Глава 5: Цена неудачи
11 июля 2023 г., 15:28
Вечерние тени, длинные и бархатистые, медленно поглощали город, но их наступление было встречено не тишиной, а нарастающим, ликующим гулом. Все приготовления к празднику были завершены. Город, как живое существо, сбрасывал с себя будничные оковы и каждым освещённым окном погружался в пучину предстоящего торжества. Где-то вдали уже играла живая музыка, и этот звук манил, как магнит, заставляя сердца биться в едином ритме всеобщего веселья. Воздух был густым и сладким — пахло медовыми пряниками, жареным мясом и терпким вином. Но за ликующим гомоном торжества скрывалась другая, тревожная реальность. Командование понимало: главная угроза таится не в открытом мятеже, вероятность которого была ничтожна, а в буйном, пьяном хаосе, рождающемся на стыке праздности и дешёвого пойла.
И потому численность стражи на городских улицах увеличили. Особенно в защите нуждался Торговый квартал — его узкие, извилистые переулки, обычно полные лишь теней и шепота, теперь требовали двойного дозора. Именно сюда, под низко нависающие кровли, стекалась беспокойная публика. Трактирщики, воспользовавшись разрешением короля, с раннего утра спаивали народ, выставляя на улицы бочки с отборной наливкой и крепким вином по бросовым ценам.
Главными жертвами соблазнов становились они — вышедшие в отставку рыцари. Они сбивались в шумные компании, с радостью променивая былую славу на женщин лёгкого поведения и пойло. Их пенсионные кроны текли в карманы хозяев заведений, а вместе с деньгами уходили и последние остатки трезвости. Их громкие, хриплые голоса, то обсуждавшие текущее положение столицы, то вспоминавшие былые кампании, могли с лёгкостью перерасти в яростный спор, а затем — в кровавую потасовку.
И потому доспехи стражников, выстроившихся живым частоколом, сверкали не для устрашения врага, а для усмирения собственных граждан. Их внимательные взгляды были прикованы к проходам, откуда уже доносились хриплый хохот и звон разбитой посуды. Они знали: их война будет не за трон, а за порядок. Однако заходить внутрь заведений им было запрещено, и всё, что происходило за порогом этих таверн, оставалось тайной.
Но не все рыцари находили успокоение в пенсионной праздности. Для тех, в чьих жилах всё ещё пылало пламя былого рвения, а мускулы, хоть и уставшие, не утратили былой силы, существовал иной путь. Они не слагали оружие, а вступали в гильдии — мрачные братства, где тень заменяла знамёна, а шёпот боевые кличи. Здесь, в полуподвальных помещениях с пропылёнными свитками на столах, они получали задания. Задания, о которых не кричали на площадях, которые не вписывали в летописи, но за которые хорошо платили.
Однако даже для этих ветеранов спрос превышал предложение. И тогда глава гильдии, человек с бесстрастным лицом и цепким взглядом, отправлялся на невольничий рынок. Там он приценивался к товару. Отчаянные или просто невезучие люди, стоявшие на помостах, в мгновение могли превратиться в его наёмников. Для соблюдения закона новый владелец получал свиток с распиской, где была начертана ничего не значащая фраза: «для служения и тяжкого труда». Купленный за мешок серебра молчаливый богатырь с далёкого севера мог быть числиться личным телохранителем, а на деле его ждала кровавая работа. Ловкая девушка, проданная за долги отца, могла быть представлена как служанка, но её ждала роль шпионки или искусительницы. В мире гильдий правда была такой же гибкой и продажной, как и всё остальное. И пока одни рыцари доживали свой век за кружкой эля, другие — продолжали свою войну в тишине и без всякой славы.
Гильдии представляли собой что-то вроде королевства в королевстве. Их целью была золотая нажива — тяжёлые, звенящие монеты, способные купить всё, даже души, — или же добыча сокровенных, тщательно оберегаемых тайн, что ценились куда дороже любого клада. Они были законными ворами, циничными и неуловимыми. Кроны в их казну текли рекой от заказных убийств, шпионажа и воровства, но платила им за эти услуги зачастую сама же корона. Они становились ушами королевства, слухами, которые ползли по переулкам, и глазами, которые видели то, что было скрыто. Они были необходимым злом, которое королевство было вынуждено принимать как лекарство.
Но у этого зла были свои непоколебимые законы. Два железных правила, которые корона всеми силами пыталась искоренить. Были даже изданы указы о роспуске гильдий, но эта победа оказалась пирровой. Королевство быстро ослепло и оглохло, лишившись своих главных соглядатаев. Властям пришлось смириться и позволить гильдиям вернуться, но уже на их условиях.
Первое правило было простым и смертельным: ни один участник не имел права разглашать намерения и планы своего главы. Второе — ещё страшнее: запрещалось под страхом смерти выдавать как себя, так и имена других членов. Вычислить члена гильдии не представлялось возможным даже королю в его позолоченном дворце. Купец, продающий шёлк, мог быть наёмным клинком. Скромный монах — хранителем украденных знаний. Нарушившего правила ждала не простая казнь, а нечто большее — мучительная смерть где-нибудь в сыром подвале. Они были тенью, которую нельзя ни поймать, ни контролировать.
Пьяный гул «Хищного Цветка», сотканный из стука кружек, хриплого хохота и шёпота, был внезапно распорот на части диким, исступлённым криком.
— Давай! Давай мне даму червей! Ещё, я сказал ещё!
За столом, подобно разъярённому быку, восседал грузный мужчина. Его рыжая борода, испачканная брызгами эля, тряслась в такт тяжёлому дыханию. За его спиной стояли два здоровых охранника. По правую и левую руку от него сидели две девы с клеймами бабочки. Одной из них уже досталось — пятно на её щеке ярко алело под тусклым светом люстры.
— Господин, вы и так сегодня много проиграли, может, пора остановиться? — раздался тревожный голосок одной из девушек.
