытка продержаться хотя бы секунду, мгновение, ещё один вздох, пока кто-нибудь не опомнится и не прекратит это безумие. Он вжался в плечи, всем телом уходя за спасительную эгиду, зажмурился в предвкушении неминуемого, сокрушительного удара, который должен был смешать его с песком арены. И в кромешной тьме за сомкнутыми веками вдруг вспыхнул свет, но не тот, что исходил от клинков Илная. Это был мягкий, фиолетово-голубой отсвет. Лайнес в недоумении приоткрыл глаза, и дыхание застряло у него в горле.
На внутренней стороне его щита растекалось, росло и расцветало волшебное видение. Там, на стали, проступил знакомый образ. Это была не гравировка и не отблеск — это было чудо, явленное ему в недавнем сне. Жакаранда… То самое дерево из сна. Его бархатистый, испещрённый узорами ствол. Крона, состоящая из мириад лилово-синих колокольчатых цветов, которые словно светились изнутри, источая тихий свет. Каждый лепесток, каждый изгиб ветви был выписан с сюрреалистичной четкостью. Казалось, он вот-вот ощутит тот самый сладковатый, пьянящий аромат, что витал в том сновидении.
Время остановилось. Гул толпы, свист занесённых клинков, собственная боль — всё это ушло в небытие, поглощённое внезапным явлением прекрасного видения. В самый отчаянный миг своей жизни Лайнес оказался под сенью этого дерева. И теперь ему предстояло понять, зачем оно явилось.
Смертоносные клинки обрушились вниз ровно в ту самую секунду, когда Лайнес зафиксировал изображение на внутренней поверхности щита. Казалось, сама судьба свела в одной точке слепую ярость и явленное чудо. Мечи, шипя и искрясь, с лёгкостью вонзились в верхушку щита, прорезая сталь, как раскалённый нож — масло. Но вместо того, чтобы расколоть его, они внезапно встретили непреодолимое сопротивление. Смертоносное движение мечей прервалось в самом центре щита, застыв меж двух расходящихся ветвей чудесного древа.
Клинки застряли намертво, будто их схватила и заковала в каменные тиски сама земля. Илнай, его лицо исказила гримаса ярости и непонимания, изо всех сил потянул оружие на себя. Мускулы на руках вздулись от напряжения, ступни врезались в песок, но ничего не помогало. Мечи не поддавались ни на миллиметр, словно их удерживала невидимая, всесильная длань. Как бы он ни пытался вытащить их — тряся, дёргая, выкручивая — всё было абсолютно безуспешно.
Лайнес не раздумывал ни секунды. Этот дар судьбы, это чудо, явленное на его щите, нельзя было упустить. Собрав всю свою волю в кулак, он совершил единственно возможное в этой ситуации резкое движение — всем телом рванул щит на себя. Это был не просто рывок. Это был взрывной импульс отчаяния, ярости и внезапно вспыхнувшей надежды. Илнай, до этого момента всеми силами тянувший оружие на себя, совершенно не ожидал такого ответного действия. Его собственный вес и инерция, сложившись с мощным движением Лайнеса, сыграли против него. Он грузно полетел вперёд, отчаянно пытаясь удержать равновесие, но его ноги безнадёжно запутались, и юноша с глухим стуком рухнул на песок.
Световые мечи, которые были грозным продолжением рук, вырвались из ослабевшей хватки. Прежде чем толпа успела издать вздох, Лайнес был уже на ногах и перехватывал инициативу. Мгновенье — и он, словно тень, оказался за спиной поверженного врага. Грудь Илная тяжело вздымалась, он попытался подняться, но острая, зубчатая грань обломка меча уже была поднесена к его горлу, прижимаясь к коже и недвусмысленно обещая смерть при малейшем движении.
Завершающим аккордом этой развязки стал щит Лайнеса. Как только клинки оторвались от рук, они тут же испарились. Щит с глухим металлическим лязгом откатился за пределы круга и, перевернувшись в воздухе, рухнул в песок внутренней стороной вниз, намертво скрыв от всех глаз последние следы волшебного видения. И лишь Лайнес один знал, что под тяжестью стали навсегда сокрыто то, что спасло ему жизнь — таинственный образ, исчезнувший теперь без следа. Это падение символично положило конец поединку. Илнай оказался повержен, обезоружен и полностью побеждён, даже не подозревая об истинной причине своего поражения.
