Глава 15: За Гранью
22 марта 2026 г., 19:52
Последние ноты мелодии растворились в ночном воздухе, словно невидимые лепестки, опавшие на каменный пол. Сладкая грусть ностальгии, которую всегда навевала шкатулка, на этот раз не усыпила Лайнеса, а, наоборот, отточила его сознание до кристальной ясности. Он лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в тишину, что обрушилась вслед за музыкой. Эта мелодия всегда была колыбельной, но сегодня она стала боевым кличем, призывом к началу чего-то большего, чем ещё одна ночь в заточении.
Он отбросил одеяло. Свет луны, пробивавшийся сквозь бойницы, выхватывал из мрака собранный рюкзак, лежавший у кровати наготове. Лайнес потянулся к нему, и пальцы его на мгновение задержались на грубой ткани, ощущая вес и значимость своего содержимого. Не просто провизия и вода, но и свёрток с сушёными травами и некоторыми медикаментами из тех запасов, что ему передали.
Его взгляд скользнул в угол комнаты, туда, где о стену прислонился Хоуптёрн. Лунный луч упал на клинок, и по изношенной, но добротной стали пробежал скупой блик. Он не просто взял меч. Он извлёк клинок из объятий тени, и тихий шелест ножен прозвучал как клятва. Рукоять легла в ладонь, будто продолжая сон, в котором он уже сжимал её. Тяжёлая гарда успокаивающе упёрлась в запястье — знакомый, почти что родной вес.
С этим мечом в руках и рюкзаком на плече его башня перестала быть тюрьмой. Сейчас она стала каютой капитана накануне плавания к неизведанным берегам. Оставалось сделать шаг к двери, за которой ждал лес и приключения. А они начинались прямо сейчас.
Лайнес уже взялся за ручку двери и собирался покинуть комнату, как его взгляд упал на кровать. На ней, сверху одеяла, сидел Морти и смотрел на него. Его фактура казалась в этой обстановке чем-то беззащитным и бесконечно далёким от предстоящих опасностей.
И тогда Лайнеса осенила странная мысль, вспыхнувшая яркой искрой в напряжённой тишине готовности. Он вернулся к кровати, и суровый воин уступил место тому самому мальчику, который когда-то играл здесь в побег. Его пальцы коснулись потёртого бархата ушей слона с неожиданной нежностью.
— Негоже тебе оставаться в одиночестве, — тихо прошептал он.
Осторожно, будто это был хрупкий артефакт, а не детская игрушка, он поднял Морти и бережно уложил его в свой рюкзак поверх провизии и бинтов. Он устроил его так, чтобы потёртый хоботок и добрые пуговицы-глаза выглядывали наружу, образуя небольшой, но заметный бугор под крышкой рюкзака. С мечом в руках и слоном в рюкзаке, он чувствовал себя готовым по-настоящему. Их дуэт превратился в трио. И новый путник напоминал о том, что даже в тёмное путешествие стоит брать с собой крупицу света из прошлого.
Большие глаза плюшевого слона сияли в полумраке таинственными оттенками, стоило им только высунуться из-под крышки рюкзака. Казалось, Морти с немым восторгом взирал на всё происходящее. И Лайнес, подхватив это настроение, не удержался — по мере их движения он принялся проводить для своего плюшевого друга экскурсию.
«А это, потайной проход в другое крыло, Морти! Представляешь?» — сказал он, и стена, подчиняясь магии слов, бесшумно отворилась, пропуская их в зыбкую пелену светящихся символов. Лестница встретила их скрипом, и они отправились по ней до самого конца вниз.
«А тут старая темница… — продолжал свой рассказ Лайнес, — с четырьмя камерами. В одной из них я и нашёл тот самый клочок бумаги…» Его голос понизился до шепота, когда они миновали заклинившие двери. «А дальше, тот саркофаг, где лежал дневник с мечами!» — жестом показал он на тёмный мрамор, и в его тоне слышалось невольное благоговение перед этим местом, хранящим столько боли.
И вот, наконец, они вышли из склепа. Лайнес полной грудью встретил прохладу ночи, а глаза увидели величественный фон луны, застывшей в ночном небе. Её серебристый свет заливал всё вокруг, превращая знакомый пейзаж в нечто сказочное и незнакомое.
«А теперь, — с лёгкой улыбкой обратился Лайнес к своей ноше, — нужно встретиться с Раском и представить тебя ему!»
И будто сама судьба услышала его. Взгляд скользнул к озеру, и он невольно замер.
«А вон и он!»
За ковром из цветов, отлившим под луной перламутром, юношу уже поджидал Раск. Крестьянин сидел на берегу, подперев голову рукой, и с видом лёгкой скуки нехотя кидал плоские камешки в воду, заставляя лунную дорожку дробиться на тысячи бликов.
— Привет, Раск! Долго тут сидишь? — голос Лайнеса прозвучал бодро, в нём звенело то самое предвкушение приключения, которое заставляло кровь бежать быстрее.
Раск отвлёкся от своего занятия с камнями и поднял на него взгляд. В его глазах, обычно таких ясных, читалась усталая озабоченность.
— Привет. Около часа, — он отряхнул ладони и вздохнул, глядя в воду. — Лекарь сегодня выдал последние настойки для матери. Говорит, они облегчат дыхание и снимут жар, но хватит их от силы на три дня. Лила присматривает за матушкой, нам... нам нужно найти этот цветок.
В его голосе прозвучала не просьба, а отчаянная, сжатая в кулак решимость.
— Мы его отыщем! Непременно! — твёрдо и без тени сомнения заявил Лайнес. Он произнёс это так уверенно, будто мог одним лишь усилием воли заставить звездную розу расцвести прямо у их ног. — Мы уже в пути, а это главное.
В этот момент Раск обернулся, и его взгляд, скользнув по рюкзаку Лайнеса, задержался на выступе у самого верха. Брови крестьянина поползли вверх от удивления, которое на мгновение отодвинуло в сторону все тревоги.
— Погоди... а это что у тебя из рюкзака торчит?
— Это Морти, — Лайнес с непривычной нежностью в голосе потянулся к рюкзаку и бережно поправил торчащую наружу плюшевую мордочку. — Это мой верный плюшевый страж. Познакомься. Он... он единственный, кто все эти годы ждал меня в башне после занятий. Когда я возвращался, он всегда сидел на одеяле. Безмолвный, но самый верный товарищ.
Раск поднялся с берега и подошёл ближе, чтобы лучше разглядеть игрушку. На ходу он накинул на плечи свой рюкзак, набитый припасами, а поверх него закрепил самодельный кожаный футляр с мечом. На его лице смешались удивление и капля скепсиса.
— Вот как... Что ж, приятно познакомиться, Морти, — произнёс он, кивая слону с почтительной серьёзностью. Но тут же выпрямился, и в его глазах загорелся практичный огонёк. — Лайнес... разве не лучше положить что-то более полезное? Аптечку побольше, верёвку, запас еды? Вряд ли игрушка в нашем путешествии пригодится. От неприятелей она не защитит, голод не утолит, да и выбраться из западни не поможет.
— А это что у тебя за спиной? — спросил Лайнес, перебивая Раска на полуслове.