Прежде чем кто-то успел что-либо понять, по залу прогремела отвратительно звучащая пощёчина. Девушка всхлипнула, прижимая ладонь к разгоревшейся коже.
— Гейл, да ладно, зачем портить такую мордашку? — пьяный посетитель, движимый внезапной храбростью, похлопал богача по плечу.
Ответом стала незамедлительная череда ударов. Охранник, движимый слепой яростью, обрушил на назойливого посетителя не один удар, а серию — быстрых, жёстких, точных. Первый врезался в переносицу с глухим хрустом хряща. Второй, короткий и размашистый, разбил губу в кровавую мякоть. Третий, подлый и тяжёлый, пришёлся по скуле. Атмосфера наполнилась симфонией ударов по плоти и глухими стонами. Лицо мужчины превратилось в маску из крови и синяков. Поток крови хлестал из носа и разорванной губы, заливая пол трактира тёмно-багровым пятном. Гейл даже не взглянул на бедолагу. Его глаза, холодные и пустые, упёрлись в крупье.
— Ещё! Давай мне чёртову карту! — его голос становился яростнее, отчего всем вокруг становилось ещё страшнее.
Ладонь крупье, переворачивающая карты, уже была влажной. Он старался не смотреть в глаза человеку напротив, но чувствовал на себе его тяжёлый взгляд, уже подёрнутый дымкой хмеля. Никто в «Хищном Цветке» не любил иметь дело с Гейлом, особенно после того, как он опрокидывал вторую, а то и третью кружку отборного эля или сухого вина. Его нрав был притчей во всём квартале — буйный, злобный и абсолютно непредсказуемый. Все помнили, как несколько лет назад он с шумом покинул почётный пост в королевской армии. Теперь он тратил свои, как он громко заявлял, «честно заработанные» деньги. Каким-то образом его источники дохода казались неисчерпаемыми. Он скупал рабов, словно дрова, и каждые выходные проигрывал за карточным столом. Но наутро его кошельки вновь были туго набиты, а его состояние, вопреки всякой логике, — не уменьшалось.
Крупье сделал последнюю роковую сдачу. Его пальцы едва заметно дрогнули. Он видел сумму очков. Сердце упало куда-то в ботинки.
— У вас снова перебор, — произнёс он, и его голос прозвучал неестественно тонко.
Он потянулся к небольшой груде огранённых сапфиров, что мужчина с рыжей бородой равнодушно бросил на кон вместо фишек. Каждый камень стоил дорого. Движение крупье было осторожным, словно он брал в руку раскалённый уголь, жаждущий обжечь. Он ждал взрыва. Ждал того самого знаменитого гейловского бешенства, которое все здесь знали и которого все так боялись. И не напрасно. Гейл более не мог сдерживать клокотавшую в нём ярость. Его рука, сжатая в кулак, обрушилась на стол с такой силой, что древесина жалобно застонала, а из опрокинутых кружек хлынули потёки эля. Пенистая жидкость растеклась, угрожая затопить разбросанные карты и залить бархат самого Гейла. Это стало мгновенным сигналом к действию. Обе девушки, будто подхлёстнутые невидимым бичом, вскочили с своих мест. В их глазах вспыхнула паника. Они бросились не прочь, а к стойке, схватили тряпки и тут же принялись вытирать пролитое. Девушки старались изо всех сил успеть собрать лужицы раньше, чем те запачкают господина. Каждая секунда промедления могла обернуться новой вспышкой гнева. А сам виновник потопа даже не взглянул на их суету. Его взгляд, пылающий бешенством, был вбит в бледное лицо крупье.
— Проклятье! — проревел он, и его голос заглушил даже гул таверны. — С какого места у тебя руки растут, а? Ты вообще раздавать умеешь? Клянусь, я всё сделаю для того, чтобы твою жалкую задницу вышвырнули отсюда!
Напряжение в «Хищном Цветке» сгущалось с каждой секундой, становясь тягучим и горьким, как дым от гаснущего фитиля. Посетители, почуяв неладное, уже поспешили ретироваться, отодвинувшись к дальним стенам или вовсе покинув заведение. Казалось, ещё мгновение — и ярость борова выплеснется через край, сметая всё на своём пути. И в этой звенящей, готовой взорваться тишине нашёлся тот, кто не просто нарушил её, а подлил масла в разгорающийся пожар. В углу, из-за которого доносилось лишь шуршание карт да звон монет, раздался громкий, ничем не сдерживаемый смех.
Источником смеха был странный незнакомец, до сей поры остававшийся в тени. Его смех не умолкал, он будто наслаждался спектаклем, который разворачивался прямо перед ним. Но этого ему показалось мало… Вдобавок к своему неадекватному веселью, он начал откровенно провоцировать. С наигранной небрежностью он принялся собирать перед собой башни из выигрышных жетонов. По количеству фишек, что скопилось перед ним, было ясно — этот человек родился под счастливой звездой, а его удача не знала границ. Но венец провокации заключался в том, что следовало дальше: с почти ласковым жестом он касался своей башни, чтобы затем обрушить её. Грохот фишек был прямым оскорблением, плевком в сторону Гейла и всеобщего ужаса. Он играл с огнём, и ему, судя по всему, это нравилось.
Всё происходящее в трактире будто замерло, упёршись в одинокую фигуру безумца. Его истинное лицо было сокрыто под слоем яркого, кричащего грима — густые подведённые чёрные линии подчёркивали насмешливый разрез глаз, а губы, выкрашенные в алый цвет, были растянуты в улыбке, от которой кровь стыла в жилах. Создавалось полное ощущение, что этот субъект буквально только что сбежал со сцены театра, смахнув со лба блёстки грима и не успев стереть его полностью. Его волосы, цвета воронова крыла, были закручены в причудливые косички, и при определённом свете в них угадывался ядовито-зеленоватый отлив. Этот неестественный оттенок делал облик ещё более театральным и потусторонним. Но самым пугающим был его взгляд — неподвижный, сфокусированный, он был устремлён прямо на Гейла. Казалось, этот взгляд способен просверлить кожу разъярённого борова.