Дейф поднялся со своего места и направился на арену. Каждый его шаг по направлению к центру круга был отмерен, весом и значим. Он остановился между двумя юношами: одним — поверженным и униженным в пыли, другим — стоящим на колене с обломком меча, прислонённым к горлу противника.
— Бой окончен, — произнёс судья, и эти слова, прозвучавшие как вердикт, отозвались эхом в гробовой тишине. Его взгляд, холодный и всевидящий, медленным лучом скользнул по Илнаю, а затем устремился на Лайнеса.
— Безоговорочная победа, — продолжил Дейф, чуть повысив голос, чтобы ни у кого не осталось и тени сомнения, — за Лайнесом. Он доказал не только силу своего духа, но и то, что достоин носить цвета Ордена. Его место здесь, — паладин выдержал эффектную паузу, окидывая собравшихся предупреждающим взглядом, — остаётся без изменений. Отныне этот вопрос более не подлежит обсуждению.
Его речь не требовала аплодисментов. Она была констатацией факта. Судьба Лайнеса была решена. Не унизительным изгнанием, а тихим, непоколебимым утверждением его права стоять среди остальных членов Ордена.
Лайнес, всё ещё чувствуя дрожь в коленях, медленно поднялся. Глубоко, с видимым усилием склонив голову в почтительном поклоне перед паладином, он молча принял вердикт. Не глядя на поверженного соперника, он направился через песчаный круг к своему щиту, лежавшему у самой черты.
Когда он поднял щит, на его внутренней поверхности ещё ясно виднелся образ дерева. Но в следующее мгновение волшебное дерево начало увядать на глазах. Сперва с ветвей посыпались сияющие лиловые листья, рассыпаясь на тысячи искр и тая в воздухе, словно снежинки на солнце. Затем и сам силуэт жакаранды стал мерцать, теряя чёткость и плотность, становясь всё более прозрачным. Сквозь него начала проступать повреждённая поверхность щита с почерневшими разрезами от клинков. Ещё одно мгновение — и от дивного видения не осталось и следа, словно его и не бывало.
И в эту хрупкую тишину, нарушаемую лишь шипением остывающего металла, ворвался дикий, срывающийся на крик голос:
— КОЛДОВСТВО!
Илнай, с трудом поднявшись на ноги, был подобен зверю, сорвавшемуся с цепи. Его лицо, искажённое бессильной яростью и унижением, пылало. Он тыкал дрожащим пальцем в Лайнеса, в щит, в воздух, а его голос звенел истерикой.
— Он остановил клинки запретной магией! — выкрикнул он, обращаясь то к Лорду Дейфу, то к ошеломлённым зрителям. — Я видел! Я видел на его щите осквернённые символы! Проклятые знаки! Он осквернил чистоту боя! Это не победа, это — колдовство!
Его слова, полные ненависти и страха, падали в толпу, как искры в сухую солому, ища малейшую возможность воспламенить сомнение и старую неприязнь. Истерика Илная не утихала, а лишь набирала силу, перерастая из ярости в нечто тёмное и липкое. Его голос, сорванный на визг, резал воздух, словно стекло:
— Это бесчинство! — выкрикивал он, тыча дрожащим пальцем в сторону Лайнеса. Его глаза полыхали безумием и обидой. — Ты слышишь?! Сплошное беззаконие и колдовство!
Но тут же его слова сменили направление, превратившись из обвинений в откровенное, ядовитое сквернословие. Он уже не пытался что-то доказать. Вся его накопившаяся злоба, зависть и унижение излились прямо на Лайнеса.
— А ты!.. Ты думаешь, что всё изменилось? — он истерично хрипел, слюна брызгала с его губ. — Ничего не изменилось! Никто не будет смотреть на тебя иначе! Все так же презирают тебя, подкидыша! Всё так же ненавидят!
Его слова, отточенные жестокостью, летели точно в цель, желая ранить больнее любого клинка.
— Друзей у тебя никогда не было и не будет! Никто не протянет тебе руку! Никто не назовет товарищем! Ты навсегда один! Один в этом мире и один в этом Ордене!
Илнай сделал паузу, чтобы перевести дух, его грудь судорожно вздымалась.
— Даже если тебя и оставят здесь, ты так и будешь вечно сам по себе! Вечно чуждый! Вечно презираемый! Твоя победа — ничего не значит! Ничего не изменит!