— Ты про футляр? Это я сам смастерил, — усмехнулся тот. — По твоим лекалам. Я и тебе сделал, чтобы проще было с мечом передвигаться. — Он протянул Лайнесу второй такой же, висевший у него сбоку на ремне. — Держи. Теперь и у тебя есть нормальная ноша.
Лайнес взял футляр, с интересом оглядел его, примеряя к своему клинку. Кожа была грубоватой, но прочной, швы крепкими — видно, что Раск старался.
— Спасибо, — коротко, но с теплотой бросил он — Теперь хоть руки будут свободны. Но всё же… Ты ошибаешься. — продолжил Лайнес, возвращаясь к плюшевой теме. Моё сердце подсказывает, что он нам пригодится. Он — не просто игрушка. Он — наш талисман. Он напоминает, ради чего мы сражаемся. Не только ради долга или выживания... но и ради того, чтобы у каждого был кто-то, кто будет ждать его возвращения.
— Талисман… — Раск с лёгким сомнением покачал головой, но в его глазах уже не было прежнего скепсиса, а было лишь принятие. — Пусть будет по-твоему. Клади его глубже в рюкзак и иди сюда. Взгляни. — Он ловким движением скинул рюкзак с плеч и из заднего кармана достал свёрток. Развернув его, Раск расстелил карту на земле. Пожелтевшая от времени, она была испещрена линиями дорог и аккуратными подписями. — Мы здесь, — его палец лёг у изгиба реки, — а та пещера, если верить сказаниям, должна быть где-то тут. — Он обвёл кончиком пальца участок леса к северо-востоку от их поляны.
Лайнес присел на корточки, не в силах скрыть изумления: его взгляд жадно впитывал каждую линию, каждую пометку на пергаменте, поражаясь невероятной детализации.
— Постой... А откуда у тебя эта карта? — он провёл пальцем вдоль извилистой дороги, ведущей к предгорьям. — Это же... план королевства! Здесь не просто тропинки, здесь все деревушки, каждое озерцо, даже старая дорога к рудникам.
— Лекарь, — ответил Раск, и его лицо омрачилось. — Знакомый матушки. Я сегодня, как и планировал, беседовал с ним и расспрашивал про пещеру. И он... он отдал её мне. Сначала упрямился, что-то бормотал себе под нос про «проклятое место». А потом вдруг сунул мне в руки. — Раск замолчал, глядя в пустоту. — И в тот же миг резко передумал. Впился пальцами в края карты, как одержимый, будто хотел вырвать её обратно. Взгляд у него стал дикий-дикий... Я аж испугался в ту секунду.
— Много же в вашей деревне чудаков, — тихо проговорил Лайнес, внимательно изучая карту. — Но этот... Видно, он был до безумия влюблён в твою матушку, если отдал такую ценность. Смотри-ка... — палец скользнул по обозначенному участку. — С одной стороны, хорошо, зона поисков небольшая. С другой... — он обвёл неровный контур, почти сплошь заштрихованный значками хвойных деревьев. — Большая её часть — это непроходимый лес. Ни намёка на тропы. А это что? — его палец резко остановился на странных словах, выведенных старомодным почерком. — Почему здесь такие названия? Я впервые вижу такие названия на картах. "Эхо". Вот ещё "Свод"... Это что за обозначения?
— Да, я тоже на это внимание обратил, — тут же отозвался Раск. — И самое странное... Видишь отметку «Свод»? Она расположена неподалёку от нас, вблизи берега. — Он ткнул пальцем в точку у кромки воды. — Пока тебя ждал, я обошёл озеро. Думал, найду руины или хотя бы камень с надписью... Но нет. Вдоль берега ничего нет. Именно поэтому я и сидел тут, вглядывался в воду — думал, может, что-то под водой скрыто. Но потом понял: искать там — плохая идея, на это уйдёт не меньше месяца. — Он развёл руками. — Думаю, карта всё-таки очень старая. Возможно, это названия деревень или поселений, которых уже не существует. Стёрлись с лица Араана, и от них остались только имена на бумаге.
— Если это старые деревушки, которым нет и следа... — Лайнес медленно поднял взгляд с карты, и лицо его стало серьёзным, почти пугающим. — Тогда сколько же лет этой карте? Столетия? Или больше?
— Не знаю, — ответил Раск, и в его голосе впервые за вечер прозвучала неуверенность. — Но, похоже, очень и очень много. Лайнес... — он посмотрел ему прямо в глаза. — Ты же отдаёшь себе отчёт, что это путешествие может быть крайне опасным? Мы идём по следам, которых, возможно, и нет. Может... может... мы не вернёмся назад.
Лайнес замолчал на мгновение, его взгляд скользнул по тёмному контуру леса, а затем вернулся к Раску с новой, стальной решимостью.
— Даже если мы идём на риск, то сделаем всё, чтобы вернуться — и не с пустыми руками. Если бояться, лучше запереться в башне до конца дней. Я в такой уже достаточно просидел и больше не намерен прятаться. Запомни: лучшее, что есть у человека — надежда. Она ведёт нас до тех пор, пока сердце бьётся.
Искренность этих слов, казалось, развеяла последние тени сомнений. Раск вздохнул, и его плечи распрямились.
— Спасибо, — он с силой сжал плечо Лайнеса. — Спасибо, что не бросил меня. Кстати... — в его голосе появились нотки любопытства, — как тебе вообще удалось провернуть это? Как ты обманул Орден?
На лице Лайнеса промелькнула хитрая ухмылка.
— Плохо поспи — и будешь выглядеть как мертвец. Вид у меня от недосыпа был крайне жуткий, — он усмехнулся. — После оставалось лишь убедить лекаря Ордена. Там, конечно, потребовалась изрядная доля хитрости... и, скажем так, намёк со стороны самого Лорда Дэйфа. Он, сам того не зная, подыграл мне.
— Ну ты даёшь! — Раск с восхищением покачал головой. — Рад за тебя. Ну тогда... — он свернул карту и вскочил на ноги, смотря на тропу, уходящую в чащу. — Выдвигаемся!
Не теряя ни секунды, друзья закинули рюкзаки за плечи, поправили мечи и ступили под сень леса. А тот в своё очередь ждал их…
Вековые великаны, поросшие бородами мха, вздымались к небу. Их переплетённые кроны образовывали непроглядный листовой занавес, начисто отрезавший путников от лунного света и усеянного звёздами неба. Влажный воздух был не просто пропитан — он был отравлен. Сладковато-гнилостный аромат цветущей плотоядной лианы смешивался с едкой смолой, запахом влажной гнили и промозглой, не просыхающей земли. Царившую тишину нельзя было назвать мирной; она была напряжённой, будто сам лес затаил дыхание, наблюдая за смельчаками, осмелившимися потревожить его многовековой покой. Где-то в глубине, в кромешной тьме между исполинскими стволами, чудилось незримое движение, и казалось, что за каждым деревом притаилось нечто, что лишь ждёт первого их промаха.