Мало того, что один лишь вид этого чудака вызывал скрытую агрессию, так каждое его движение, каждый жест был продуманной провокацией. Он подливал масла в огонь, играя с самой смертью. Но точкой кипения, последней каплей, переполнившей чашу терпения, стал тот момент, когда незнакомец принялся нагло и размашисто махать рукой в сторону Гейла, подзывая его, словно какого-то мальчишку на побегушках. Этого поведения оказалось достаточно. Оба здоровяка-охранника, что до сих пор стояли за спиной своего хозяина неподвижными горами мышц, даже не стали дожидаться кивка или отмашки. Они двинулись вперёд; их тяжёлые сапоги гулко отстукивали по деревянному полу. Их цель была очевидна — схватить мерзавца и заставить его навсегда замолчать.
Как только они подошли к насмешнику, их могучие руки, словно тиски, грубо впились в него, схватив за воротник и приподняв его. Худощавый незнакомец казался совсем хрупким в их хватке. Но самое пугающее было в его реакции. Отрешённый от реальности, будто не чувствуя ни подъёма, ни грубых рук, он сохранял свою жутковатую улыбку. Его ухмылка не дрогнула ни на миг, а в глазах читалось лишь любопытство и наслаждение.
Гейл медленно поднял свою левую руку, и его палец указал на дверь. Толпа, ещё секунду назад заворожённо наблюдавшая за разворачивающейся драмой, в мгновение ока бросилась к выходу, словно испуганное стадо. Так разозлить бывшего вояку удавалось немногим, и никто не жаждал увидеть, чем это обернётся. Помещение опустело, и в трактире остались лишь замерший крупье и четверо мужчин: Гейл, его двое охранников и их жертва. Девушки господина, подхваченные общей паникой, по отмашке хозяина также покинули это место.
И тогда Гейл, с лицом, налитым кровью, поднялся со своего места. Его тяжёлое дыхание было теперь единственным звуком. Медленно, не сводя глаз с незнакомца, он засунул руку в карман своего плаща и вытащил оттуда охотничий нож. Лезвие блеснуло, обещая скорый и жестокий финал. В тишине, где слышалось лишь дыхание Гейла и зловещий лязг стали о точильный камень, голос крупье прозвучал подобно щебету пташки, почуявшей змею.
— Господин Гейл, умоляю… это заведение вашего друга Красса, — залепетал он. — Оно пользуется большим спросом, почтением! Вы можете нанести удар по его репутации, если здесь будет совершено убийство!
Гейл медленно перевёл на него свой взгляд, налитый кровью. Его губы искривились в презрительной гримасе.
— Никто не собирается убивать это дерьмо, — его голос был шипящим, как раскалённое железо, опущенное в воду. — Я просто научу его манерам. Ибо начисто отсутствующим.
И в этот момент раздался другой голос — тихий, ироничный, пронизывающий и чёткий, как удар стеклянного колокольчика.
— Че-ты-ре… — пропел он нараспев, растягивая слово, как заправский клоун на арене. И все взгляды, будто на невидимой ниточке, дёрнулись в его сторону. — О! Это же просто за-ме-ча-тель-но! — незнакомец захлопал в ладоши. — Четыре человека, четыре игрока! Однажды, дважды, трижды, четырежды! Ччччудесно!
Чудовищность происходящего заключалась в том, что он стоял на полу. Совершенно свободный. Каким-то непостижимым образом он выскользнул из хватки охранников, оставив в их руках лишь клочок от своего воротника. Теперь он стоял, беззаботно поправляя одежду, а в его длинных, гибких пальцах беззаботно вращался четырёхлистный клевер.
— Я просто вне себя от радости! — его голос скакал по тонам, то срываясь в ликующий визг, то опускаясь до шёпота. — Раз мы здесь собрались, я, вы… — он щебетал, строя кому-то кокетливую гримасу. — Вы же составите мне компанию в одной ма-а-а-а-аленькой игре?
Насмешник не успел договорить, как один из охранников, с рёвом и яростью обрушился на него.
— Ах ты, больной ублюдок! Да как ты смеешь вообще рот открывать?!
Мгновение — и его кулак, тяжёлый и окованный стальными пластинами, со всей дури врезался в лицо незнакомца. Раздался глухой, отвратительный звук удара по плоти. Но Гейл, наблюдавший за этим с мрачным удовлетворением, лишь лениво поднял руку.
— Тихо, Налан, угомонись, — его голос прозвучал спокойно и властно, словно он усмирял разъярившегося пса, — а то этот паршивец ещё сдохнет раньше времени. Раз уж этот жалкий шут так жаждет состязания, он его получит.
На его губах появилась улыбка, полная жестокого развлечения.
— Да начнётся игра! — провозгласил он, словно король, объявляющий начало турнира. — Выбейте из него дерьмо. Если он сдохнет, то проиграл. Это никак не ударит по репутации Красса, про это ничтожество никто не вспомнит, а все свидетели уже покинули трактир.
Махнув рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи, Гейл бросил через плечо уже на ходу:
— Прикончите его, — и, не оборачиваясь, направился к уборной, оставив жертву на растерзание своим псам. Дверь захлопнулась за его спиной, оставив в трактире лишь тишину, нарушаемую обильными ударами.
На протяжении пяти долгих минут трактир оглашали лишь звериные хрипы да глухие, влажные звуки ударов. Сперва здоровяки методично, с тупой яростью, превращали тело насмешника в кровавую отбивную, а затем, словно исполняя какой-то садистский ритуал, принялись пронзать его своими ножами. Они не останавливались, пока последняя капля жизни не вытекла из истерзанной плоти на липкие, залитые элем половицы.