Истеричный монолог Илная, полный яда и ненависти, висел в воздухе, отравляя всё вокруг. Его голос, сорванный на крик, его дрожащие руки, его глаза, полные безумия, — казалось, ничто не сможет остановить этот поток грязи и оскорблений. Он уже перешёл все границы, забыв и о субординации, и о достоинстве, и о том, что за ним наблюдает весь Орден и сам Лорд Дейф. Но следующее его слово так и не сорвалось с губ.
Воздух рассек резкий, сухой звук — шлепок. Не оглушительный удар, но звонкий, унизительный и отрезвляющий. Это была не ярость, а мгновенная кара. Храмовник Толгар, до этого момента наблюдавший за позором своего ученика с каменным лицом, в один миг закрыл расстояние между ними. Его движение было резким и точным, без лишнего размаха. Тяжёлая, грубая рука в кожаной перчатке со всей силой отвесила Илнаю пощёчину.
Голова юноши дёрнулась вбок от силы удара. Истеричный крик моментально смолк, захлебнувшись внезапной болью и шоком. На его щеке проступил яркий красный след от удара. В наступившей оглушительной тишине было слышно лишь его тяжелое, прерывистое дыхание и сдерживаемый стон. В его глазах, ещё секунду назад полыхавших ненавистью, теперь читался лишь ужас и осознание того, что его предали.
— Хватит трёпа, — прорычал Толгар сквозь стиснутые зубы. Его низкий, хриплый голос, полный невероятной силы и презрения, прозвучал громче и страшнее любого крика. — Ты достаточно опозорил меня и себя. Закрой свой рот, пока я не закрыл его лично.
Он не кричал. Он говорил тихо, но так, что каждое слово отдавалось ледяным ужасом. Его железная хватка впилась в плечо Илная, не оставляя сомнений в том, что любое сопротивление будет сломлено. Истерика была остановлена мгновенно и бесповоротно. Оставался лишь стыд, боль и давящая тишина.
На этой ноте, отмеченной стыдом, болью и гнетущим молчанием, поединок был окончательно исчерпан. Воздух, еще недавно дрожавший от ярости и магии, теперь висел тяжелым и неподвижным пологом. Властного слова Лорда Дейфа уже не требовалось — всё было сказано, всё было решено. Словно по незримому сигналу, застывшая картина ожила. Зрители на балконах начали расходиться. Шёпотом переговариваясь, они потянулись к выходам, спеша забыть неприглядную сцену и переключиться на предстоящее событие.
Лайнес, всё ещё сжимая в руке обломок меча, медленно опустил его. Никто не подошёл к нему с поздравлениями. Победа оказалась горькой и одинокой. Повернувшись, он последним увидел, как храмовник Толгар, не выпуская железной хватки, грубо оттаскивает своего обескураженного ученика прочь с площадки, утирая с его лица кровь.
Площадка опустела. Лишь следы на песке да запах гари напоминали о неистовой схватке за право остаться в братстве. Но Орден жил по строгому распорядку. Уже доносились отдаленные голоса, отдающие распоряжения, звон молотков, украшавших большой зал, и суетливые шаги служек. Годовщина ждала своего часа. Её свет должен был затмить собой всё, что произошло после утренней молитвы. Каждый пошёл готовиться к грядущему празднику.
Полдень наступил стремительно, и величественное здание Ордена быстро опустело. Толпа сменилась тишиной, нарушаемой лишь шелестом листвы да отдалёнными голосами уходящих в город групп. Лайнес, воспользовавшись редкой возможностью покинуть стены обители раньше положенного часа, оказался наедине с собой. До прибытия кареты ещё оставалось время, и он присел на одну из деревянных скамей у входа в Орден.
Позади остался шум поединка, торжественные речи и унизительные крики, но не внутренняя буря. Юноша сидел, сгорбившись, и вглядывался в каменную кладку под ногами, словно в её трещинах мог бы найти ответы. Он победил. Он отстоял своё право остаться. Но вместо торжества в сердце засел горький осадок. Он был хуже усталости, хуже синяков — он разъедал изнутри.
