Глава 12: Наследие ночи
29 августа 2023 г., 17:57
Прошло несколько дней с их первой схватки, и поляна снова стала их храмом под открытым небом. Вдохновение, рожденное той таинственной ночью, медленно таяло, как утренний туман, обнажая сухую, жёсткую почву труда. Каждая тренировка оставляла на теле Раска свои следы: багровые синяки, сбитые в кровь пальцы, ноющую боль в мышцах. Но он молча сжимал зубы и глотал усталость — его упрямство стало броней, что крепла с каждым новым испытанием.
Воздух, напоенный сладковатым ароматом мирабилисов, в очередной раз зазвенел от ударов клинков и команд Лайнеса. Тот, с непривычной для себя ролью наставника, водил Раска по основам, которые когда-то оттачивал сам под строгим взглядом Лорда Дэйфа.
— Крепче хват! Держи, не как серп, а как руку товарища — уверенно, — его голос был ровным, но требовательным. — Дыши глубже. Клинок — не кусок дерева, он продолжение твоего предплечья. Чувствуешь его вес? Чувствуешь баланс? Вся сила рождается в ногах, проходит через спину и выплескивается через острие. Не руки бьют — всё тело наносит удар. А голова должна быть холоднее стали, что у тебя в руках.
Он наблюдал, как Раск снова и снова пытался выполнить упражнение.
— Концентрация. Не отпускай её ни на миг! Противник вскроет любую брешь в твоей бдительности. Любую трещину в твоей собранности.
Раск, с которого градом катился пот, на секунду опустил меч, тяжело дыша. Его лунный клинок лежал в руке, и знакомое ему мерцание лезвия словно подбадривало хозяина.
— Стараюсь я... — выдохнул он, смахивая влагу со лба. — Уже полчаса пытаюсь срубить эти цветы, не задев стебель. Да они от одного взгляда гнутся! Ты-то сам смог бы? Или это попросту невозможно? — Он с сомнением посмотрел на свой затупленный клинок.
Слова Раска повисли между ними в воздухе, и на лице Лайнеса появилась вызывающая улыбка. В его малахитовых глазах вспыхнули те самые золотистые искры, которые обычно таились в глубине.
— Конечно, я ещё не владею мечом в совершенстве, — его голос прозвучал спокойно, но в нём слышалось железное достоинство человека, знающего себе цену.
— Но кое-что умею. Смотри!
Он не принял боевую стойку. Вместо этого Лайнес вдохнул полной грудью, и казалось, будто он вбирает в себя не просто воздух, а саму тишину поляны, её прохладу и лунный свет. Он занес свой меч за спину, и его тело на мгновение замерло, словно пружина, готовая распрямиться. И вот он начал двигаться.
Это не было нападением или защитой. Это был танец — плавный и смертоносно точный. Лайнес закрыл глаза, полностью доверившись мышечной памяти, вбитой в него тысячами часов изнурительных тренировок в Ордене. И тогда он закружился по изумрудному газону, и каждое его движение было воплощением грации и мощи. Его широкие плечи, обычно сгорбленные под грузом вины, теперь были расправлены. Сильные ноги скользили по траве бесшумно, словно он парил в полутора дюймах от земли.
Лезвие его меча превратилось в продолжение этой странной, гипнотической каденции. Оно описывало в воздухе невидимые дуги, и с каждым взмахом, с каждым поворотом, с поляны взмывали вверх алые, лиловые и белые бутоны мирабилисов. Они осыпались на траву печальным дождем, словно слепые, не видящие своей красоты мотыльки. Стебли же оставались нетронутыми — идеально ровные, будто их не срезали, а аккуратно разделили по невидимой линии, созданной самой природой.
Он двигался между ними, как грибник в лесу, который знает каждое растение и бережно снимает лишь шляпку, не тревожа хрупкую грибницу. За несколько секунд Лайнес, не сбив дыхания, оставил без своих прекрасных «голов» большую часть ночных красавиц в их импровизированном тренировочном круге. Когда он наконец замер, опустив клинок, его грудь колыхалась, а по поляне лежал роскошный, пестрый ковер из лепестков.
Раск не мог оторвать взгляда. Он наблюдал не просто за упражнением — он видел саму суть дисциплины, превращенную в искусство. Он пытался уловить ритм, понять, откуда берёт начало каждое движение, как сила перетекает из пяток в кончики пальцев, держащих меч. Восхищение душило его, горячей волной подкатывая к горлу.
— Ничего себе! — выдохнул он, и в его голосе звучал неподдельный, почти детский восторг. — Это было... потрясающе! Звание учителя подходит тебе всё больше и больше. — Он сделал паузу, и на его лице, сохранявшем следы благоговения, появилась озорная улыбка. — Единственное, — Раск чуть склонил голову набок, — я бы убрал столь излишний пафос, исходящий от тебя. Твоя надменная аура, — он сделал небольшой акцент на этом слове, — видна, я уверен, уже из самой столицы.
Лайнес стоял, опершись на свой меч, и его улыбка стала шире, но в ней не было и тени высокомерия — лишь спокойная уверенность мастера, нашедшего в себе учителя.
— Когда входишь во вкус, пытаешься сделать всё максимально элегантно, — произнёс он, и его голос обрёл новую, глубокую ноту. — Я сливаюсь не только с мечом, но и со всем, что окружает меня. С воздухом, с землёй, с тишиной. Почувствуй эту гармонию, Раск. А пока что, — он слегка наклонил голову, и в его глазах сверкнула та самая «надменная» искорка, — пафосный заключённый намного эффективнее серьёзного крестьянина. Кстати, я тут заметил ещё одну ошибку, знаешь какую?
— Какую? — выдохнул Раск, выражая жгучее любопытство. Его предыдущая досада растворилась, уступив место жажде знания.
Лайнес сделал шаг вперёд, и его палец указал на клинок в руке друга.
— Грубой силы у тебя не занимать — это факт. Только вот меч свой ты держишь, будто собираешься проломить им стену, а не перерезать нить. — Он поправил хват Раска, слегка развернув его запястье. — Старайся лезвие держать под наклоном, будто скользишь им. Чтобы срубить голову врага, а в нашем случае — эти бутоны, нужно провести мысленно линию и ударить лезвием по ней. Без колебаний. Он отошёл, давая Раску пространство.
— Неважно, насколько затуплено лезвие. Главное — то, куда и как ты его направляешь. Сконцентрируй энергию не на всём мече, а на воображаемом контуре. Если найти слабое место врага, то разрубить можно даже палкой. Как говорил мой наставник, слабости есть у всех. Даже у этих, казалось бы, нежных цветов. Главное — правильно дыши, наполняй лёгкие, и верь в то, что твоя рука не дрогнет. А теперь, — вызов в голосе Лайнеса стал откровенным и почти озорным, — отруби эти бутоны. Или же ты всё-таки решил проиграть мне и в этом маленьком состязании?