Вернувшись, Гейл увидел результат: бесформенную массу, лежавшую в луже крови. За стойкой, стараясь не дышать, замер крупье. Он спрятался, чтобы не стать соучастником или случайной жертвой этой бойни. Гейл с брезгливым любопытством подошёл к телу и пнул его носком сапога. Он плюнул на окровавленную спину и изрёк с похабным смехом:
— Ну что, выродок, больше нет идиотской ухмылки на твоей тупорылой морде? Может, скажешь что-нибудь, а? Или твои мозги совсем вытекли?
Его хохот раскатился под сводами потолка, но внезапно замер, словно перерезанный ножом. Тишина, наступившая следом, была внезапно разорвана. И тогда сердце Гейла сжалось в комок ледяного ужаса. Со стороны одного из углов заведения раздался голос — тот самый голос, полный театральной грусти и ядовитого разочарования.
— Как же ж-ж-жаль, — проскрипел он, растягивая слова, будто жук, точащий дерево. — Я ведь думал, мы сможем поиграть с вами. Я надеялся, что вы, такие большие и сильные, сможете меня повеселить… а тут такое разочарование. Просто скучища… — в темноте у входа послышались тихие шаги. — Я терпеть не могу людей, которые нарушают правила. Это так некрасиво. Договаривались же — игра, а не… мясное месиво. Вы даже не дали мне шанса сделать первый ход. Нечестно. Ой, как не-ч-ч-честно!
— Налан, Грой! Что ещё за чертовщина?! — рёв Гейла, в котором ярость смешалась с нарастающей паникой, оглушительно грянул под сводами трактира. — Вы же прикончили этого подонка! Откуда этот голос?!
Его взгляд метнулся к телу, распластанному на полу. Словно движимый внезапным озарением, он наклонился и перевернул бездыханную массу. Кровавая лужа хлюпнула и растеклась шире. И тогда все трое мигом отскочили назад, будто их поразила молния. На месте насмешника лежал кто-то другой. Это было тело владельца заведения, Красса. Его черты были изуродованы до неузнаваемости. Кости грудины, словно обглоданные ветки, торчали наружу, прорвав кожу и мышечную ткань. Всё лицо представляло собой сплошной багрово-синий ковёр из множественных гематом, сливающихся в одно чудовищное пятно.
От увиденного у одного из охранников случился непроизвольный спазм. Он рухнул на колени, и содержимое его желудка выплеснулось на сапоги его товарища. Но второй даже не вздрогнул. Он лишь с ужасом смотрел на тело покойного владельца «Хищного Цветка». Но это было не самое жуткое, ведь голос, уже знакомый им, снова зазвучал, становясь всё ближе и отчётливее. Каждое слово было пропето нараспев.
— Вы меня расстроили… очень… но я на вас не злюсь! — голос замолк на мгновение, будто прислушиваясь к звуку их учащённого дыхания, а затем сорвался в ликующий шёпот, полный болезненного восторга. — Нет-нет-нет, злость — это так скучно… Давайте лучше сыграем! В новую игру… где на кону будут наши жизни! Разве это не весело? О, это же так весело! Видите ли… истинная натура человека… она проявляется лишь тогда, когда смерть дышит ему в затылок. Я обожаю это! Два аспекта бытия: иг-г-гры… — он протянул слово, заставляя его звенеть, как лезвие, — и сме-е-ерть. Ах, как они прекрасно сочетаются!
В воздухе послышался призрачный шелест, будто кто-то проводил пальцами по стене.
— Во что же нам сыграть? — в его голосе появилась игривая, ребяческая задумчивость. — Сколько вариантов… они все кричат, торопятся… Но давайте начнём с чего-то простого! Очень, очень простого…
Голос снова стих. Источник всё ещё оставался невидимым. Однако через мгновение он раздался с ещё более пронзительной интонацией.
— Каждый из нас… по очереди… будет шептать «чётное» или «нечётное» … — голос незнакомца закружился в вальсе безумия, — но ведь игра была бы несправедливой без меня, не так ли? Поэтому я… я тоже выберу один из вариантов. Я тоже в доле… я тоже игрок… мы все … все под одним колпаком… Всё честно и по правилам! Играем до трёх неудач. Кто первый ошибётся трижды… тот покидает нас, — он произнёс это с такой нежностью, будто говорил о любви. — Это же так прекрасно, не правда ли? Я уже не дождусь… чтобы начать.
Из тени, наконец, вышел человек. Его движения были медленными, почти ритуальными. Одной рукой он стирал грим, размазывая по лицу мазки чёрной подводки и алой краски, превращая своё лицо в зловещую маску. Его лицо с резкими, почти высеченными чертами и выразительными скулами было мертвенно-бледным, что создавало пугающий контраст с расплывшимся гримом, который стекал от глаз вниз по щекам, напоминая слезы крови или потоки расплавленного воска. Глаза, густо подведённые чёрным, казались бездонными провалами, способными видеть насквозь. Он жадно облизывался, и его язык скользил по губам, смахивая остатки белил. И тут взору открылось нечто, заставляющее усомниться в реальности происходящего. Его волосы, собранные в идеально гладкий, тугой пучок на макушке, казались сотканными из тайны. Это был не цвет земли или неба, а хаотичная игра глубокого фиолетового и изумрудного зелёного, словно на поверхность озера пролили масло. При слабом свете они отливали бархатным фиолетом, но стоило сделать шаг, как в глубине прядей просыпался ядовито-зелёный свет, напоминающий цвет четырёхлистного клевера — того самого, что некогда красовался в его руках.
Слева на его робе был вышит изящный, почти невесомый символ — четырёхлистный клевер, каждый лепесток которого был прошит серебряной нитью, мерцавшей в тусклом свете. Но самым жутким акцентом был тихий, костяной стук: у него на шее, на тонком шнурке, висели игральные кости, которые постукивали друг о друга при движении, словно отсчитывая время до начала игры.