Слова, брошенные Илнаем в порыве ярости, впились в самое сердце острее любого клинка. Они били не в броню, не в мышцы — они пробивали душу. «Никто не назовёт тебя товарищем». «Ты навсегда один». И самое ужасное — это была правда. Горькая, несправедливая, но правда. Лайнес оглядел пустую площадь. Никто не подошёл. Никто не похлопал по плечу. Не крикнул: «Идём с нами!». Юноша сидел в одиночестве, и это одиночество было громче любых слов. Он победил в схватке, но проиграл в главном — в битве за место среди тех, кого считал хоть сколько-то близкими. И этот осадок — тяжёлый, как свинец, — будет преследовать его очень долго. Возможно, всегда…
Юноша погружался в мрачные мысли всё глубже и глубже, словно камень, тонущий в воде. Внутри него бушевал вихрь из горьких вопросов и обидных истин. «Зачем мне воевать за такое королевство? — терзался он. — Меня никто не любит. Здесь я никому не нужен. Какой во всём этом смысл?» Сердце сжималось от щемящего одиночества. «А если бы не то чудо-дерево, я бы сегодня погиб. И никто даже не всплакнул бы по мне».
Он, конечно, догадывался, что его не особо чтят в Ордене, чувствовал на себе косые взгляды и слышал обрывки перешёптываний за спиной. Но понятия не имел, что неприязнь зашла так глубоко, что они готовы были не просто осуждать, а сражаться за его изгнание, жаждать его крови на песке. Эта мысль была самой ранящей — осознание того, что место, которое он считал хоть каким-то подобием дома, на самом деле таит в себе столько молчаливой ненависти. Лайнес, всё ещё утопая в пучине своих мыслей, даже не услышал звук приближающихся шагов. Лишь лёгкое прикосновение на плече заставило его вздрогнуть и поднять голову. Над ним, заслоняя собой полуденное солнце, стоял паладин. Его лицо озаряла не привычная холодная маска, а самая что ни на есть живая и широкая улыбка, от которой лучиками расходились морщинки у глаз. Не дожидаясь приглашения, паладин опустился на деревянную скамью, отчего старые, просмолённые доски слегка подались и жалобно скрипнули. Он развалился, будто пришёл не на серьёзную беседу, а на веселый пикник.
— Славный поединок! — воскликнул он, и его голос прозвучал искренне, нарушая давящую тишину одиночества. — Я в тебе не сомневался. У тебя есть все навыки, чтобы в будущем сразиться со мной на равных.
Лайнес медленно покачал головой, его взгляд был обращён внутрь себя, к тем мгновениям, где он стоял на грани гибели.
— Мне очень повезло победить его, — отозвался он, не глядя на Дейфа, а уставившись в пространство перед собой, словно вновь видя те ослепительные клинки. — Илнай был намного сильнее, а его мечи… — он на мгновение притих, подбирая слова, — они сияли чистым светом. Я видел такие впервые.
Лайнес повернулся к наставнику, и в его глазах читалась не гордость, а понимание собственной уязвимости.
— Переруби он щит пополам, я бы с вами тут уже не беседовал. Мне повезло, что мечи застряли.
Лорд Дейф внимательно слушал юношу, и его широкая, беззаботная улыбка постепенно сменилась выражением глубокой, искренней заинтересованности. Он склонил голову, давая Лайнесу время высказаться, и его проницательный взгляд смягчился.
— Не обязательно быть сильнее, чтобы одолевать противника, — повторил паладин, и в его голосе теперь звучала не только похвала, но и теплота. — Сегодня ты доказал, что смекалка и находчивость в сражении имеют большее значение, чем грубая сила. Запомни это.
Однако Лайнес, казалось, едва слышал эти мудрые слова. Его мысли были заняты другим. Он смотрел вдаль, прежде чем тихо, неуверенно произнести:
— Можно вас кое о чём попросить? — его голос прозвучал так, будто слова паладина пролетали мимо его ушей, не задевая сознания, поглощённого иной, более насущной тревогой.
На лице мелькнуло лёгкое удивление, но оно тут же уступило место любопытству. Он сделал паузу, изучая юношу.
— И о чём же ты хочешь попросить, Лайнес? — спросил он, и в его обычно твёрдом голосе появились непривычные нотки заинтересованности.
— Хоть Илнай сегодня и сорвался… но не наказывайте его строго, — попросил он, и его слова полились быстро. — И прошу, не отчисляйте его. Наверное, у него и правда был плохой день.
Воцарилась тишина. Дейф смотрел на юношу с выражением, будто видел его впервые. В глазах читалось не просто удивление, а глубокое, почти отеческое изумление. Он медленно покачал головой, и на его губах появилась улыбка, полная горьковатой нежности и восхищения.
— Знаешь, порой мне стыдно, — проговорил он наконец, и его голос притих, стал более задушевным, — что не каждый в Ордене способен на такие слова, — он посмотрел прямо на Лайнеса. — Ты и впрямь не только достоин нашего быть среди нас, ты — чуть ли не единственное светлое пятно.