Эти слова сработали, как зажжённый фитиль. Глаза Раска вспыхнули, удаляя остатки неуверенности. Его пальцы с новой силой сомкнулись на рукояти, и он выпрямил спину, вбирая в себя и ночной воздух, и веру, которую в него вселил друг.
— Я не проиграю тебе! — прозвучал его воодушевлённый крик, разрезавший тишину. И в следующее мгновение он ринулся вперёд, не чтобы рубить цветы, а чтобы доказать — и Лайнесу, и самому себе, — что ученик способен на большее.
Прислушавшись ко всем напутствиям, Раск сделал самый глубокий вдох в своей жизни, будто пытался втянуть в себя не только воздух, но и саму тишину, и наставления друга, и собственную яростную решимость. Затем, следуя глубинному инстинкту, он закрыл глаза. И внутри него что-то щёлкнуло. Это был не звук, а сдвиг, перелом привычной реальности. Энергия, дремавшая где-то в самых потаённых глубинах его существа, рванулась наружу стремительным, ледяным потоком.
На поляне резко похолодало. Не просто повеяло прохладой — всё живое тепло было вычерпано за одно мгновение, словно душу извлекли из пространства. Воздух стал густым и колким, обжигая лёгкие при вдохе. Мирабилисы, эти нежные ночные красавицы, в чьих стеблях и лепестках была заключена влага, застыли, превратившись в хрупкие стеклянные скульптуры. На них выступил призрачный иней.
Прямо под ногами Раска, с тихим, зловещим хрустом, стал нарастать лёд. Он не просто покрыл землю — он вгрызся в неё, образуя неглубокую, но отчётливую ледяную воронку, будто тяжесть исходящей от юноши силы вдавила почву. И тогда засветился меч.
Сияние, исходящее от клинка, было уже не слабым отблеском, а синим пожаром. Контур лезвия покрыла плотная, пульсирующая пелена магической энергии. Она была не просто видимой — она казалась осязаемой, состоящей из мириад мельчайших кристалликов льда и сгустков теней, и Лайнес, видевший за свою жизнь многое, понимал — ничего подобного он до сей поры не встречал.
Но истинным центром, ядром этого ледяного ада был не меч и не иней, а сам Раск. Его фигура, окутанная мерцающим сиянием, казалась высеченной из глыбы полярной ночи. В сгущающихся сумерках он был отчётливо виден — не ослепительный, как сияющая аура Дэйфа, и не обжигающий, как огненный барьер Плейми. Это была сила из иного времени, донесшаяся сквозь толщу эпох.
Пока Лайнес, ошеломлённый, впитывал это зрелище, пытаясь осмыслить невиданную энергию, Раск действовал. Повинуясь не мысли, а внезапно вспыхнувшему инстинкту, он сделал выпад и рубанул своим клинком по воображаемой линии перед собой.
Это не был просто удар меча. Это была разрядка. Невидимая волна силы, холодной и безмолвной, вырвалась из лезвия и ринулась вперёд. Она была настолько плотной и ощутимой, что Лайнес, стоящий в стороне, почувствовал, как у него подкашиваются ноги — не от страха, а от физического давления, сотрясшего сам воздух. Земля под его ступнями дрогнула. И тогда произошло невозможное.
Верхушки мирабилисов — все до единой на пути этого незримого лезвия — отделились от стеблей. Они не срезались, не падали — они будто застывали на микросекунду, а затем осыпались вниз единым, печальным ковром. Основания же остались стоять нетронутыми, идеально ровными, будто их пересек луч заморозки.
Большее изумление вызвал не результат, а чудовищный размах атаки. Меч физически не мог достать дальше пары метров. Однако клинок пронзил поляну до самого берега. На месте, где только что стояли ребята, теперь лежала идеально ровная дорожка из осыпанных бутонов, словно проложенная неведомой рукой, — она вела прямиком к глади озера.
И там, на поверхности воды, там, куда должен был «приземлиться» этот фантастический удар, образовалась хрупкая, но неоспоримая корка льда. Она тихо похрустывала, затягивая воду у берега прозрачной плёнкой, ставшей безмолвным и шокирующим доказательством того, что только что случилось нечто, не укладывающееся ни в какие законы этого мира.
Секунду, другую… Лайнес стоял недвижимо. Его тело онемело, а разум, отточенный годами дисциплины, безнадежно буксовал, пытаясь найти хоть какое-то объяснение. Он видел чудеса Лорда Дэйфа, ощущал грубую мощь стихийных заклинаний Госпожи Плейми, но это… особенно потрясало, ибо исходило от простого крестьянина.
Медленно, словно сквозь густую воду, он поднял взгляд с ледяной дорожки, ведущей к озеру, на Раска. Мерцание вокруг юноши угасло, оставив после себя лишь хрустальную тишину и пронизывающий холод, стелющийся по земле. Лайнес сделал шаг. Потом другой. Звук его шагов по траве был глухим и неестественно громким в этой гробовой тишине.
Он подошел вплотную, его малахитовые глаза, лишенные теперь всякого золотистого отблеска, с немым вопросом впились в лицо приятеля. Он не видел в нём монстра или избранного — он видел Раска. Того самого крестьянина из деревни Блафис, с горящими глазами и несбыточной мечтой. И это пугало больше всего.
— Раск… — его собственный голос прозвучал хрипло и приглушенно. Лайнес коснулся плеча друга, будто проверяя, реально ли то, что находится перед ним. Кожа крестьянина была холодной, как мрамор в склепе. Он сглотнул, пытаясь вернуть влагу в пересохшее горло. — Что это было? — прошептал он, и в его голосе не было упрёка или страха, а лишь оглушающая, всепоглощающая растерянность. — Как… Как ты это сделал? Ты… ты понимаешь, что только что произошло? Что ты чувствовал в этот момент?
Его пальцы непроизвольно сжались на плече Раска, не причиняя боли, но и не отпуская, словно он боялся, что друг рассыплется ледяной пылью или унесётся неведомым вихрем.
— Этого не может быть. Такого не бывает. Этого… не учили. Объясни. Скажи мне хоть что-нибудь.
Он смотрел на Лайнеса широко раскрытыми глазами, в которых плескалась смесь восторга и паники. Его пальцы дрожали, и он сжал их в кулаки, пытаясь унять дрожь.