Незнакомец вышел на свет, подошёл к столу и беззвучно уселся. Похлопав ладонью по деревянной поверхности, он пригласил других занять места — жест одновременно дружелюбный и повелительный, словно он и вправду был хозяином и заведения, и разворачивающейся в нём ситуации.
Гейл, ещё несколько минут назад ощущавший себя хозяином положения, теперь стоял, прикованный к месту ужасом. Его лицо, обычно пылавшее гневом, побледнело и обвисло. Он смотрел на незнакомца широко раскрытыми глазами, в которых плескались неверие.
— Л-лорд Альбрен?.. — его голос сорвался на хриплый, заикающийся шёпот. — Ч-что вы здесь делаете?.. Прошу вас, о великий, из легендарного отряда… — он почти захлебнулся собственными словами, пытаясь найти нужные мольбы. — П-простите нам нашу глупость…
Его тело, огромное и неповоротливое, повинуясь беззвучному приказу, само опустилось на стул. За ним, молча и покорно уселись его охранники. Лорд Альбрен лишь усмехнулся в ответ на эту мольбу. Его палец с длинным, бледным ногтем поднялся к губам в изящном, почти женственном жесте.
— Тш-ш-ш… — прошипел он, и этот звук был похож на шелест змеиной чешуи. — Удача любит тишину… — его голос был тихим, но резал слух, как лезвие по шёлку. — Сегодня нам всем выпадет возможность испытать удачу. Но вы слишком много болтаете. Суетитесь. Шумите… — он покачал головой с притворным сожалением.
Наигранным движением лорд снял с шеи тонкий кожаный шнурок, унизанный потёртыми игральными костями. Кости, словно опавшие листья, упали на стол, отстучав по дереву костяную дробь. Его пронзительный взгляд, холодный и бездонный, медленно прополз по оцепеневшим фигурам и намертво впился в самого крупного из охранников.
— Налан, чётное или нечётное? — произнёс Альбрен, и имя прозвучало как приговор.
— Ч-чётное… — еле выдохнул Налан, и его голос был едва слышным шёпотом, полным такого животного страха, что слова, казалось, застревали в горле.
Альбрен, не меняя своего ледяного выражения, изящным щелчком запястья подбросил кости. Они, весело и беззаботно постукивая, заплясали по поверхности стола, кувыркаясь и скача, будто бобы, прежде чем замедлить свой танец и окончательно замереть. В трактире воцарилась тишина, нарушаемая лишь стуком сердца Налана. Оно колотилось в его груди, как птица, попавшая в капкан, а пульс зашкаливал, готовый разорвать сосуды.
— Пять… и два, — медленно, растягивая слова, прошепелявил Лорд. — Итого семь… нечётное. Увы, — в голосе прозвучала лёгкая печаль, — у тебя осталось две попытки.
Но едва последнее слово сорвалось с губ епископа, как охранник, сражённый ужасом, ринулся прочь из-за стола. Его стул с грохотом опрокинулся на пол. С диким, первобытным криком, в котором было больше животного инстинкта, чем человеческого разума, он бросился к выходу, осознав всю глубину пропасти, в которую вляпался. Единственной его мыслью было бежать, бежать без оглядки, спасаясь от этого безумия.
Налан не пробежал и половины пути, как неожиданно для всех замер на месте, будто наткнулся на невидимую преграду. Его тело неестественно дёрнулось, и он начал издавать звук — не то вздох, не то предсмертный хрип. В следующее мгновение его массивный силуэт сам по себе оторвался от пола, зависнув в воздухе на высоте около метра. Казалось, какая-то неведомая сила, невидимое существо с могучей хваткой, схватило его и подняло.
И тут — БАХ! Его голова попросту лопнула, словно перезрелый плод под прессом. Звук был коротким и отвратительно громким. Фонтаны тёплой крови и мозговой массы хлынули во все стороны, забрызгав стены, потолок и пол трактира густой, липкой краской. Больше всех досталось ближайшей стене — на ней теперь красовалось мокрое полотно ужаса.
Обезглавленное тело рухнуло на землю с глухим стуком. На его плечах, там, где секунду назад была голова, зиял рваный след, напоминавший гигантский укус чудовища. Шоковую паузу, наступившую после, нарушил новый звук — низкий, влажный, отчётливый хруст. Он доносился из пустоты, прямо из эпицентра кровавого взрыва. Этот хруст был похож на то, будто кто-то тщательно пережёвывает пищу. И тогда раздался голос. Тот самый голос. Насмешливый, весёлый и полный неподдельного восторга.
— Ах-ха-ха! Ну вот видите! Он сам выбрал свою участь! — Альбрен радостно взмахнул рукой, указывая на кровавую лужу, словно представлял новый номер в цирке. — Теперь нас осталось трое… Игра становится интимнее! Если кто-то из оставшихся также желает отказаться от игры, то прошу — проследуйте на выход! Вслед за ним! Двери открыты!
Ужас, холодный и всепоглощающий, сковал Гейла и второго охранника. Они были не в силах отвести взгляд от места, где секунду назад стоял их товарищ. Их души, ошарашенные и раздавленные, инстинктивно искали спасения в последнем прибежище отчаявшихся — в молитве. Губы Гейла едва слышно зашептали давно забытые слова. Его толстые пальцы, дрожа, сложились в неумелый жест, отдалённо напоминающий молитвенный.
— О, Ангел света, нас прости… — его голос сорвался на хриплый, прерывистый шёпот, больше похожий на стон. Он задыхался, и каждое слово давалось ему с трудом, будто вырывалось из глубины разорванной души. — Молю… от гибели спаси… — Гейл судорожно сглотнул ком в горле, пытаясь выжать из себя последние слова мольбы. — Прости… за наши… злодеянья… — это прозвучало уже как признание, как исповедь перед смертью, полная осознания содеянного. И наконец, собрав последние силы, он выкрикнул, почти плача, обращаясь не то к небесам, не то к пустоте. — Услышь… ты крик души отчаянья!