С каждым шагом путники погружались всё глубже в чрево леса, и спасительный силуэт башни растворился в непроглядной чаще, словно его и не бывало. Та былая, обманчивая красота окраин испарилась, уступив место подлинному, древнему лику Апланского леса, и теперь ребята на собственной шкуре ощущали все его «тонкости».
Сверху на них сыпался дождь из липких насекомых, которые запутывались в волосах и ползли за воротник. Но главными мучителями стали сухие ветви. Они хлестали по лицам с неестественной точностью, и каждая поросль норовила метить прямиком в глаза, словно лес водил невидимой рукой, пытаясь ослепить незваных гостей. Не таким они представляли себе это путешествие.
Природа-мать здесь стала природой-палачом, заставляя их вглядываться в каждую тень, в каждый неприметный изъян на стволах. Повсюду, подобно силкам, растягивалась липкая паутина, и мерцающий полёт ночных бабочек в её бликах казался не чарующим зрелищем, а приманкой в смертельной ловушке, подстерегавшей за каждым поворотом. Под ногами шелестел тёмный, прогнивший насквозь ковёр из листвы. Он был мокрым от испарений и росы, скользким и ненадёжным, а под его слоем угадывались или чудились едва заметные, давно забытые тропинки, будто жилы на руке самого леса.
Периодически Раск замедлял шаг, поднимал руку, и они замирали, прислушиваясь к тишине, нарушаемой их собственным дыханием. Он доставал карту, и древний пергамент с трепетным шелестом расправлялся на первой попавшейся поверхности — на срубленном, трухлявом пне или на покрытой лишайником каменной глыбе, торчащей из земли.
Сгорбившись над картой, Раск водил пальцем по выцветшим линиям, его взгляд метался между бумагой и непроглядной стеной леса, пытаясь найти хоть какую-то зацепку. Он сверял причудливые изгибы ручьёв, которых они не видели, с холмами, которые не могли разглядеть в кромешной тьме под пологом крон. Их путеводной звездой, их единственной надеждой была та самая дальняя отметка — «Эхо». Это загадочное имя, будто выжженное на краю Араана, стало магическим словом, смыслом всего их опасного пути. Именно там, в сердце не обозначенных на карте дебрей, они и планировали начать свои поиски, веря, что разгадка звёздной розы скрыта именно в том месте.
С каждым привалом осознание нарастало: карта всё больше расходилась с реальностью. Тропы, указанные на ней, бесследно исчезали, ручьи меняли русла, а сам лес жил своей собственной, неведомой жизнью, словно дразня их тщетными попытками найти дорогу по устаревшим указаниям.
— Фух... — выдохнул Раск, прислонившись спиной к замшелой скале. — Кажется, мы на месте. Давай передохнём здесь. У тебя есть что перекусить? Я бы сейчас тарелку горячей похлёбки слопал за милую душу.
Лайнес молча подошёл к небольшой речушке и окатил себя водой.
— Это не лес, а один большой кошмар! — прорычал он, сдирая с шеи липкие нити. — Кто-то специально, до самого последнего дерева, облепил всё этой чёртовой паутиной! А эти насекомые, которые с веток прямо за шиворот падают? Это же кромешный ужас!
Он снова зачерпнул воду, смывая с лица грязь и раздавленных мошек, и с отвращением отряхнул руки.
— Похлёбки у меня нет, — наконец повернулся он к Раску, всё ещё хмурый. — Но есть хлеб и вяленое мясо. Держи. Только есть придётся быстро. Я не хочу здесь задерживаться.
— Не боишься ты, Лайнес, голову в этой воде мочить? — раздался сзади насмешливый голос Раска. — Вот представь, станешь с зелёными волосами, и в монстра превратишься. И что мне тогда делать? Придётся на цепь сажать и по деревням показывать за монетку.
— Ха-ха! Очень остроумно, — проворчал Лайнес, отжимая мокрые пряди волос. Вода стекала за воротник, но прохлада того стоила. — На твоём месте я бы тоже окунулся. Хотя бы чтобы смыть с себя эту вечную пыль с твоей карты.
— Нет уж, спасибо, — фыркнул Раск, удобно устроившись на камне. — Я предпочитаю сохранять стратегический запас сухости. Ты же, я надеюсь, учёл тот небольшой факт, что вся паутина и прочие мошки теперь будут липнуть к тебе втрое сильнее? Мокрый ты для них — всё равно что свежеиспечённый пирог для голодного.
— Чёрт! — Лайнес посмотрел на уже начинавшую липнуть к рукаву паутину. — Вот не мог ты сказать этого до того, как я полез в воду?
И прежде чем Раск успел издать хоть звук, Лайнес ладонью зачерпнул воды из ручья и с хитрой ухмылкой обрызгал друга с ног до головы.
— Вот тебе и стратегический запас сухости! Теперь мы в одинаковых условиях, монстр!
— Эй! А меня-то за что? — снова фыркнул Раск, отпрыгивая и тщетно отряхиваясь. Капли сверкали на его потёртой куртке. — Хватит дурачиться! Наставники себя так не ведут, или в Ордене этому не учат?
— Сейчас мы не наставник и ученик, — парировал Лайнес, и его улыбка приобрела зловеще-дружественный оттенок. — Мы два путника, держащие путь в самое сердце леса.
— Прекращай! — вдруг резко оборвал его Раск. Вся его поза изменилась — он замер, напрягшись, словно лось на водопое, учуявший волка. — Лайнес, ты слышишь?
— Какой ещё звук? — Лайнес нахмурился, но тоже прислушался. — Наверное, я тебе в уши попал, когда брызнул водой, вот и звенит.
— Нет, — прошептал Раск, и в его голосе не было и тени прежней шутки. Он был твёрдым и натянутым, как тетива. — Он всё сильнее. Тихо… Такое чувство, что к нам что-то приближается. Что-то… большое.
Воздух сгустился. Давно знакомый гул леса внезапно обрёл иное, пугающее качество — из безликого фона выделился низкий, нарастающий гул, похожий на отдалённый скрежет камня о камень. Лайнес резко выпрямился. В его глазах исчезли все следы веселья, уступив место холодной, отточенной в тренировках сосредоточенности.
— Ты прав, — его голос стал тихим и властным. — Я тоже слышу. Уходим!
Схватив вещи в охапку, они рванули прочь, не оборачиваясь. Позади раздался треск — и что-то огромное, неумолимое, сокрушающее молодые деревца на своём пути бросилось за ними. Воздух наполнился тяжёлым, звериным дыханьем, и эхо принесло оглушительный рёв — низкий, гортанный, будто земля разверзла глотку. Это был вопль ярости, рождённый в самых тёмных недрах проклятого леса. Сомнений не осталось. Инстинкт самосохранения вытеснил все мысли. Путники рванули вперёд, забыв обо всём, кроме одного — бежать.
Под ногами коварно шуршала и хлюпала прогнившая листва, ноги вязли, ветви, словно окровавленные когти, хлестали по их лицам. Но оглядываться, останавливаться — значило подписать себе смертный приговор. Лайнес стремительным взмахом Хоуптёрна рассек преграждавшую путь ветвь. Та с глухим стуком упала, но на её месте тут же выросла иная стена из живучего ежевичника и цепких лиан. Их сердца колотились в унисон, бешеным барабанным боем отбивая такт их отчаянного бега. В горле стоял медный привкус страха и усталости, а в зрачках плясали отблески одного и того же чувства — животного ужаса, смешанного с железной решимостью не сдаваться. Они бежали, не зная куда, с одной лишь надеждой найти спасение от того, что сокрушало всё на своём пути, преследуя их.