— Я… я не знаю, как это объяснить, — его голос сорвался, звучал сипло и прерывисто. — Ты сказал… чувствовать. И я попробовал. Я так сильно хотел сделать всё правильно, не подвести… И… и внутри всё просто взорвалось.
Он ткнул себя кулаком в грудь, где ещё отдавалась странная, ледяная пустота.
— Сначала было так жарко, будто я сейчас загорюсь! От злости на себя, от того, что у меня не получалось… и от радости, что ты веришь в меня. А потом… — он замолчал, пытаясь подобрать слова, и его взгляд стал отрешенным, будто он снова переживал тот миг. — Потом стало холодно. Очень… Не снаружи, а внутри. Как будто… как будто я выпил залпом реку ледяной воды, и она застыла у меня в жилах. От этого мне стало тепло. Не от чего-то, а от этого чувства. Оно было… необыкновенное и такое приятное.
Раск посмотрел на свою руку, разжал ладонь и уставился на неё, будто видя её впервые.
— Я не делал это специально. Я не читал заклинаний, не вызывал ничего… Это просто вырвалось. Как крик. Только без звука. Всё, что было во мне — и этот жар, и этот ужасный холод, — всё это просто хлынуло наружу через меч. Я даже не рубил, я… выпустил это. —Он обвёл рукой пространство перед собой, показывая на просеку из срезанных цветов и на лёд у озера. — Я чувствовал, как оно уходит. Как будто моя собственная сила убежала от меня и замёрзла всё на своём пути. И теперь… теперь внутри пусто. И так холодно. — Он поднял на Лайнеса взгляд, в котором смешались мольба и отчаянная надежда. — Я не чудовище... ты же веришь мне? Я не знаю, что это было. Я просто... не мог позволить себе проиграть. Тебе…
Слова Раска повисли в воздухе, хрупкие и откровенные. Лайнес какое-то время молчал, его взгляд, тяжёлый и анализирующий, не отрывался от лица друга. Затем напряжение в его плечах ослабло, и он тихо выдохнул, разбивая скорлупу неловкости, что сковывала поляну.
— Пугающее... Неизвестное... Да что уж там, — он медленно покачал головой, и в уголках его глаз затеплился тот самый редкий, одобряющий огонёк. — Раск, это было потрясающе. По-настоящему. Такого я ещё не видел.
В его голосе не было ни лжи, ни преувеличения — лишь чистое признание факта, с которым нельзя было спорить.
— Слышишь? Потрясающе, — повторил он, делая шаг ближе. — Попробуй ещё. Прямо сейчас. Сосредоточься, как тогда. Попробуй почувствовать это снова... этот холод, это... тепло.
Раск кивнул, сжал рукоять меча до побелевших костяшек, зажмурился. Он пытался — Лайнес видел, как напряглись мышцы на его шее, как он глубже дышал, призывая ту самую гармонию. Но ничего не вышло. Ни мерцания, ни холода, ни того странного внутреннего свечения. Лишь ветер шелестел в стеклянных листьях замороженных цветов, да на берегу поскрипывал лёд. Через несколько минут Раск в отчаянии опустил клинок.
— Не выходит. Пусто. Как будто... как будто это был сон.
Лайнес хлопнул его по плечу — не как наставник ученика, а как друг.
— Ничего. Сегодня... — он сделал небольшую паузу, чтобы его слова прозвучали с нужным весом, — сегодня ученик определённо превзошёл своего учителя. И теперь у нас с тобой есть ещё одна общая тайна. И её нужно разгадать.
Его взгляд скользнул по сияющему в лунном свете клинку в руке Раска, а затем перешёл на его собственный, солнечный, мирно лежавший в траве.
— Я начинаю подозревать, что ответ кроется не только в тебе, — тихо произнёс Лайнес. — А в них. В наших новых спутниках. Эти мечи... они явно не простые.
Лайнес ненадолго замер, его взгляд затуманился, словно он вглядывался в невидимые нити мироздания, только что разорванные его другом. В его глазах читалось не просто любопытство, а жгучая, одержимая потребность понять. Понять эту силу, проникнуть в её суть, ощутить её на себе — ведь если это смог сделать Раск, то почему бы и нет ему?
— Дай-ка я попробую, — тихо сказал он, больше себе, чем Раску. Его пальцы обхватили рукоять его солнечного меча с привычной, отточенной годами уверенностью.
Он закрыл глаза, отсекая внешний мир. Внутри себя он вызвал тот образ: неукротимый вихрь эмоций, ярость, сменяющуюся леденящим душу спокойствием. Он представил, как эта сила рвётся из груди, как переливается через край и устремляется вперёд единым потоком. Он вложил в это воображение всю волю, всё своё умение концентрироваться. И с низким выдохом он совершил то же плавное, но мощное движение, что и Раск, направив острие своего клинка в сторону озера. И ничего…
Ни вспышки ослепительного света, ни волны жара. Ни единой травинки не дрогнуло на пути воображаемого удара. Только привычный свист рассекаемого воздуха и неподвижная гладь воды вдали, безмолвно насмехающаяся над его попыткой. Лайнес медленно открыл глаза, глядя на свой меч с выражением не разочарования, а глубочайшего недоумения. Он не просто промахнулся — он стрелял из незаряженного оружия. Он всё ещё рассматривал клинок, пытаясь силой разума разгадать его тайну, когда его прервал голос Раска.
— Была ещё одна деталь… важная, — начал он, и Лайнес тут же поднял на него взгляд, ловя каждое слово. — Перед ударом… я не просто злился или радовался. Я представил, что стал одним целым с мечом. А потом — что с его помощью я это сделаю. Я поверил в него.
Раск с теплотой посмотрел на лунный клинок в своей руке, его пальцы с нежностью провели по холодной рукояти.
— Меня тронули твои слова о том, что меч — это часть меня. Ведь я и правда… я искренне восхитился им, как только взял в руки. Это лучшее, что я держал за всю свою жизнь. Потрёпанный, да… но для меня он стал особенным. Моя мечта… — он запнулся, и на его лице появилась та самая чистая, ослепительная улыбка, — будто я стал чуточку к ней ближе. А потом я закрыл глаза… и получилось то, что получилось. Я никогда бы и подумать не мог, что способен на такое.
Лайнес слушал, не перебивая, и в его глазах что-то щёлкнуло — не зависть, а глубинное, интуитивное понимание.
— Ты прав, — тихо проговорил он, и его собственный взгляд упал на солнечный клинок. — Когда я нашёл их в саркофаге, то подумал так же. С этим мечом у меня получается куда больше, нежели с теми, что доступны в Ордене. В твоих словах есть правда. Не оружие выбирает воина… а воин отдаёт ему часть своей души.