Его молитва не была красивой или благочестивой. Это был надрывный крик о пощаде, полный дрожи, страха и безнадёжности. Голос ломался, срывался на фальцет и снова падал в низкий хрип, выдавая всю глубину его ужаса. Он не молился — он умолял, цепляясь за последнюю соломинку, зная, что его шансы практически равны нулю.
— Да, — прокричал епископ, и его голос внезапно приобрёл новые, бархатные обертона, словно звучал под сводами не трактира, а величественного собора. — Взывайте к нему… Взывайте громче… Пусть Ангел услышит! — он сделал паузу, наслаждаясь их отчаянием, как ценитель наслаждается сложной симфонией. — Его милость безгранична… Вознесите свои сердца к нему… и он укажет вам путь…
Альбрен широко раскинул руки, словно заключая всех в свои объятия, и продолжил:
— Ангел внял вашим искренним, дрожащим голосам и даровал вам шанс! Он снизошёл с небес и лично коснулся этого места! — Альбрен сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Его воля изменила правила нашей маленькой забавы. Он позволил сыграть в игру, где ваши шансы… о, ваши шансы на победу значительно возвысятся! — просветлённое лицо епископа выглядело куда ужаснее любой гримасы ярости или злобы. — Мы оставляем примитивные игральные кости позади. Теперь… мы раскинем карты! Прекрасные карты… Они так милостивы и так предсказуемы в своей непредсказуемости!
Лорд Альбрен протянул руку к колоде. Его пальцы коснулись карт, лежавших на столе.
— Смотрите, — голос прозвучал тихо, но оттенком торжества, — и учитесь их красоте.
Две карты, извлечённые им одна за другой, легли на стол с едва слышным шуршанием. Это были две десятки. Чёрные пики и красные бубны ярко алели на потрёпанном дереве.
— Две десятки… — прошептал он, и в его голосе зазвучала сладостная нотка. — Совершенное число. Двадцать очков. Одно краткое, мимолётное дыхание от цели.
Он замер, его палец застыл над колодой, в которой оставалось ещё пятьдесят карт.
— Но для абсолютной победы… для венца творения… мне нужен он. Единственный, — Альбрен медленно повёл рукой над колодой, как фокусник. — Туз… скромняга, чья цена в этой игре — всего одно очко. Всего одно… но какое сладкое! Сложите: двадцать… плюс один… — он замолчал, давая им самим мысленно произнести это магическое число. — Двадцать один. Идеал. Абсолют.
Его глаза сверкнули лихорадочным блеском.
— Осталось пятьдесят карт в колоде… — прошептал он, и каждый звук был похож на падение капли. — И лишь четыре из них для вас… те самые… смертельные… — он страстно облизнул губы, будто предвкушая вкус дорогого вина, а не чьей-то гибели. — Шанс… о, какой же ничтожный, какой восхитительно призрачный шанс моей победы! Цифры — вот истинное наслаждение. Они безжалостны и прекрасны в своей совершенной определённости. Они уже всё решили. Осталось лишь… позволить им проявить свою волю.
С этими словами он принялся с неестественной скоростью и ловкостью раскладывать карты. Карты ложились рубашкой вверх, образуя идеальный веер, закрывший почти всю поверхность стола. Каждое движение его рук было отточенным, ни единого лишнего жеста, ни намёка на неуверенность. Казалось, он делал это тысячу раз.
— Итак… Ваша очередь, Грой. Проявите волю случая и отдайтесь своей интуиции. Выберите одну… всего одну из пятидесяти. Именно под ней скрывается ваше спасение…
Грой замер, его рука застыла в воздухе над разложенными веером. Казалось, сама судьба затаила дыхание, наблюдая за его мучениями. Потерянный взгляд бегал по рубашкам, не в силах остановиться ни на одной. Он был подобен загнанному зверю, прижатому к обрыву.
— Во-о-от… э-эта… — его голос сорвался на хриплый, прерывистый шёпот, палец, дрожа, ткнул в одну из карт.
Но прежде чем коснуться её, он дёрнулся назад, будто обжёгшись.
— Нет… нет, стойте… вот… — его пальцы снова запорхали над колодой, метаясь от одной карты к другой. Это длилось мучительно долго — его неуверенность была зрелищем куда более болезненным, чем любая решительность. Стиснув зубы и зажмурившись, словно ныряя в ледяную воду, он с силой шлёпнул ладонь на карту у самого края стола и резко дёрнул её на себя, перевернув.
Хлопок карты о дерево прозвучал оглушительно громко в тишине трактира. И там… там, предательски лицевой стороной вверх, лежал туз крестей. Его символ, холодный и совершенный, казалось, впился в каждого своим бездушным остриём. Это был приговор.
Он не успел опомниться, как ощутил за своей спиной присутствие. Не просто угрозу, а нечто настолько чудовищное и противоестественное, что его тело сковал паралич. Дыхание застряло в горле, а зрачки расширились. Грой не смог даже крикнуть. Смог лишь наблюдать, как на грубую деревянную поверхность стола перед ним пала огромная тень. Это была не тень человека. Это был контур чистой, абсолютной скверны. Массивная, горбоносая голова с громадными, закрученными в спираль рогами, которые, казалось, пронзали саму ткань реальности. Огромные, когтистые лапы с пальцами, похожими на обсидиановые серпы, готовые порвать на кусочки. И от этой тени исходила такая аура ненависти и бездушного зла, что Грой почувствовал, как его рассудок трещит по швам.