Эти слова стали не просто лекарством от горьких мыслей. Они упали на благодатную почву и разожгли в груди Лайнеса такую яркую, стремительную надежду, что он на миг забыл про всё: про своё печальное настроение, про обиду, про гнетущее одиночество. В его сердце, ещё несколько минут назад сжавшемся от боли, теперь бился горячий, ликующий ключ жизни. Казалось, сами лучи солнца стали ярче, а мир вокруг — добрее и полнее возможностей. Лайнес, окрылённый этой внезапной близостью, решился на большее. Он посмотрел на паладина с внезапной серьёзностью.
— Лорд Дейф, а вы верите в сны? — тихо спросил он, и в его голосе звучала трепетная надежда. — В сны, способные становиться реальностью?
Этот вопрос застал паладина врасплох. Его добродушное выражение лица на мгновение померкло, сменившись тенью забытой боли, проступившей в уголках глаз и напряжённых губах. Он отвел взгляд, уставившись в пустоту перед собой, словно вглядываясь в какие-то далёкие воспоминания.
— В сны? — переспросил он, и его голос, обычно такой уверенный, внезапно стал тише, с лёгкой хрипотцой. — Извини, Лайнес, мне очень давно не снились сны. С тех самых пор, как мой лучший друг…
Он не договорил. Его слова, тяжёлые и невысказанные, повисли в воздухе, обрываясь на самом интересном месте. В эту самую секунду пространство вокруг них взорвалось суетой.
К ним, с громким топотом сапог, приближался запыхавшийся подчинённый. Его лицо было алым от спешки, а на униформе виднелись пятна пота. Он практически влетел в их тихий уголок, нарушив интимность момента, и, едва переводя дух, выпалил, обращаясь исключительно к своему Лорду:
— Лорд Дейф, вас срочно вызывает король! — его голос сорвался на визгливую ноту от волнения. — Он приказал вам явиться сию же минуту!
Лорд Дейф уже сделал стремительный шаг в сторону дворца, но внезапно остановился, обернувшись к Лайнесу. В его глазах, секунду назад отражённых сталью долга, мелькнула тёплая, почти отеческая искорка.
— Извини, Лайнес, продолжим в другой раз, — он улыбнулся, и в этой улыбке была как досада на прерванную беседу, так и обещание. — Тебя ждёт карета. Сегодня она отвезёт тебя пораньше из-за годовщины королевы.
Он уже снова собрался уходить, но вдруг хлопнул себя по карману.
— А, чуть не забыл! — воскликнул он, словно вспоминая о чём-то важном.
Его рука в прочной кольчужной перчатке исчезла в складках плаща и погрузилась в глубокий карман. Несколько секунд он что-то искал, и на его лице на мгновение появилось комичное выражение сосредоточенности. Наконец-то, его пальцы нащупали искомое. Он выудил оттуда маленькую, но удивительно увесистую вещицу, сверкнувшую на солнце.
— Это тебе, — сказал паладин, и его голос стал более личным, доверительным. — Это подарок от меня. В честь твоей победы.
Он протянул руку, раскрыв ладонь — на ней лежал изящный брелок. Он был отлит из тёмного, почти чёрного металла, но его края были отполированы. На одной его стороне был искусно изображён феникс в полёте. Резьба была до того филигранной, что проработала каждую мельчайшую черту: каждое перо, плавный изгиб шеи, каждый вихрь огня. Создавалось полное впечатление, что птица замерла на мгновение, чтобы в следующее взмыть с ладони в небесную высь.
Дейф ловким движением перевернул брелок, открывая другую сторону брелка. Там, едва заметным, стёршимся от времени шрифтом угадывалась надпись. Каждая буква была глубокой, но сильно потёртой, сглаженной бесчисленными прикосновениями, словно века стирали её о металл. С первого взгляда невозможно было разобрать, что там написано — лишь приглядевшись, можно было прочесть едва уловимые очертания слов: «Только мы решаем, когда нам воскреснуть из пепла». Дейф позволил Лайнесу получше вчитаться в надпись, выдержав небольшую, значимую паузу. Затем он вложил металл в ладонь юноши. Брелок оказался на удивление тяжёлым — настоящим обетом, закалённым в огне.