Он глубоко вздохнул, и его выражение лица сменилось с задумчивого на решительное. Он выпрямился, и в его осанке вновь появилась выправка воспитанника Святого Ордена.
— На этом закончим, — голос Лайнеса вновь приобрёл наставнический оттенок. — Мне нужно немного поразмыслить. С таким я сталкиваюсь впервые. Возможно, в библиотеках Градстоуна или в самом Ордене хранятся сведения о кузнеце, который их сотворил — как там его звали, Люкен? Или о парных клинках, за которыми охотилось королевство. Нам не следует перенапрягаться и лезть вперёд без информации. На сегодня тренировка окончена.
С этими словами Лайнес сделал то, чего никогда не позволял себе прежде. Вместо кивка или простого рукопожатия или обычного похлопывания по плечу, он шагнул вперёд с выправкой, подобающей параду перед королём. Его рука сомкнулась вокруг предплечья Раска — стальной хват, который Раск почувствовал до кости. Это был не дружеский жест приятелей. Это был ритуал. Это был язык Ордена, понятный без слов. Хват, в котором — и вызов, и доверие, и клятва. Признание, отлитое в жесте: «Ты — мой брат по клинку. Твоя победа — моя победа. Твоя защита — моя честь».
Они уже собирались расходиться, как вдруг Раск замер на полпути, а его лицо озарилось внезапной и яркой, как вспышка, мыслью.
— Постой! — воскликнул он, заставляя Лайнеса обернуться. — Может, нам следует дать клинкам имена? Мне кажется, это будет верным решением. У каждого великого артефакта есть своё имя, своя душа. Я хочу, чтобы наши мечи ничем им не уступали!
Лайнес, уже отходивший, обернулся. Его взгляд был тяжёлым и задумчивым. Молча, он поднял свой клинок перед лицом, всматриваясь в потускневшую сталь, как в гадальное зеркало. И в её мутной поверхности он увидел не привычное отражение изгоя с потухшими глазами. Нет. Он видел юношу с твёрдым намерениями и ясным взглядом, в котором горели живые, почти забытые искры. Золотистые прожилки в его зелёных глазах казались ярче, словно отвечая на песню металла. В тусклом отражении он видел не преступника, а героя. Словно клинок в его руках впитывал тяжёлую печаль и возвращал её преображённой — не радостью, но тихой, несокрушимой силой.
Он опустил меч, и его голос прозвучал не резко, но с нотой суровой осторожности.
— Идея... достойная. Имена дают силу. Но они же рождают и привязанность. — Он посмотрел прямо на Раска, и в его глазах читалась не радость, а трезвая озабоченность. — А что если эти клинки не просто стары, а прокляты? Что если их истинные имена стёрты из истории неслучайно? Привязав к ним сердца, мы можем открыть душу не только их свету, Раск, но и той тьме, что они, быть может, несут в своих лезвиях.
Слова Лайнеса о тьме и проклятиях не охладили пыл Раска, а, казалось, подлили масла в огонь, пылавший в его глазах. Он шагнул вперёд, и его голос прозвучал с непоколебимой, почти фанатичной верой.
— Лайнес, наша встреча была не случайной! — воскликнул он, и в его тоне не было и тени сомнения. — Я думаю, нам было суждено встретиться! Эти мечи, что столетия пролежали в пыли, нашёл именно ты! Разве это не знак? Совпадения не случайны! — он выдохнул, и его взгляд стал твёрдым, как сталь, — мне плевать, прокляты они или нет. Будь то иллюзия, тёмная магия или что угодно ещё... я стал искренне верить. Верить в свою мечту так, как не верил никогда. Она сейчас ближе, чем за все эти долгие годы! И я готов отдать жизнь, чтобы защитить тех, кто мне дорог!
Он умолк, переводя дух, и внезапно его лицо снова озарила знакомая, сметливая улыбка.
— А ты? Ты уже придумал имя своему клинку?
Лайнес, ошеломлённый этой тирадой, на мгновение растерялся. Затем его взгляд снова упал на меч, и он принялся водить пальцем по рукояти, будто пытаясь нащупать отклик.
— Жаростойкий... — пробормотал он в раздумьях и тут же поморщился. — Нет, как-то глупо. Лайтбринз... — он произнёс это имя с лёгкой насмешкой над самим собой. — Тоже нет, слишком пафосно, словно для героя из баллады. — Он поднял глаза, и в его зелёных глубинах вспыхнула та самая, редкая для него искра — не надежды, а твёрдой решимости. — Надо что-то... более простое. Но такое, чтобы при одном его произнесении боевой дух поднимался до предела. — Он сделал паузу, и следующее слово прозвучало с той самой несокрушимой силой, что он видел в отражении. — Хоуптёрн. Возвращающий Надежду. Что скажешь, как тебе?
— Хоуптёрн? — Раск задумчиво перекатил имя на языке, и его глаза загорелись одобрением. — Идеальное имя для такого прекрасного меча. «Возвращающий Надежду». В этом что-то есть. Вдохновляет, прям от одной мысли. Согласен, так и назовём!
Он замолчал, и его взгляд стал сосредоточенным, почти отрешённым, будто он прислушивался к тихому гулу, исходящему от его собственного клинка.
— Теперь мне тоже нужно придумать что-то... подходящее. Не просто имя, а суть.
— Ледяной Зуб? — предложил Лайнес, кивая в сторону покрытой инеем поляны. —Или Холодный Рёв? Я бы думал в этом направлении, особенно после твоего удара. Вон как вода замёрзла не только в цветах.
Но его слова повисли в воздухе. Раск уже качал головой, и его взгляд, устремлённый внутрь себя, становился твёрдым и непреклонным.
— Нет. Это... слишком просто. Слишком грубо. — Он поднял свой лунный клинок, и синеватый отблеск скользнул по лезвию. — Надо такое, чтобы дух завораживало. Чтобы в дрожь бросало от осознания, а не от страха. Кузнец... я чувствую, что он не хотел нарушать баланс. Он считал, что всё живое должно существовать в гармонии. Даже лёд — его он не ломает, он... его сохраняет… запоминает.
Он провёл пальцами по холодному металлу, и его голос звучал тише.
— Может, меч, как и тело, — это всего лишь оболочка? Всего лишь кусочек от чего-то целого, что мы не можем увидеть... — Он замер, и в его глазах вспыхнуло озарение, рождая имя, пришедшее из самой глубины интуиции. — Слайс Оф Соул… Срез Души.
— Спасибо за тренировку! — Раск одарил Лайнеса своей самой солнечной улыбкой, в которой искрилась вся его безмерная благодарность. — С нетерпением жду следующей встречи! Увидимся!