В ту же секунду, не издав ни звука, его жизнь оборвалась. Он даже не успел понять, что произошло. Невидимые когти впились в него, с лёгкостью раздавив доспехи, как яичную скорлупу. Чудовищная сила сдавила его тело, и его со страшной силой поволокли назад, в сгущающуюся тьму. Раздался влажный, кошмарный звук — не хруст, а скорее звук того, как плоть и кости мгновенно растворяются, поглощаются без остатка. И Гроя не стало. Не осталось ни клочка одежды, ни брызг крови, ни даже воспоминания о его последнем вздохе. Лишь туз крестей на столе был единственным напоминанием о нём.
Альбрен с усмешкой на губах наблюдал за исчезновением Гроя. Его взгляд выражал не удивление, а любопытство исследователя, наблюдающего удавшийся эксперимент.
— Ну вот, — его голос прозвучал сладко и ядовито, — ещё один игрок выбыл.
Протянув руку к вееру, он принялся листать карты пальцами, переворачивая их одну за другой и показывая Гейлу мелькающие масти.
— Смотри, смотри же, — Альбрен водил пальцем по картам, как учитель у доски, — все они разные. Никакого обмана. Чистая математика. Шанс. Судьба. Как хочешь это называй.
Затем он выбрал две карты. Два красных туза — бубновый и червовый. Он поднял их вверх, наслаждаясь немым ужасом в глазах Гейла.
— Но знаешь, что делает игру по-настоящему увлекательной? — его голос сорвался на ликующий визг. — Огонь. Он сжигает всё лишнее. Всю шелуху. Остаётся лишь голая суть.
Между его пальцами вспыхнуло пламя — маленькое, яростное и неестественно. Оно жадно лизнуло карты, и они почти мгновенно почернели, свернулись и обратились в пепел, который осыпался на стол чёрным снегом.
— Давай-ка сделаем игру немного… жарче, — он прошипел это с такой интимной жестокостью, что по коже бежали мурашки.
Он стряхнул последние угольки с кончиков пальцев и обернулся к оставшейся колоде.
— Теперь в колоде осталось сорок семь карт, — произнёс Альбрен с деланной задумчивостью, будто делая сложные вычисления в уме. — И среди них… о, всего лишь один-единственный пиковый туз. Твоя погибель. Твой приговор. Твой конец, — он наклонился к Гейлу через стол, и его глаза снова вспыхнули лихорадочным блеском. — Ну что, Гейл… сыграем? Или ты предпочтёшь последовать за своим верным псом? Выбор… как всегда, за тобой. Хотя мы можем с тобой договориться, ты же любишь сплетни, не так ли?
— Я… я всё расскажу! — его голос сорвался на хриплый, сдавленный шёпот, больше похожий на стон. — Всё, что знаю! — он сделал судорожный глоток воздуха, пытаясь выдавить из себя последние козыри. — Информация… Гильдия… — Гейл прошептал это слово с суеверным ужасом, боясь даже его произнести. — Я клянусь! Клянусь чем угодно! Я расскажу все их тайны, все схемы, все их уловки! Имена, явки, шифры… Всё! Я был их… я работал на них два года! — он почти выкрикнул это, пытаясь доказать свою ценность. — Просто… — его голос дрогнул и окончательно оборвался, превратившись в мольбу. — Просто отпусти меня. Дай уйти. И я стану глазами и ушами, о мой господин.
Это была исповедь предателя, готового продать последнее, что у него осталось, — в обмен на шанс убежать подальше от этого кошмара. Епископ слушал лепет с тем же выражением, с каким смотрят на насекомое, — с холодным интересом, лишённым всякого сострадания. Когда голос мужчины окончательно оборвался, переходя в сдавленный стон, Альбрен мягко вздохнул, словно разочарованный учитель.
— Гейл, — его голос прозвучал тихо, почти ласково, но от этого становилось только страшнее, — твоя искренность трогательна, но… поверхностна. Мне известно, что ты вместе с Крассом работал на одну из гильдий. Вы вносили смуту в ряды королевства, словно черви, пожирающие здоровое дерево изнутри. Вы передавали информацию о расположении отрядов, — он сделал паузу, наслаждаясь тем, как по лицу Гейла стекают капли пота. — Но куда интереснее… утекала информация про артефакты. Те, что не должны попасть в чужие руки. Ты же понимаешь, о чём я?
Он наклонился ближе, и его глаза вспыхнули любопытством.
— И теперь я хочу знать самое главное. Конец этой цепочки. На кого вы работали? — Альбрен начал перечислять, и каждый его вопрос был подобен уколу тонкого лезвия: — Эльфы? Те, что так любят чужие секреты? Или кто-то из людей решил, что он может пойти против короны? Или, может, раса жадных гномьих кланов решила сунуть свой нос куда не следует? Или… — его голос снизился до заговорщицкого шёпота, — может, орки против всякой природы разумом обзавелись и решили поиграть в большие игры?
Гейл, уже почти не способный дышать, затряс головой.
— Я не знаю! Я не знаю имя главаря, клянусь вам. — он захлёбывался, слова вылетали очередью. — Я мельком, издалека, видел его всего пару раз… высокий, в плаще… но он никогда не приближался сам, никогда! Он раздаёт указания только через своих агентов, как призрак! Это всё, что мне известно, всё! — Гейл умоляюще сложил руки. — Мне всегда доставались лишь мелкие задания, я был пешкой! Я не могу знать о его истинных целях и планах, я… о, прошу, пощадите!
— Гейл, Гейл, соберись. От твоего следующего ответа зависит твоя судьба. Пока что ты не предоставил мне ничего ценного, а я… о, я не люблю ждать. Время — единственная валюта, которую нельзя вернуть.
— Я… я вспомнил! Агент… тот, что передавал приказы… у него был шрам! Да, длинный! И… и кольцо с чёрным камнем! И… он говорил с акцентом, с севера! Кажется… — слова путались, налетая друг на друга, становясь всё нелепее и отчаяннее.
Альбрен слушал это, не меняя выражения лица. Его пальцы начали отбивать такт. Тик-так. Тик-так. Словно маятник часов, отсчитывающий последние секунды чьей-то жизни.