Они бежали наискось, петляя между стволами, отчаянно пытаясь сбить со следа то, что неумолимо преследовало их, ломая лес с грубой силой. Полумрак под сенью крон был почти непроглядным, лунный свет отчаянно цеплялся за самые вершины деревьев, не в силах пробиться сквозь живой купол. Но даже в этом мраке было видно, как с веток, с тревожными криками, взмывали ввысь стаи птиц, устремляясь прочь от надвигающегося ужаса. Белки и другие мелкие зверьки метались по земле в панике. Ясно было одно: кем бы ни было это существо, коренные обитатели леса боялись его пуще лесного пожара.
Мысли спутались, в голове стучало лишь одно — бежать, найти укрытие, спрятаться. Всё, о чём теперь мечтали путешественники, — это обнаружить хоть какую-нибудь щель в земле, пещеру или дупло, где можно было бы переждать эту бурю.
Лайнес, едва переводя дух, рванул Раска за рукав и кивнул вперёд.
— Туда! — выдохнул он, хватая ртом воздух. — Под корнями. Нора. Живо!
Крестьянин без лишних вопросов ринулся за другом, и они оба кубарем скатились в темноту просторной норы. Это место и впрямь было идеальным укрытием. Вход, скрытый под низко нависающими корнями старого, всего в лишайниках, дерева, казалось, был специально создан природой, чтобы утаить это убежище от чужих глаз. Слабый, пыльный свет пробивался сквозь щели в земляном своде, выхватывая из полумрака причудливые очертания их временного пристанища. В глубине логова виднелись уютные, слепленные из мха и сухой травы гнёзда — безмолвное свидетельство того, что они гости в чьём-то доме.
Они затаились, вжавшись в стены, задержав дыхание. Грохот и рёв нарастали, заполняя собой всё пространство снаружи, земля под ними содрогалась. Они ждали, надеясь, что всё обойдётся. И удача, хоть раз, была на их стороне — оглушительный гул, ломающий ветки и выворачивающий с корнем папоротники, прошёл буквально в паре десятков шагов от них и стал удаляться. Через несколько минут воцарилась оглушительная, давящая тишина.
— Обошлось? — шёпот Раска был едва слышен, сливаясь с шелестом листьев над норой.
Лайнес, всё ещё прижимаясь спиной к земляной стене, медленно выдохнул.
— Кажется, да. Интересно, что это было...
— Мои родители... — голос Раска дрогнул. Он обнял колени, словно пытаясь согреться в прохладе берлоги. — Они рассказывали у камина сказки. Не сказки, — поправился он, — предупреждения. О монстрах, что живут в самых глубоких чащах. Не орки и не кабаны, а что-то... древнее. Оно спит под землёй, и раз в год выходит, чтобы... полакомиться.
Последнее слово повисло в воздухе, тяжёлое и зловещее. Оба невольно посмотрели на вход в нору, на полоску света, в которой не было видно ни птиц, ни паники. Лишь гнетущая, неестественная тишина, пришедшая на смену рёву и грохоту. Тишина, которая была почти страшнее самого чудовища.
— Вряд ли это монстр из твоих сказок, — наконец-то нарушил тишину Лайнес, всё ещё прислушиваясь к отдалённым звукам. — Но могу сказать одно — нам с ним точно не по пути. Слава свету, что наши дороги не пересеклись.
С этими словами он осторожно выглянул из норы. Лес затих, будто притворялся невинным. Ребята выбрались наружу, двигаясь медленно и плавно, стараясь не привлекать лишнего внимания. Каждый шаг был выверен, каждый взгляд бросался вглубь чащобы. Но едва Раск сделал очередное движение, тишину разрезал короткий, отчётливый хруст.
— Раск, аккуратнее! — резко прошептал Лайнес. — Смотри, куда наступаешь!
— Это не я, — испуганно выдавил юноша и указал пальцем чуть в сторону.
Мягкий шуршащий звук шагов по земле внезапно сменился треском ломающихся веток. Резкий, яростный скрежет — не просто хрюк, а боевой клич — пронзил тишину. И тут же, будто материализовавшись из самой тьмы, из-за завесы папоротников выплыла огромная, коренастая фигура.
Это был кабан. Но не просто зверь, а воплощение мощи и ярости. Взрослый секач таких выдающихся размеров, что, казалось, во всём лесу не водилось экземпляров больше. Его шерсть, спутанная и жёсткая, была чернее самой глухой ночи. Огромные, загнутые клыки-бивни мерцали в лунном свете, словно отполированные кости давно побеждённых врагов. А маленькие глаза пылали в темноте холодным, зловещим пламенем. Вся его поза говорила об одном: он был смертельно зол и настроен предельно агрессивно. А следом, с треском и хрюканьем, ломая кусты, из чащи вырвалось всё его семейство — ещё восемь свирепых теней, готовых по первому сигналу ринуться в бой.
Кабан не просто стоял, а был сгустком сдерживаемой ярости. Его мощное тело, живой щит из переплетённых мускулов и бронированной шкуры, подалось вперёд, перенося вес на передние копыта. Тишина. Лишь короткий, шипящий выдох — и из ноздрей рванули два клуба пара, ударив в ночной воздух, как дым перед пушечным залпом.
Его голова опустилась так низко, что загнутые вверх бивни касались земли, превращаясь в смертоносные тараны. Задние ноги, напрягшись до дрожи, начали переминаться на месте, выкапывая в лесной подстилке глубокие борозды. Каждая мышца его тела вибрировала в ожидании момента, когда сдержанность лопнет и ярость вырвется наружу.
Горящий взгляд был прикован к противнику, но уши мелко подрагивали, улавливая каждый шорох путников — это был не просто импульс разъярённого зверя, а расчётливый манёвр. Кабан оценивал дистанцию, искал слабое место и ждал идеального момента, чтобы его массивное тело превратилось в живой снаряд. Наконец их взгляды встретились. Расчёт и ярость застыли в немом ожидании, затаив дыхание перед первой атакой.
— Раск, слушай! — голос Лайнеса стал резким и властным. Пальцы впились в рукоять меча, когда секач сделал первый короткий, угрожающий выпад. — Сейчас я рвану влево, на дерево, а ты беги направо! Я читал про таких в учебниках, они нам не по зубам…
— Раз…
Кабан издал новый, нетерпеливый рык, и его копыто ударило по земле.
— Два…
Лайнес метнул последний взгляд на Раска, в котором была и команда, и мольба, и обещание: «Мы справимся».
— Беги!
И Лайнес рванул. Это был не бег, а взрывная, отчаянная попытка обмануть смерть. Его тело, натренированное годами изнурительных упражнений в Ордене, стало стрелой. Он не бежал, а пронзал воздух, каждый толчок его ног был мощным и точным, отрывая тело от земли почти горизонтально, оставляя за собой лишь облачко взметнувшейся листвы. Ветер свистел в ушах, заглушая всё, кроме бешеного стука собственного сердца.