Он уже развернулся, чтобы бежать к тропинке, ведущей домой, как вдруг голос Лайнеса, спокойный и весомый, остановил его на месте.
— Стой. Ты ничего не забыл?
Раск обернулся, с искренним недоумением в глазах обводя взглядом поляну.
— Вроде нет...
— Держи, — Лайнес протянул ему клинок, лежавший на его ладонях как величайшая ценность. — Теперь он твой. Полностью. И ты отвечаешь за него головой.
В его голосе была лишь глубокая, выстраданная серьезность. Он смотрел на Раска, словно передавая ему не оружие, а часть собственной ответственности.
— Я не вправе больше вас разлучать. Считать это следующим этапом твоих тренировок. Теперь твоя задача — отвечать не только за свои поступки, но и за свою силу. И за этот клинок, что её пробудил. Пользуйся им с умом. Только по необходимости.
Раск медленно взял свой меч. Его пальцы сомкнулись на знакомой рукояти, но на этот раз её холод отозвался в сердце новым, оглушительным чувством — не просто радости, а осознания колоссального доверия.
— Я... я не подведу тебя, Лайнес! — выдохнул он, и его голос, тихий и прерывающийся, едва сдерживал слёзы. — Спасибо... за доверие. Клянусь всем, во что верю, я не разочарую тебя. Никогда!
След Раска растворился в сумраке леса, сменившем краски полуночи, когда Лайнес двинулся в обратный путь. Он шёл медленно, погружённый в размышления, и его шаги сами по себе вывели к потайному входу, ведущему в подземный склеп. Дверь со скрипом отворилась, пропуская его в царство тишины.
Он всё ещё находился под впечатлением от прогресса Раска. В памяти всплывало то самое леденящее сияние, дорожка из срезанных цветов и хрупкий лёд на воде. Эта мысль гнала его вперёд с новой силой — если Раск смог пробудить такую мощь, значит, разгадка где-то рядом. Возможно, он что-то упустил.
Лайнес снова оказался перед массивным саркофагом. Без тени сомнения, движимый внезапно нахлынувшей надеждой, он принялся за работу. Его пальцы, привыкшие к грубой силе, сейчас двигались с ювелирной тщательностью. Он обследовал каждую трещинку, каждую причудливую завитушку на каменной плите, нажимал на малейшие неровности, водил ладонью по внутренним стенкам, надеясь на знакомый щелчок или скрип скрытого механизма, дабы найти новые сведения или о мечах, или о самом кузнеце Люкене.
Но саркофаг хранил молчание с упрямством, достойным своего создателя. Ни потайных отсеков, ни скрытых плашек. Ничего. Лишь гладкий, безмолвный камень, давно истлевшие кости да тяжёлое бремя неразгаданных тайн.
Отступив, Лайнес сжал кулаки. Разочарование, горькое и тягучее, подкатило к горлу. Они с Раском держали в руках ключ к невероятной силе, но дверь, которую он должен был открыть, казалось, исчезла в самой глубине времени. И теперь им предстояло искать ответы в другом месте — или создать их самим.
Тишина склепа стала давить на уши, и его разум начали отравлять навязчивые, едкие мысли. Они прокрадывались, как ядовитый туман, вырываясь из самого тёмного уголка его души, который он в себе не подозревал.
«Откуда?.. Откуда такая сила у простого крестьянина? У того, кто держал в руках лишь косу и серп? Почему ему это далось так легко?»
Мысли жалили, как осы. «Годы... Годы изнурительных тренировок, боли, послушания, смирения... А ему? Одного искреннего порыва хватило, чтобы затмить всё это?»
Невидимая, тёмная пелена начала затягивать его разум — сжимая сердце горестным недоумением. И в этот миг, будто в ответ на внутреннюю тьму, его меч — Хоуптёрн — внезапно вспыхнул. Это не было ослепительной вспышкой. Это был тёплый, ровный свет, словно первый луч утра, пробивающийся в тёмную комнату. Он не слепил, а омывал склеп, отбрасывая тени. И вместе с этим светом пагубные мысли, словно призраки, рассеялись, не в силах вынести его прикосновения.
Лайнес аж вздрогнул, отшатнувшись от саркофага. Он смотрел на сияющий клинок с широко раскрытыми глазами, в которых плескались смятение и стыд.
— Чёрт... — прошептал он охрипшим голосом. — Что это на меня нашло?
Он провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть остатки той жуткой одержимости.
— Так... так выглядит зависть? — он произнёс это слово вслух, и оно повисло в воздухе, уродливое и отвратительное. В памяти всплыл суровый голос Лорда Дэйфа: «Именно зависть и ненависть, Лайнес, перемалывают души сильнее любого врага. Я видел, как они изменили моих друзей. Не позволяй им пустить корни в твоём сердце».
И теперь он понял этот урок на собственной шкуре. Он стоял, глядя на меч, который не только вернул ему надежду, но и только что спас его от него самого. Стыд сдавил его горло горячим комом. Он с отвращением отшатнулся от собственных мыслей, словно от ядовитой змеи.
— Ведь, следуя этим порокам, теряешь себя во тьме... и утопаешь в ней навсегда, — тихо, но с железной убеждённостью проговорил он, глядя в пустоту. — В пучине этой ненависти нет ни света, ни надежды. Как я мог... как я мог только подумать об этом? Я горжусь своим другом. И я буду гордиться каждым его успехом. Всеми!
С этим твёрдым решением, словно смывающим грязь с души, он развернулся, чтобы покинуть нижнюю часть склепа. Подойдя к саркофагу, он бережно положил Хоуптёрн обратно в каменную нишу, откуда забирал его каждый раз, отправляясь на встречу с Раском.
Но едва камень коснулся лезвия, меч вновь вспыхнул. Не ровным, умиротворяющим светом, а тревожным, прерывистым мерцанием. Яркие, почти болезненные вспышки, будто крики, разрывали тишину склепа. Лайнес отпрянул, поражённый. Он никогда не видел свой клинок в таком состоянии — неистовым, отчаянным, словно новорождённое дитя, в ужасе взывающее о помощи. От его света по стенам прыгали ослепительные солнечные зайчики, способные на мгновение лишить зрения.
Меч не унимался. Он трепетал и сиял, отказываясь принимать покой. И это молчаливое, но такое яростное противодействие длилось ровно до того момента, пока Лайнес, повинуясь внезапному озарению, снова не протянул руку и не сжал рукоять.
Мгновенно — свет угас. Тревожное мерцание сменилось тёплым, ровным свечением, словно вздохом облегчения. В ладони Лайнеса меч лежал спокойно, будто обрёл, наконец, то, что искал. И тогда родилось новое, тревожное понимание: этот клинок больше не хочет покоя. Он хочет быть с ним. Всегда.