— Когда-то эта безделушка и её послание зажгли в моём сердце огонь надежды, где прежде была лишь пустота. Я хочу, чтобы впредь она была у тебя и однажды помогла тебе возродиться с новой силой, так же как помогла мне, — заключил Дейф, и его взгляд на мгновение стал пронзительно серьёзным.
Лайнес сжал брелок так крепко, что края его отпечатались на ладони. В его глазах блеснули не только благодарность, но и зародившаяся решимость.
— Я не подведу вас. И эту надежду. Обещаю.
Паладин развернулся и быстрым шагом направился к королевскому дворцу, его фигура быстро уменьшалась, пока окончательно не растворилась… Лайнес же, с чувством лёгкости в груди, двинулся в противоположную сторону — к городским воротам.
Неожиданная встреча с Дейфом стала тем целебным бальзамом, что затянула свежие и горькие раны. Тяжёлый осадок от слов Илная и гнетущее одиночество отступили. Уголки его губ непроизвольно поползли вверх в лёгкой, почти неуловимой улыбке. «Интересный же день выдался, — пришло ему на ум. — А время-то только обед».
Он почти не заметил, как пролетел обратный путь до ворот, где его уже ждал Пеголан. Дорога домой была совсем иной. Он говорил доверительно, как старому другу, о ярости Илная, о светящихся клинках, о поддержке Лорда Дейфа и о маленьком тёмном брелоке, который сейчас лежал у него в кармане. Единственное, о чём он умолчал, — это чудесное дерево на щите. И по мере того, как Лайнес делился своей историей, выплёскивая наружу все тревоги и восторги, грустные мысли один за другим окончательно покидали его, уносимые лёгким ветром за спиной. К концу пути его голос стал твёрже, а в сердце не осталось и капли прежней горечи.
Попрощавшись с кучером коротким кивком, Лайнес пересёк каменный порог башни. Молча пройдя мимо стражи, он под наблюдением охранников стал подниматься к себе в комнату. Подъём был утомительным. Лайнес почти не смотрел по сторонам и монотонно поднимался, как вдруг на седьмом этаже его ноги сами собой приросли к каменным плитам. Он застыл как вкопанный, охваченный внезапным леденящим чувством дежавю. Сердце пропустило удар, а затем забилось чаще. Всё было точь-в-точь как во сне.
— Лайнес, ты чего застыл? Давай, не томи и проходи в камеру, — послышались снизу слова одного из стражников.
От одного отличия по спине Лайнеса побежали мурашки. Светильники… Их стало больше. Ровно на один светильник больше, чем должно было быть на самом деле. Он точно знал каждый сантиметр этой башни. Один из светильников, тот, что ближе к повороту, был лишним. Он был чужим, призрачным, явившимся прямиком из кошмара.
— Лайнес, ну чего ты встал? Шагай давай! — повторил охранник.
Заклинание дежавю рассеялось. Лайнес вздрогнул, оторвав взгляд от загадочного светильника, и, подавив панику, зашагал к себе. Дверь в его комнату вначале отворилась, а после с тихим щелчком захлопнулась, отсекая шумный внешний мир и оставляя Лайнеса наедине. Он прислонился спиной к прохладной древесине, закрыл глаза и выдохнул, позволив напряжению последних часов наконец отпустить его тело.
«Я просто переутомился, — убеждал он себя, проводя рукой по лицу. — Слишком много всего произошло за один день». Это рациональное объяснение стало его щитом против навязчивого, леденящего душу ощущения. С механической рассеянностью он принялся раздеваться. Пальцы сами развязывали ремни и застёжки, снимая с себя не просто одежду, а груз пережитого дня — пыль арены, запах пота и страха, тяжесть взглядов. Каждый снятый предмет был шагом к облегчению. Он повалился на кровать. Жёсткий матрас с привычным скрипом принял его тело. Лайнес зажмурился, стиснув веки, и с силой, будто отшвыривая невидимого противника, откинул прочь все дурные мысли — и яростное лицо Илная, и светильник, и даже обнадёживающие слова Лорда Дейфа. Он сосредоточился лишь на глубоком, ровном дыхании, пока внутренняя буря не начала понемногу стихать. Усталость, копившаяся весь день, накрыла его волной. Сознание уплывало, как корабль, отчаливающий от берега тревог. Он провалился в глубокий, беспросветный сон, без сновидений и мыслей, словно падая в мягкую пучину забвения. Так юноша проспал до самого вечера, и когда его веки наконец дрогнули, за окном уже темнело, а в башне зажигались первые огни.