Его взгляд был прикован к цели — к старому, могучему клёну, что стоял в тридцати шагах. Его ствол был испещрён сучками и узловатыми наплывами, а низко склонившиеся ветви образовывали естественную лестницу. Это был их шанс, их спасительный островок в этом бушующем море ярости. Лайнес мчался к нему, чувствуя, как каждый мускул горит, зная, что промедление в долю секунды может стать роковым.
Кабан, видя бегство Лайнеса, лишь издал хриплое, победное хрюканье. Он не бросился в погоню за провокатором. Вместо этого он продолжил яростно рыть землю, с такой силой втаптывая под себя листву и грунт, что его мощные копыта уходили под землю по самые щётки. Это был не просто топот — это был ритуальный танец ярости, накопление энергии для одного, сокрушительного броска.
И этот бросок состоялся. Вожак, будто снаряд, выпущенный из катапульты, сорвался с места. Там, где только что стоял зверь, остались две глубокие ямы, а сам он, опустив голову, рванул вперёд. Пыль и листва взметнулись за ним, но на удивление атака была направлена не в сторону Лайнеса. Целью стал застывший в парализующем ужасе Раск.
В самый последний момент, когда острые бивни были уже в сантиметрах от его живота, инстинкт дёрнул юношу в сторону. Крестьянин кубарем покатился, а ослеплённый яростью кабан, не сумев скорректировать траекторию, врезался в дуб.
Удар был оглушительным. Земля содрогнулась, а по стволу пробежала трещина. С ветвей на зверя обрушилась лавина всего, что на них было: не только осенние листья, но и шишки, сучья и туча пыли. Секач, оглушённый столкновением, замер, мотая головой.
Пока кабан был занят разборками с Раском, Лайнес успел добраться до нижних ветвей клёна. Юноша не мог оставаться в стороне — понимая опасность всей ситуации, он должен был отвлечь зверя от друга.
— Эй, чудовище! Я здесь! — закричал он, размахивая руками. — Смотри на меня!
Но зверь, пришедший в себя, фыркнул и вновь перевёл свой взгляд на поднимающегося с земли Раска. Ярость была слишком свежа и целенаправленна.
И тогда Лайнес начал действовать: отыскав увесистый булыжник у подножия клёна, он прицелился и метнул его со всей силы. Снаряд, описав короткую дугу, со звонким щелчком угодил кабану в основание черепа. Раздался костяной стук, и зверь замер в неестественной позе, скованный шоком. Шея судорожно дёрнулась, голова откинулась, и он замотал ею, словно пытаясь стряхнуть прилипшую осу. Но это была не оса — это была боль. Острая, унизительная, кристально ясная.
Мгновение тишины. А затем её разорвал сдавленный рёв — боль и ярость слились в одном звуке. Боль пронзила сознание кабана, сметая слепую злобу, направленную на Раска, и выжигая на её месте целенаправленную ненависть. Кабан развернулся медленно, будто обретая новую цель. Его глаза, ещё миг назад видевшие лишь уворачивающегося юношу, теперь нашли нового врага.
В этот момент Раск, откатившийся в кусты, пришёл в себя. Глаза его были полны ужаса, но тело, повинуясь крику инстинкта и голосу друга, действовало. Он вскочил на ноги и, не оглядываясь, рванул в том направлении, куда ему изначально велел Лайнес — направо, вглубь чащи, подальше от этого монстра.
Стадо заметило бегство Раска, но их внимание уже было приковано к другому. Вожак, оглушённый и взбешённый, тряс головой, а у подножия клёна стоял тот, кто осмелился нанести удар. Единой массой звери ринулись не за убегающим крестьянином, а к своему заклятому врагу. Короткий, хриплый рёв вожака прозвучал как приказ. Целью был Лайнес.
Адреналин в крови Лайнеса зашкаливал, превращая страх в электрическую энергию. Он не лез, он буквально взлетал по стволу. Встав на носочки, он ухватился за склонившуюся ветвь и, мощно подтянувшись, забросил на неё тело. Пальцы впивались в шершавую кору, ноги находили опору в самых неочевидных выступах. В сознании это были не уродливые сучья клёна, а отточенные веками уступы, по которым он взбирался на тренировках. Каждое движение было выверенным, быстрым, почти грациозным. Он забирался выше и выше, на самую крепкую ветвь, и на мгновение ему показалось, что всё самое страшное позади. Он нашёл спасение. Но он жестоко ошибался…
Кабаны, не в силах дотянуться до добычи, обрушили ярость на дерево. Они сгрудились вокруг ствола, словно живые тараны. Их могучие, загнутые клыки с хрустом впивались в кору, вырывая из неё целые пласты. С каждым ударом в древесине оставались глубокие, влажные раны. Вскоре белая, уязвимая плоть ствола обнажилась, и работа пошла быстрее. Тупой, ритмичный стук, словно удары топора дровосека, наполнил лес.
К этому времени Лайнес уже успел вскарабкаться на самую вершину. С высоты он увидел то, что делало его положение поистине отчаянным: прямо по курсу, куда неминуемо должно было рухнуть дерево, зияла глубокая расселина — почти отвесный склон, скрытый до этого кронами деревьев. Он разделял лес на две части, и могучий клён, словно гигантская стрела, неумолимо падал именно в его сторону.
Спустя несколько минут, показавшихся вечностью, подрубленный ствол не выдержал. Сначала это была едва заметная вибрация, которая заставила листья зашелестеть. Затем последовал скрип — и мир перевернулся. Ствол начал клониться, а затем раздался оглушительный треск. Клён, простиравший ветви к небу в последнем немом вопле, рухнул, подчинившись воле стаи. Лайнес изо всех сил вцепился в ветку, но это не могло остановить падения. Дерево понесло его вниз, как сбитого ястреба в стремительном пике. Ветки хлестали его по лицу и рукам, пытаясь сбросить, но его хватка была крепкой. Земля убегала из-под падающего дерева, открывая вместо спасительной почвы пугающую пустоту.
Падение оказалось на удивление мягким — не из-за милости судьбы, а благодаря густой кроне, которая, цепляясь за деревья, замедлила падение. Юноша отделался несколькими ссадинами, но это никак не улучшило его положения: перед ним зиял крутой склон, а вепри не давали ни секунды на передышку. И вот они настигли свою жертву.
Кабаны действовали с пугающей слаженностью. Не тупорылое стадо, а организованный отряд. Огромные, без хаотичного визга, свиньи расходились по флангам, отрезая все пути к отступлению в лес. Они целенаправленно сжимали кольцо, загоняя свою жертву к краю. Их глаза светились не звериным бешенством, а интеллектом, что было куда страшнее. Пути назад не было. Лишь бездна или бивни.
Недолго думая, Лайнес с безумной решимостью в глазах шагнул вперёд — не вниз, а вдоль края, пытаясь найти хоть какую-то тропу, уступ, хоть что-то. Он обнажил свой меч и отчаянно взмахнул им, надеясь создать для себя хоть какую-то дистанцию. Лезвие клинка скользнуло по бронированному боку вожака, но не оставило ничего. Шансов пробить эту толстую кожу не было. Вепри сомкнули последнюю брешь — ловушка захлопнулась.