Юноша перевёл дыхание, пытаясь вернуть себе душевное равновесие, и медленно оглядел пространство склепа. Влажный камень, неподвижная пыль, безмолвный саркофаг — в подземелье никого не было, кроме него да притихших теней. Оставаясь наедине со своими мыслями, он так погружался в себя, что напрочь отключался от внешнего мира, и сейчас с горечью осознал это.
И тут его взгляд, скользя по знакомым очертаниям, наткнулся на нечто, вызвавшее лёгкое беспокойство. Дверь, ведущая наружу, была приоткрыта. Неширокая, но заметная щель зияла в проёме, и сквозь неё в гробницу пробивалась бледная полоска лунного света.
«Хм… Странно, — мысленно отметил он, и в голове зазвучал строгий, наставнический голос. — Я должен был закрыть её плотно. Неужели я так замечтался, что оставил её открытой? Говорили мне, чтобы я не витал в облаках. Надо быть более сосредоточенным. Особенно когда дело касается моей безопасности и этого тайного прохода».
Недовольный собственной безалаберностью, Лайнес с силой толкнул массивную дверь, и та с глухим, окончательным стуком встала на место, отсекая внешний мир. Засов щёлкнул с обнадёживающей чёткостью. Но чувство — смутное, необъяснимое беспокойство — не ушло. Оно осталось, затаившись где-то на задворках сознания, словно лёгкий укол холода в спине, который он не мог ни объяснить, ни просто так отмахнуться.
Внутренний голос, тот самый, что только что спас его от мрачных мыслей, теперь настойчиво шептал ему новое повеление. Он приказывал не оставлять Хоуптёрн в этой гробнице. «Возьми его с собой. В комнате, в тишине и безопасности, ты сможешь понять его лучше», — звучало внутри.
Логика тут же принялась выстраивать защиту для этого порыва, и аргументы были железными. Страже не было дозволено подниматься к нему в комнату. Он был в полном уединении, в своей каменной раковине на самой вершине. Спрятать клинок в углу шкафа или в его добротный сундук — этого было более чем достаточно. Риска не существовало.
Но главный аргумент родился не из расчёта, а из глубины души. Если он разрешил Раску забрать свой меч, то чем он хуже? Почему он должен разлучаться с частицей собственной надежды? Опираясь на эту мысль, Лайнес так и поступил. Крепко сжав рукоять Хоуптёрна, он ринулся прочь из склепа. Он летел вверх по винтовой лестнице своей башни, не чувствуя тяжести в ногах, преодолевая этаж за этажом. Ворвавшись в свою комнату, он на мгновение замер, прислушиваясь к тишине. Затем поставил меч в один из углов комнаты.
Лишь тогда он позволил себе вздохнуть и ощутить всю тяжесть усталости. На отдых ему оставалось меньше половины времени, отведённого ночью. Не теряя столь драгоценных минут, он сбросил с себя одежду и погрузился в тёплую, пусть и жёсткую, постель. Но даже закрыв глаза, он чувствовал тихое, успокаивающее присутствие меча в нескольких шагах от себя — как обещание, что утро будет не таким уж мрачным.
Сон настиг его сразу, едва сознание отпустило тяготы минувшего дня. Но на удивление, это не был привычный кошмар. В нём не было леденящих душу намёков, ни призрачных видений, шепчущих загадками. Всё было иначе — светло и умиротворённо.
Во сне он сидел на тёплом, нагретом солнцем берегу реки. Вода текла неспешно, искрясь на свету, и в её журчании не было ни угрозы, ни тайны. Рядом с ним, подобрав под себя босые ноги, сидел мальчик — незнакомый, но от этого не чужой. Они молча, в полном согласии, кидали в воду плоские камушки. Камень, словно резвая лягушка, подпрыгивал несколько раз, оставляя на поверхности расходящиеся по кругу волны, прежде чем уйти на дно.
И каждый раз мальчик заливался счастливым, беззаботным смехом. Он не смотрел на Лайнеса, его взгляд был прикован к воде, но его радость была такой искренней и заразительной, что на губах самого Лайнеса, даже во сне, появилась лёгкая, неуловимая улыбка. Он позабыл — о вине, о мечах, о проклятиях. Существовал только этот миг: тёплый камень в руке, танцующие круги и чистый, как родник, смех ребёнка.
Лайнес с любопытством разглядывал мальчика, и сердце его сжалось от безошибочного узнавания. Ребёнок был чуть младше его самого, но в его чертах, в овале лица и в том, как он хмурил бровки, стараясь запустить камень дальше, Лайнес видел отсвет самого себя. А потом мальчик повернулся, и Лайнес замер, увидев его глаза. Они были точь-в-точь как его собственные — два живых малахита, в глубине которых пробегали те самые, редкие золотистые искры.
Сзади них, утопая в зелени, стоял уютный деревянный домик. Его окна, завешанные шторами с разными узорами — в одном цвели невиданные цветы, в другом причудливо изгибались геометрические фигуры, — смотрелись не как однообразие, а как коллекция маленьких историй. В одном из окон, сквозь полупрозрачную ткань, виднелся силуэт. Образ девушки, чьи движения были полны спокойной грации. По тени было видно, как она ловко накладывает еду в тарелки, и в воздухе витало ощущение, что вот-вот прозвучит её голос, зовущий их к столу.
Она почти сразу же помахала рукой — не крикливо, а ласково и приглашающе. И Лайнес, не говоря ни слова, встал, протянул руку к сыну. Мальчик вложил свою ладонь в его, и они, неспешно стряхнув с ног песок, направились к дому, где их ждал свет, тепло и обед, пахнущий травами и счастьем. Это была жизнь, которой у него не было. И от этого осознания на душе становилось одновременно и сладко, и горько-невыносимо.
Дверь отворилась, и их встретила улыбка. Улыбка девушки, от которой в груди Лайнеса стало тепло и невыразимо спокойно, будто он после долгой дороги наконец пришёл домой. Она шагнула вперёд — и её руки, мягкие, но без колебаний, обвили его, втянув в объятия, полные нежности. Он замер, застигнутый врасплох этой внезапной лаской, и тем, насколько естественно и правдиво она ощущалась.
Затем произошло лучшее, что было на его памяти — прикосновение. Её губы коснулись щеки — лёгкие, чуть прохладные, невероятно мягкие и оставившие едва заметный след яркой помады. Оно было подобно вкусу спелого, сочного плода, сорванного с ветки после долгого взращивания на солнце; в нём заключалась та самая долгожданная сладость, ради которой стоило терпеть невзгоды. Ощущение было мимолётным, но оставило после себя странное, вибрирующее эхо на коже — словно невидимую печать.