— Довольно! Ты совсем не умеешь врать! — его голос грянул, как удар хлыста. — Моё терпение подошло к концу. Имя. Сейчас. Раз!
Гейл затрясся.
— Два… — второй палец встал рядом, и тени в углу зашевелились, будто что-то огромное и невидимое натягивало поводья.
Альбрен наклонился, и его шёпот стал громче, полный абсолютной уверенности.
— Или я сейчас услышу имя, или я вытащу карту сам… А тебе ведь известно, что я никогда не проигрываю!
— Френк! — выдохнул он, и это имя повисло в воздухе. — Я видел его пару раз… с агентами, которые передавали мне задания! Он не глава… не глава организации, но точно должен что-то знать! Больше я ничего не знаю, клянусь вам! Пощадите!
Альбрен не шелохнулся. Он медленно поднял следующий палец, доведя счёт до трёх.
— …три, — произнёс он тихо, и это прозвучало тише шелеста крыльев смерти.
— Больше я ничего не знаю, клянусь вам! Пощадите! — Гейл снова запищал, но теперь в его голосе слышалась уже не надежда, а обречённость.
И тогда маска на лице епископа дрогнула. На его губах заплясали насмешливые искорки.
— Френк? — переспросил он, и в его голосе внезапно появились дружелюбные нотки. — Ну вот, можешь же, когда захочешь! А теперь проваливай с моих глаз, — прошипел Альбрен, и его шёпот обжёг, как раскалённое железо, — пока я не передумал.
Гейл, не веря своему счастью, поднялся. Его ноги дрожали, подчиняясь адреналину, что всё ещё гудел в крови. Он сделал первый шаг к выходу, к спасению, к жизни…
— Стоп-стоп-стоп, — вдруг прозвучал за его спиной сладкий, как лезвие бритвы, голос Альбрена. — Неужели ты собрался уйти вот так просто? Без должного уважения к даме? — он сделал очередную паузу, наслаждаясь тем, как Гейл замирает на месте. — К даме удаче, разумеется. Она этого не любит… — он не договорил, позволив фразе повиснуть в воздухе, многократно усиливая её угрозу.
Гейл медленно обернулся, в его глазах читался немой вопрос.
— Карты, — пояснил Альбрен, ленивым жестом указав на разбросанные по столу карты. — Их нужно собрать. Аккуратно, с почтением. А уж потом… проваливай. Понял?
Гейл молча, судорожно кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он рухнул на колени перед столом и начал лихорадочно хватать карты, сгребая их в дрожащие ладони. Пальцы не слушались, были ватными и неповоротливыми. Каждая карта казалась ему скользкой, живой и не желающей быть пойманной.
И тогда случилось неизбежное. Одна из карт, будто действительно обладая собственной волей, выскользнула из его потных пальцев, подпрыгнула на краю стола и, медленно перевернувшись, упала на пол лицевой стороной вверх. И там, на залитых элем досках лежал туз пик. Его угольно-чёрный символ смотрел прямо в потолок, словно око древнего демона. Гейл застыл, не в силах оторвать взгляд от рокового знака.
Альбрен наблюдал за этой пляской страха с выражением брезгливого разочарования, будто видел перед собой не человека, а щенка, испачкавшего ковёр. Его взгляд скользнул с перевёрнутого туза на Гейла, и на губах появилась гримаса искренней досады.
— Ну и что же ты такой невезучий, а? — его голос прозвучал устало, но в этой усталости таилась бездна презрения. — Такой неуклюжий… Просто поразительно.
Он взмахнул рукой с театральным безразличием, словно отмахиваясь от назойливой мухи, и поставил точку в этой жалкой пьесе:
— Ладно. Он тоже твой. Забирай плату.
Гейл не успел дрогнуть. Из тени за его спиной вырвалась сама бездна, принявшая форму когтей и голода. Воздух схлопнулся с гулким хлопком. Без крика, без сопротивления — лишь мерзкий хруст костей и плоти. Кровавый туман на мгновение повис в воздухе, а затем остатки Гейла дёрнуло вглубь тьмы, поглотив без следа. После этого епископ направился к выходу, но по пути обернулся к барной стойке. Его пронзительный взгляд проскальзывал сквозь дерево и увидел того, кто прятался за ней.
— Эй, ты, — его голос прозвучал негромко. — Можешь вылезать. Всё кончено.
Из-за стойки послышался нервный шорох. Показалось бледное, перекошенное страхом лицо крупье. Его глаза были полны животного ужаса, а пальцы цеплялись за край стойки.
— Ты ничего не видел, — произнёс он мягко, но каждое слово падало, как камень в бездонный колодец, обретая зловещий вес. — Меня тут не было. Или… — он сделал крошечную, многозначительную паузу, во время которой крупье почувствовал, как по его спине пробежал ледяной пот, — …или же тебя постигнет точно такая же участь. Ясненько?
Крупье лишь замотал головой, не в силах издать ни звука.
— Прекрасно. Теперь убери здесь всё, — Альбрен ленивым жестом обвёл помещение. — Всё. Дочиста. Чтобы к началу праздника, даже намёка на сегодняшний вечер не осталось. И прими поздравления. Отныне это твоё заведение. Теперь ты здесь хозяин.
У крупье отвисла челюсть.
— Если будут спрашивать почему, — продолжил Альбрен, и его голос внезапно стал повелительным, — ответишь одно: «Лорд Альбрен передал управление мне». Понял?
— Д-да, господин… — наконец выдавил из себя крупье. — Конечно… Вас здесь не было… и не могло быть… Слово в слово. Всё будет сделано.
Альбрен кивнул, удовлетворённо улыбнувшись, будто только что заключил выгодную сделку. Он развернулся и растворился в тени у заднего выхода, оставив нового «хозяина» одного посреди опустевшего трактира.