В миг, когда смертоносные клыки были совсем близко, а надежда на спасение угасала, Лайнес нащупал в кармане знакомый предмет. Брелок, тот самый подарок от Лорда Дэйфа. Взгляд скользнул по филигранному фениксу, а затем по стёртой надписи. В памяти всплыл тот день у Ордена, прохлада брелка в его ладони и слова наставника: «Только мы решаем, когда нам воскреснуть из пепла». Слова, которые казались красивой метафорой, теперь горели в его сознании единственной истиной. Сжимая в кулаке этот обет, Лайнес произнёс: «Прости, Раск, кажется, я подвёл тебя!» — и шагнул в пропасть.
Первый шаг был шагом надежды, отчаянной попыткой сохранить контроль. Второй уже был шагом в пустоту. Ни один человек не в силах бежать по такому склону — и Лайнес не был исключением. Его тело накренилось вперёд, ноги отчаянно заскользили, пытаясь найти опору, которой не было, и вот уже не бегун, а нечто бесформенное и беспомощное, словно разбитая кукла, полетело вниз.
Мир превратился в карусель из неба, пыли, грязи и мелькающих камней. Он кувыркался, ударяясь о выступы, и каждый удар отзывался в теле глухим, костяным хрустом. Колени вывернулись неестественным образом, и адская боль пронзила его. Это были невыносимые мучения, заставлявшие сознание затуманиваться. В ушах стоял оглушительный рёв ветра и треск собственных костей.
Катясь кубарем, он уже не видел, не слышал, не думал. Он лишь чувствовал, как его конечности выворачиваются в разные стороны. Каждый переворот разрывал тело изнутри, и в этой жгучей вспышке не оставалось ничего, кроме мольбы, бившейся в сознании с каждым новым ударом: чтобы это закончилось. Чтобы тьма накрыла и забрала эту боль.
После карусели падения наступила оглушительная статика. Его тело с глухим, влажным стуком достигло земли, и это был не очередной удар, а окончательная остановка. Хруст, который он услышал на этот раз, был финальным. Острая кость большой берцовой кости пробила кожу и торчала из его искалеченной ноги.
Как бы он ни пытался пошевелить рукой, тело не слушалось, будто разум был заперт в сломанной кукле. Мысли плясали обрывками, путались, не желая складываться в картину произошедшего. Всё наступило быстро — ярость кабанов, прыжок, падение. Уловить тот самый миг, когда жизнь должна была смениться смертью, он не успел.
Сердце в его груди билось всё реже и глуше, словно уставший путник, замедляющий шаг. Каждый новый удар, едва ощутимый, отдавался в пустоте, словно последний шанс всё исправить, всё понять. Но было поздно. Слишком поздно.
«Это конец? — проползла в мозгу тонкая ниточка мысли. — Неужели всё закончилось, даже не начавшись… Может, в следующий раз... мне повезёт больше?»
Тяжесть навалилась на веки, заставляя их медленно закрываться. Он ждал, что перед ним пронесётся его жизнь — яркие краски детства, лицо матери, отца, голос Лорда Дэйфа. Но память была пуста и черна. Единственным, что отпечаталось в его угасающем сознании, был последний образ: силуэты вепрей на самом краю утёса. Они неподвижно стояли там, в вышине, и смотрели вниз своими блестящими глазами, не решившись прыгнуть за своей жертвой. И затем — лишь нарастающая, беззвучная тьма.
Но и она, как и жизнь, медленно покидала его, уступая место безвременной, беззвёздной тьме. Истекая кровью, он не видел и не слышал ничего, кроме нарастающей тишины.
***
Воздух, который он вдыхал, пах сеном и свежескошенной травой. Это был густой, сладкий запах, от которого першит в горле и хочется чихнуть. Он был настолько ярок, что почти осязаем, и нашептывал о чём-то безвозвратно утраченном, о летнем утре, полном безмятежности и обещаний, которые жизнь так и не сдержала. Свет, пробивавшийся сквозь сомкнутые веки, был размытым, словно он смотрел на мир через толщу мутной воды. Очертания плыли, цвета смешивались в неясные пятна. Всё вокруг казалось зыбким и нереальным, больше похожим на сон, чем на явь. Впереди, в сияющей дымке, угадывались двое мужчин. Они были повёрнуты спиной и точно о чём-то беседовали. Их голоса сливались в приятный, но неразборчивый гул. Один из них, тот, что левее, был выше и плечистее. Он рассмеялся и с дружеским ухарством хлопнул своего спутника по плечу так, что тот на мгновение съёжился, но смех его от этого стал лишь заливистее. Они не были ровесниками: в развороте плеч, в манере держаться и даже в стиле их простой, но разной одежды угадывалась разница в жизненных укладах. Взгляд следил за тем, как они удаляются, и странное, щемящее чувство наполняло душу. Эти спины, этот смех… они казались до боли знакомыми, будто их знали всегда, но не могли вспомнить ни имён, ни обстоятельств, при которых слышали. Фигуры становились всё меньше, превращаясь в две тёмные точки на горизонте, и вот уже невозможно было отличить одну от другой. «Неужели я всё-таки умер, так и не успев по-настоящему пожить? — проплыла в сознании ясная мысль. — Должно быть, это и есть тот самый переход... лимб между жизнью и тем, что ждёт после. Но кто эти люди? Отчего сердце сжимается от боли, глядя на них?» Лайнес пытался ухватиться за память, но она ускользала, как дым. Возникало странное, двойственное ощущение: он понимал, что, вероятно, уже мёртв, но сознание продолжало работать, анализировать, чувствовать. Чувство потери смешивалось с горьким сожалением. «Или это... моё собственное воспоминание? — внезапно мелькнула догадка. — Обрывок чего-то важного, что мозг вытаскивает на свет в последний миг?» Ответа не последовало. Лишь две удаляющиеся точки, запах травы и всепоглощающее одиночество. Он замер, и его взгляд наткнулся на бескрайнее, простиравшееся до самого горизонта пшеничное поле. Оно лежало перед ним, как застывшее золотое море, и каждый колосок в этом море был крошечным солнцем, пойманным в ловушку стебля. Воздух над ним звенел от зноя и стрекота кузнечиков. Инстинктивно он ступил на узкую, протоптанную тропинку перед собой, уходя вслед за удаляющимися силуэтами. С каждым его шагом стебли пшеницы, высоченные, почти по плечо, касались его рук. Они издавали шелестящий звук, похожий на мурлыкание спящего зверя, убаюкивающую мелодию, наполнявшую душу иллюзией покоя и безопасности. Он знал: стоило ему сделать шаг в сторону с тропы, и это золотое море поглотит его с головой, без следа. И пока он шёл, вдавливая в пыльную землю следы, в памяти, как прорвавшаяся плотина, хлынули воспоминания. Не смутные образы, а пахнущие росой и свежим хлебом картины. Он узнал это поле. Он вспомнил утренние часы, когда солнце было ещё робким, а длинные тени лежали на земле, как тёмные одеяла. Он вспомнил сильную, тёплую руку, берущую