Она отступила, и Лайнес, всё ещё ошеломлённый, наконец смог разглядеть её. Она не была похожа ни на одну женщину, которую он видел в королевстве. Её волосы — густая, блестящая волна чёрного цвета — были коротко острижены, образуя идеальное каре. Но в глаза бросалась чёлка — длинная, падающая на лицо, наполовину скрывающая левый глаз. Эта деталь придавала её нежному лицу загадочности и лёгкого бесстрашия, словно она бросала вызов условностям, даже не думая об этом.
Они устроились за деревянным столом, на котором дымились простые, но невероятно аппетитные яства. В воздухе витал аромат, тот, о котором когда-то рассказывал дядя Мел, а в доме царила та самая, звенящая тишиной гармония. В этот миг в душе Лайнеса родилась ясная, как горный родник, мысль: ради такого счастья и стоит жить. В этом — подлинный смысл бытия. Вся его прошлая жизнь со своими погоней за славой, признанием и местом в иерархии Ордена показалась ему вдруг мелкой, пустой и чуждой. Он без сожаления готов был отринуть все свои прежние ценности, лишь бы этот миг длился вечно. Он не хотел покидать этот дом, этот стол, это место.
Но прежде чем приступить к трапезе, его вновь, с непреодолимой силой, потянуло к ней. Ему снова захотелось ощутить ту самую близость, убедиться, что это не мираж. Не говоря ни слова, он поднялся со своего места и подошёл к девушке. Застав её врасплох, Лайнес прижал её к себе изо всех сил, окунувшись лицом в её волосы. Он вдохнул их аромат, желая в этом объятии обрести полное, окончательное подтверждение реальности происходящего — и полностью отречься от той, что осталась за стенами этого дома.
И в тот же миг его сердце сжалось от леденящего прозрения. Что-то было не так. То физическое тепло, что окутывало его мгновением назад, испарилось. Прижавшись к ней, он не чувствовал ни биения сердца, ни ответного движения. Его объятия сомкнулись вокруг пустоты. Он обнимал не тело, а безжизненную оболочку, словно пытался удержать в руках тень или дым, готовые рассеяться от одного неловкого движения.
И в этот миг, когда его объятия сомкнулись вокруг пустоты, а сердце готово было разорваться от осознания потери, его взгляд машинально скользнул по окну, утопающему в узорах шторы. И там, за стеклом, он увидел нечто, отчего кровь в его жилах мгновенно превратилась в лёд. На берегу реки, за призрачной гранью этого ложного рая, стоял Раск.
Он был неподвижен, и в его позе читалась безмерная печаль. В опущенной руке он сжимал меч. Не свой клинок, а Хоуптёрн. Лезвие, всегда отзывавшееся на прикосновение тёплым сиянием, теперь было тусклым и мёртвым, как обычный кусок затупленной стали. И всё же Лайнес всем своим существом, каждой частицей души, знал — это именно его меч. Эта связь, возникшая между ними, не подлежала сомнению, даже здесь, в этом мире.
Их взгляды встретились сквозь стекло. Но в глазах Раска не было ни привычного задора, ни лучистой улыбки — лишь глубокая, всепоглощающая скорбь, от которой у Лайнеса похолодело внутри. Медленно, словно против своей воли, Раск отвернулся. Отвернулся от него. Он сделал первый шаг к воде, потом другой. Холодные струи сомкнулись вокруг его босых ног, затем достигли пояса, но крестьянин не останавливался. Он шёл, как лунатик, движимый неведомой тоской, пока вода не сомкнулась над его головой, не оставив на поверхности ни единого пузырька, ни всплеска. Он исчез, словно его и не было.
Эта шокирующая картина в миг вернула Лайнеса в чувство. Лёд ужаса сковал его горло.
— Раск! — попытался он крикнуть, но его голос не издал ни звука.
Губы шевельнулись в беззвучном отчаянии. Ни единого слова, ни хрипа — лишь немая паника. И тогда, в его сознании, родилась трезвая, леденящая мысль: «Если бы это был сон, я бы не задавал таких вопросов. Я бы просто плыл по его течению, не осознавая иллюзии. Но я понимаю. Я анализирую. Это что-то другое... но что?»
Управляя своими мыслями, как когда-то учил его Лорд Дэйф, Лайнес пришёл к этому умозаключению. Он был не просто спящим сновидцем. Он был пленником в чужом сне. И его проводник в этой ловушке, даже уходя под воду, совершил последнее, что мог, — не унёс надежду, а вручил ему ключ к освобождению. Дом, семья, покой — всё это оказалось хрустальным туманом, красивым и пустым. И лишь молчаливое исчезновение Раска обожгло его душу чистой, невыносимой правдой. Эта жертва стала противоядием. Ядовитый дурман рассеялся, и Лайнес с болезненной ясностью ощутил под ногами твёрдую почву собственного «я» — пленника, воина, человека.
Стены дома содрогнулись, будто от незримого толчка. Лайнес, всё ещё притворяясь погружённым в иллюзию, ощутил, как почва уходит из-под ног — в прямом и переносном смысле. Пелена, окутывавшая его разум, начала таять, как утренний туман под первыми лучами солнца, обнажая уродливую изнанку этого места.
Его глаза, широко раскрытые от нарастающей паники, забегали по комнате, выхватывая одну жуткую деталь за другой. Он увидел глиняные тарелки, расставленные на столе. Все они были идеально чистыми, будто их только что вынули из печи. На их поверхности не было ни крошки, ни капли жира, ни малейшего намёка на недавний пир. Его опасения, тяжёлым камнем лежавшие на сердце, с ужасающей скоростью начали подтверждаться.
Он обвёл взглядом стол — и сердце его ёкнуло. Никаких яств. Ни дымящихся блюд, ни душистого хлеба. Лишь в центре стояла одинокая ваза, в которой лежали несколько давно завядших, почерневших цветов. Их стебли согнулись в безжизненных дугах, а лепестки, рассыпавшиеся в пыль, говорили о том, что смерть посетила этот дом очень и очень давно. И тогда его взгляд упал на окна. Все они, до единого, зияли пустыми, чёрными провалами. Стекол в рамах не было. Сквозь эти проёмы в дом вползал сырой, холодный ветер, и оттуда, снаружи, доносилось лишь гробовое безмолвие.
Всё это Лайнес успел заметить краем глаза, пока притворялся всё ещё очарованным. Он делал вид, что смотрит на девушку с обожанием, но внутри всё сжалось в ледяной ком. И в этот момент он почувствовал это — острое, точечное жжение на шее, будто укус существа.