его маленькую ладонь, и весёлый, немного хриплый голос: «Пойдём сынок, пройдёмся до мельницы и обратно». И второй голос, поддакивающий, с лёгкой насмешкой. Это были они. Те две точки — отец и дядя. Те самые, чьи лица он не мог вызвать в памяти, но чьи спины он узнал безошибочно, как узнаёт путник очертания родного дома. Слёзы хлынули из его глаз ручьём, жгучие и солёные, смывая боль и страх, но оставляя всепоглощающую ностальгию по тому, что было украдено. С рыданием, вырвавшимся из самой глубины души, он закричал — Подождите! Но сколько бы он ни бежал, выбиваясь из сил, расстояние между ними не сокращалось. Силуэты удалялись тем же неторопливым шагом, а он, будто бегущий по скользкому стеклу, оставался на месте. Отчаяние перехлестнуло через край. Его ноги подкосились, и он грузно упал на колени, подняв облачко золотой пыли. — Папа! — его голос сорвался на визгливый, детский вопль, полный неподдельного ужаса. — Отец! Не уходи! Прошу, останься! Вернись! Он колотил кулаками по сухой, растрескавшейся земле, чувствуя, как кожу о песок сдирает в кровь. Горькие, горячие слёзы капали на пыль, мгновенно впитываясь, оставляя лишь тёмные, безнадёжные пятна на почве, которая так нуждалась в воде. — Почему ты ушёл? — уже простонал он, сгорбившись, его плечи тряслись от рыданий. — Ты снова оставил меня. Одного... Встать на ноги после приступа отчаяния он не смог — его настигла резкая, обжигающая боль в висках. Она впилась, как раскалённые клещи, сжимая череп с такой нечеловеческой силой, что ему почудилось, будто мускулистый великан вцепился в его голову и медленно, с наслаждением, пытается раздавить кость. И боль отступила так же внезапно, как и накатила — будто натянутая струна лопнула, и тишина оглушила своей внезапностью. В висках перестало молотить. Лайнес, всё ещё не в силах подняться с колен, медленно поднял голову, и взгляд его затуманенными глазами поплыл вверх... Прямо перед ним, залитые теперь не слепящим, а мягким, рассеянным светом, стояли двое — те самые силуэты. Они склонились над ним, но их лица оставались размытыми, словно нарисованными на воде — лишь мимолётные тени, лишённые черт. — Лайнес, — раздался голос, идущий от более крупного силуэта. Голос был низким, тёплым и до боли знакомым. Он звучал с лёгкой, усталой укоризной. — Сынишка мой, я же просил тебя не бегать тут без оглядки. Земля неровная. Вот, упал и весь в пыли и синяках. Силуэт качнулся, словно мужчина присел на корточки, чтобы быть на одном уровне. — Что мне теперь говорить твоей маме, а? Сам будешь объяснять ей, откуда эти новые отметки? — в его тоне сквозила не строгость, а скорее затаённая нежность, прячущаяся за отцовской суровостью. — И хватит уже реветь. Пойми, в нашем королевстве мужчины так себя не ведут. Слезы — это показатель слабости. Второй силуэт, тот, что был чуть ниже и подвижнее, коротко и одобрительно хмыкнул. Его голос прозвучал насмешливо-добродушно, с лёгкой хрипотцой. — С такими-то ручьями вместо глаз в Орден точно не возьмут, уж я-то знаю. — Он сделал шаг вперёд. — Прекращай, племянник. Бери пример с отца! Я сам видел, как он не пикнул, даже когда стрела проткнула ему шлем. Кровь ручьём, а он хоть бы что. А ты из-за царапины разревелся? Эти слова, такие живые и конкретные, обрушились на Лайнеса с новой силой. Он чувствовал, что должен их видеть, должен разглядеть черты, но взгляд скользил по расплывчатым контурам, не задерживаясь. И от этой невозможности разглядеть их лица, от щемящей, до боли знакомой интонации их голосов, по его лицу снова потекли слёзы — но на этот раз тихие, рождённые осознанием всей бездонной глубины этой утраты. «Это он... Сомнений нет — это его голос», — пронеслось в сознании Лайнеса, и что-то твёрдое и долгожданное встало у него внутри, заставив выпрямить спину. В тот же миг большие, сильные руки обхватили его подмышки. Они были на удивление тёплыми, живыми, и в них была такая уверенность, что всё тело Лайнеса безвольно расслабилось. Его легко, словно пёрышко, подняли в воздух и усадили на высокую, широкую, накачанную плечами шею. Мальчишка инстинктивно вцепился пальцами в отцовские волосы, чувствуя себя покорителем огромного мира. — Держись крепче, командир! — раздался снизу весёлый голос, и они тронулись в путь. И так они двинулись, покачиваясь, через золотое море пшеницы, к силуэту массивного дома с освещёнными солнцем окнами. Из его трубы в небо вился жирный дым, пахнущий дровами и домашним очагом — самый уютный запах на свете. Солнце, купающееся на небесной дуге, озаряло всё вокруг до ослепительности. Каждый колосок блистал и сверкал, словно под бескрайним простором была рассыпана не земная пшеница, а несметная сокровищница из чистого золота и света. Лайнес зажмурился от счастья, чувствуя, как тепло солнца и тепло отцовской спины сливаются воедино. Это было блаженство. Это было то самое, идущее от самого сердца воспоминание. И в тот миг, когда счастье достигло пика, оно было оборвано. Сильные руки, державшие его, исчезли. Опора ушла из-под него, и Лайнес с тихим стоном рухнул на землю. Теперь он сидел на коленях, вдавленный в землю всепоглощающей тяжестью. Полная, беззвёздная темнота давила на веки, не оставляя ни просвета, ни надежды. Он снова был абсолютно один. Холодный, мелкий песок медленно просачивался сквозь его пальцы, унося с собой последнее иллюзорное тепло отцовских плеч. Поле, дом, солнце — всё испарилось. Он понял, что оказался в совсем другом месте. И, куда страшнее, в другом времени. Так ему казалось. Сознание цеплялось за логику: падение, смерть, пустота. Оно отказывалось признать иную реальность, когда реальность вокруг вновь начала меняться. Темнота отступила не к свету, а к свечению, которого едва хватало, чтобы разглядеть новые контуры. Воздух снова переменился, наполнившись запахами, которых он не знал или же не мог опознать. Он не понимал, что провалился глубже — не в небытие, а в следующую рану души, в следующую западню памяти, которая ждала своего часа, чтобы сомкнуть свои тиски. Для него же это была лишь новая, непостижимая стадия агонии. «Это... ещё один отрывок? Ещё одна западня? — пронеслось в сознании Лайнеса, но тут же сменилось жгучим, почти детективным азартом. — Нет, нельзя упустить ни единой детали! Всё здесь что-то значит!» Он заставил себя поднять голову и начал жадно, с болезненной тщательностью изучать помещение, в котором оказался. Своды потолка терялись в полумраке, но в центре, залитый светом сотен свечей в массивных канделябрах, стоял огромный пиршественный стол. Он был подобен рыцарскому щиту