Девушка, казалось, ничего не заметила. Её лицо оставалось тем же идеальным образом неземной красоты. Стремясь «утешить» его, она снова приблизилась, и её губы, ещё секунду назад нежные, теперь снова прикоснулись к его коже — к тому самому месту, где он почувствовал укус. Но теперь прикосновение было иным — холодным, требовательным, паразитическим. В нём не было ни капли любви, лишь хищный инстинкт.
Инстинкт самосохранения сработал быстрее мысли. Ещё до того, как её губы успели впиться в него, Лайнес резко вскинул руки и с животным отвращением оттолкнул её. Они рухнули на пол в противоположные стороны комнаты. Падение самозванки было странно беззвучным, будто падал мешок с пухом. Её тело, задев стол, опрокинуло старую вазу. Та с грохотом разбилась, и по полу разлилась затхлая вода, пахнущая болотом.
Отшатнувшись от девушки, Лайнес отполз к стене. Его взгляд упал на осколок разбитой вазы, лежавший в луже тёмной воды. И в этой мутной, изломанной поверхности он увидел отражение. Это был не он. Из воды на него смотрел старик. Худой, измождённый, с кожей, похожей на пожухлый пергамент, испещрённый глубокими морщинами. Беспомощные, дряблые плечи, впалая грудь, седые, жидкие пряди волос… На вид этому человеку было далеко за пятьдесят. Лишь глаза — широко раскрытые в немом ужасе малахитовые зрачки — были его.
В них читалась та же ошарашенная скорбь, что и в его душе. Это видение длилось всего мгновение, но этого было достаточно, чтобы понять: эта иллюзия высасывала из него не только разум, но и саму жизнь, его молодость, его силу. Она пожирала его… Паника сжала его горло. Он не мог здесь оставаться. Ни секунды.
И тогда его взгляд снова нашёл осколок. Тот самый, что показывал ему его будущее-призрак. Острый, как бритва, клинок из стекла. Мысль родилась мгновенно, без колебаний, как единственно возможный выход из ловушки. Это не было самоубийством. Это было побегом. Он схватил осколок. Холодный, шершавый край впился в ладонь. Не дав себе ни секунды на раздумье, на сомнения, Лайнес с силой, рождённой отчаянием, воткнул его себе в грудь. Не было боли. Был лишь ослепительный, всепоглощающий взрыв белого света, который сжёг до тла призрачный дом, сморщенного старика, тлетворный запах болота. Свет заполнил собой всё, выжег иллюзию дотла. И Лайнес открыл глаза.
Грудь вздымалась в конвульсивном, прерывистом ритме, сердце колотилось о рёбра с такой силой, будто пыталось вырваться на свободу. Резкий, леденящий толчок — и Лайнес вынырнул из пучины сна обратно в свою тюремную башню. Он лежал на жёсткой кровати, весь облитый потом, который заставил его простыню прилипнуть к спине. Воздух в комнате был холодным и спёртым.
И тут он ощутил тяжесть. Давящую, осязаемую тяжесть на своём животе. Зрение, затуманенное остатками сна и паникой, медленно прояснялось, и в сумерках он с ужасом разглядел очертания фигуры, восседающей на нём верхом. Тёмные волосы, ниспадающие на её лицо, были уложены в каре, чёткая линия которого подчёркивала неестественную бледность кожи. И всё же в этих идеальных чертах, в очертаниях губ, что секунду назад могли казаться соблазнительными, Лайнес с леденящим ужасом узнавал ту самую девушку — ту, от которой он сбежал в мире сновидений. Она склонилась над ним, и в её застывшей, словно изваянной позе, читалось нечто хищное и голодное.
Внезапно на его шее вспыхнула адская боль — та самая, что он почувствовал в кошмаре, жгучая и точечная, будто раскалённое шило вонзили ему в горло. Лайнес, не в силах её сдержать, издал короткий, сдавленный крик. И это сработало, как удар хлыста.
Существо на его груди вздрогнуло и ответило ему — но это не был ни человеческий голос, ни звериный рык. Из её глотки вырвался высокий, пронзительный, до смешного обыденный девичий визг — точь-в-точь, как если бы она внезапно увидела у себя на платье паука. В этом испуганном крике было столько внезапной, почти комичной человечности, что на мгновение он показался куда ужаснее любого сверхъестественного вопля. В одно мгновение вес с его груди исчез. Существо резко, с кошачьей стремительностью, отпрянуло от него, метнулось вглубь комнаты и растворилось в тени, будто её и не было.
Сердце ещё бешено колотилось, выстукивая в висках тревожную дробь. Лайнес вскочил с кровати, так что пружины жалобно заскрипели, и, не помня себя, рванулся к двери. Он дёрнул её на себя, вглядываясь в густую, непроглядную тьму лестничной клетки. Никого…
Лестничная площадка была пустынна. Ни лёгких шагов, ни умолкающего эха, ни промелькнувшей тени. Воздух был неподвижен и пылен, будто здесь и впрямь никто не появлялся. Словно призрачная гостья не убежала, а попросту растворилась в самой ночи.
«Кто она такая? Как сюда попала?» — пронеслось в его голове с новой, оглушительной силой. Эти вопросы звенели навязчивым камертоном, не находя ответа. Сдавленное рычание вырвалось у него из груди — звук, полный бессильной ярости и страха. Он с силой захлопнул дверь, щёлкнув засовом с такой чёткостью, будто пытался навсегда отсечь не только незваную гостью, но и собственное смятение.
Он был один. Снова один. И теперь ему предстояло разобраться не только с призраками прошлого, но и с весьма реальной угрозой. Лайнес провёл пальцами по воспалённой коже, почувствовав липкую влагу и чёткий отпечаток двух проколов, и тут его взгляд упал на угол комнаты. Хоуптёрн, прислонённый к стене, всё ещё светился. Так же, как и тогда, в склепе, — не ровным умиротворяющим сиянием, а тревожным, прерывистым пульсом. Он отбрасывал по стенам короткие, беспокойные всполохи, словно немое предупреждение, последний отголосок той опасности, что только что скрылась в ночи.
Лайнес замер на мгновение, глядя на этот безмолвный сигнал, и лишь затем, с тяжёлым сердцем, направился к сундуку. Достав оттуда небольшую аптечку, которую никогда до этого не использовал, он принялся обрабатывать рану. Спирт обжёг плоть огнём, но эта боль была ничтожной по сравнению с тем холодом, что сковал его изнутри. Он пытался смыть с себя следы кошмара, зная, что они въелись в него гораздо глубже, чем могла проникнуть любая зараза. Глубже, чем достигало любое лекарство.