какого-то неведомого героя, и на нём, словно дары, мерцали и дымились десятки блюд, собравшие в себя, казалось, все изыски королевства. Сам стол был накрыт в несколько ярусов шёлковыми скатертями цвета спелой сливы, украшенными сложнейшей золотой вышивкой. В самом центре этого пиршества, подобный алтарному столпу, возвышался хрустальный кувшин с двумя изогнутыми кранами. Из них гости, чьи силуэты мелькали по краям зрения Лайнеса размытыми пятнами, наливали себе в бокалы рубиновое вино, и его аромат витал в воздухе, смешиваясь с запахами других яств. Разнообразие блюд поражало воображение и сжимало желудок внезапной тошнотой. Здесь было всё: закуски в виде фигурок лебедей из сыра, мясные композиции, запечённые в мёде, паштеты, украшенные трюфелями, и рыбные пироги соседствовали с диковинными фруктовыми комбинациями, а на отдельном столике высились невообразимые десерты: торты, усыпанные съедобным золотом, желе, переливавшееся всеми цветами радуги. Всё это кричало о богатстве и роскоши, за которыми Лайнес, загипнотизированный, следил с растущим чувством тревоги. Он понимал, что находится на пиру. Но на чьём? И почему это воспоминание жгло его изнутри холодом? «Разве моя семья была настолько богата? — мысленно спрашивал себя Лайнес, впиваясь взглядом в каждую позолоченную деталь. — Или... может, это один из тех пиров, что король жаловал отцу за выслугу? Награда за раны, пролитую кровь и годы в королевских войсках?» Его взгляд, скользя по размытому кругу гостей, наконец упал на фигуру во главе стола. На того, кто сидел в резном, похожем на трон кресле. Телосложение, ширина плеч — всё это напоминало мужчину, что нёс его на плечах по пшеничному полю. В груди Лайнеса ёкнуло, сердце забилось чаще, требуя признать родную черту. Но это было невозможно. Образы вокруг были словно тени на стене — угадывались их движения, чувствовалось их присутствие, но сами лица были скрыты непроницаемой пеленой. Воспоминание, словно страж, намеренно блокировало самое главное, выдавая блёклые, безликие силуэты, которые смешались бы в единое пятно начни они бегать по залу. Он попытался шагнуть, чтобы приблизиться, рассмотреть, но ноги оказались прикованы к месту, вросли в каменные плиты пола. Лайнес попытался крикнуть, позвать того человека, — но губы не слушались, беззвучно шевелясь в напрасной попытке издать хоть звук. Он был лишь наблюдателем, заложником прошлого, что стирало грань между своим и чужим. И всё, что ему оставалось, так это следить. Напряжённо, до головной боли, впитывая каждую мелочь. Он видел, как один за другим гости поднимали свои бокалы — тяжёлые, хрустальные, до краёв наполненные рубиновым вином. Их рты раскрывались в речах, но доносился лишь глухой, однообразный гул, словно кто-то перекрыл источник звука. Были лишь движения губ, кивки — пантомима веселья, от которой становилось только страшнее. Раз за разом бокалы с мелодичным звоном соприкасались в тосте. От этих ударов вино чуть вздрагивало и проливалось тяжёлыми каплями на скатерти, оставляя пятна, похожие на небольшие сгустки. И этот немой, роскошный пир, лишённый голосов и лиц, ощущался не праздником, а застывшим ритуалом, смысл которого был от него намертво скрыт. И тут, словно по незримой команде, все гости синхронно поднялись. Гул стих, и головы повернулись в едином порыве, взоры устремились в одну точку — к массивным дубовым дверям. В проёме замерла женская фигура — тонкая, неестественно прямая. Волосы её, сжатые тяжёлым убором, казались чёрным шлейфом, падающим на плечи, но лица было не разглядеть. Оно оставалось размытым пятном, как и у всех остальных. Сердце Лайнеса ёкнуло, а затем забилось с такой силой, что стало трудно дышать. Он узнал эту осанку, этот овал щёк, этот силуэт, который он так пытался вспомнить множество раз. «Мама... — мысль пронеслась, как вспышка. — Это ты? Мама!» — Мама! — наконец сорвался с его губ хриплый, беззвучный крик. Он рванулся вперёд, отчаянно пытаясь преодолеть невидимый барьер, но ноги вновь оказались прикованы к месту. Он был пленником этого воспоминания, вынужденным лишь наблюдать. Девушка, не обращая внимания на почтение гостей, мягко подошла к резной дубовой колыбели, появление которой Лайнес или проморгал или до этого момента не замечал. Она склонилась, и в её руках, укутанное в пелёнки, появился ребёнок. «Это... я? — в сознании Лайнеса всё сложилось в единую картину. — Они празднуют моё рождение? Мой отец и впрямь был на хорошем счету у короны, если его наследнику устраивают такой пир. Не каждому выпадает шанс увидеть день своего появления на свет». Но его размышления были прерваны. Очертания лица матери вдруг начали искажаться. Улыбка, прежде тёплая, растянулась в жуткую гримасу, будто нарисованную углём на бумаге — резкий чёрный штрих на бледной коже. А затем потемнели и глаза. На их месте проступили два продолговатых, вертикальных зрачка, светящихся ядовито-жёлтым светом, как у хищной рептилии. И этот взгляд, полный нечеловеческой ненависти и насмешки, пристально уставился на Лайнеса, пробивая иллюзию счастливого воспоминания. И тут же его настиг шум. Это был далёкий, нарастающий гул в ушах, который быстро превратился в оглушительный рёв. Звук бьющихся бокалов, который до этого был лишь тихим звоном, обрушился на него лавиной хрустального ада. К нему примешалась громкая, дисгармоничная музыка — визгливые струны и грохот литавр, будто оркестр сошёл с ума. Тени, до этого бывшие лишь размытыми силуэтами, вдруг проявились в мельчайших, чудовищных деталях. У них не было пальцев — лишь длинные, изогнутые, стальные когти, протезы, отточенные для разрывания плоти. И все они, как один, разверзли безликие рты, из которых полился пронзительный хор, заполнивший собой всё пространство. — КАК ВЫ ЕЁ НАЗОВЁТЕ? КАК ВЫ ЕЁ НАЗОВЁТЕ? — КАКОЕ ИМЯ ЕЙ ДАДИТЕ? Голоса не звучали, а визжали, скрежетали и завывали, сталкиваясь и перекрывая друг друга, превращаясь в бессмысленный рефрен. Это был не вопрос, а навязчивый кошмар, вывернутый наизнанку. И так же внезапно, как и начался, этот звуковой водоворот схлопнулся. Наступила оглушительная, абсолютная тишина. Чёрно-белая картинка дрогнула и пропала, оставив после себя лишь густую, бархатную тьму. В этой немой пустоте, словно последний гвоздь в крышку его гроба, прозвучал один-единственный, чёткий и леденящий душу шёпот: «Мы назовём её…» И прежде чем имя могло быть произнесено, тьму разорвала слепящая, всепоглощающая белая вспышка. Она не принесла света — она сожгла всё, включая само сознание, оставив после себя лишь чистое, безмолвное ничто.
