Глава 14: Ложь во имя Света
3 марта 2026 г., 18:00
Тишина в столовой Ордена была звенящей, и от этого Лайнесу было только хуже. Он механически перекладывал еду с края тарелки в центр, прислушиваясь к каждому звуку, но слышал лишь отдаленные удары мечей о тренировочные манекены да гул чужих голосов. Он ждал наказания за свое вчерашнее опоздание, но ничего подобного не произошло. Именно в этой непривычной, гнетущей безнаказанности и крылась кара. Братья по оружию провожали его взглядами, в которых читалось скорее любопытство, чем осуждение. Его проступок оказался настолько незначительным, что его просто не заметили. Или же всем было настолько не до него.
Слухи, которые он подцепил утром как занозу, подтвердились за завтраком. Лорд Дэйф не появлялся в Ордене уже второй день. Храмовники на утренней молитве объявили, что паладин получил задание лично от короля. Задание настолько важное, что все прочие дела, даже дисциплинарные провинности младших членов Ордена, померкли перед ним.
Для Лайнеса это означало только одно: он снова остался один. И именно в этот момент с особой остротой на него навалился груз тревоги, который он принёс с собой, — вчерашний рассказ Пеголана о лихорадке, образ девушки в чёрном и зловещая находка в заброшенном доме. Всё это давило, требуя выхода. Он был готов к отработке, к лишению ужина, к чему угодно, лишь бы затем получить аудиенцию у паладина и выложить ему свои опасения. Но единственный человек, способный выслушать и, возможно, поверить, исчез в тени королевских поручений.
Теперь он остался один на один с надвигающейся бурей. Ощущение было таким же, как перед грозой — воздух насыщен угрозой, но не к кому обратиться, негде укрыться. Он сидел за столом, и чувствовал, как тревога превращается в холодный, цепкий страх.
Так и прошли дни, вытянувшиеся в однообразную, тоскливую череду. Каждое утро Лайнес вглядывался в придорожный указатель с затаённой, почти суеверной надеждой, и каждый раз его встречала лишь потёртая древесина с выцветшей надписью «Блафис». Ни намёка на условный знак. Ни одной палочки, нарисованной стирающимся углём. Молчание Раска было таким же гнетущим, как и отсутствие Лорда Дэйфа. Оба его проводника, оба живых свидетельства, что он может быть кем-то большим, чем узник башни и молчаливый брат Ордена, будто растаяли в воздухе.
Даже призраки оставили его в покое. Незнакомка в чёрном, чей образ жёг его изнутри, больше не являлась ни во снах, ни наяву. Эта внезапная тишина со всех сторон была хуже любого кошмара. Она заставляла сомневаться: а не было ли всё это плодом его больного воображения? Девушка с ассиметричной чёлкой, скрывающей глаз, и изящным зонтом в руках — лишь отчаянной попыткой ума, ткущего иллюзии, чтобы сбежать от удушающей реальности? Но нет — братья-мясники тоже её видели, именно они указали направление, в котором она удалилась.
И вот, спустя целую неделю, когда он уже почти привык к пустоте и научился гасить в себе искру ожидания, он увидел заветный знак. Повозка, подпрыгивая на колдобинах, как обычно, замедлила ход на развилке. Лайнес, почти не надеясь, отвёл взгляд от потрёпанных ветрами и дождями букв названия деревни. И замер. Сердце его на мгновение остановилось, а потом забилось с такой силой, что кровь прилила к вискам.
На серой, грубой древесине указателя, прямо под словом «Блафис», чётко виднелись две угольные чёрточки. Две палки. Простые, чуть неровные, но для него красноречивее любой королевской прокламации. Это был знак. Их тайный мир, спрятанный от чужих глаз, снова ждал его. Внешне он не подал вида, лишь чуть сильнее сжал пальцы в кулак. Но внутри него, после долгих дней ожидания, вновь зажглась тёплая и непобедимая надежда. И вот, с наступлением заката, она выплеснулась в яростный, ритуальный танец стали на их поляне.
Длинные тени сплетались в причудливый узор на их тренировочной поляне, и в этом угасающем свете их бой казался ритуальным действом. Звон перекликающихся мечей — не просто звук, а само воплощение этой ночи. Каждый удар, будто хорошо отточенная нота, создавал ритм, наполняющий пространство энергией и напряжением. Это была не мелодия, а диалог — яростный и безмолвный. Лайнес был сдержанным басом в этой схватке; его «Хоуптёрн» описывал точные дуги, парируя атаки с холодной расчетливостью.
А Раск был виртуозной, неистовой скрипкой. Он не просто сражался — он танцевал. «Слайс Оф Соул» в его руках был уже не просто куском зачарованной стали. Он был живым продолжением его воли — молнией в темнеющем небе, серебристым следом, рассекающим сумрак. С каждым движением он становился стремительнее, увереннее. Казалось, сама тьма отступала перед этим сиянием, а пыл соперничества витал в воздухе таким густым, что его можно было почти ощутить кожей. Подобно мелодии, неуклонно приближающейся к своей кульминации, крестьянин прогрессировал день ото дня с колоссальным успехом. И сегодня — сегодня в его глазах горела непоколебимая уверенность. Сегодня он намерен одержать свою первую победу над наставником.
Они использовали все тонкости ландшафта. По-кошачьи ловкий, Раск отскакивал к краю озера, заставляя Лайнеса пробиваться через заросли мирабилисов, цеплявшихся за его ботинки. Также он использовал ствол старого дуба, чтобы оттолкнуться от него и сделать неожиданный выпад. Его клинок свистел в воздухе, рисуя сложные траектории, с каждым разом всё ближе к цели.
И в один миг эта цель была достигнута. Молниеносный удар, обманный выпад в голову — Лайнес инстинктивно поднял меч для блока, и в этот момент Раск, использовав всю свою ловкость, резко опустился на одно колено и нанёс колющий удар точно в незащищенное бедро наставника.
Но даже такая хитрая уловка не помогла Раску и на сей раз.
Лезвие «Слайс Оф Соул», готовое коснуться ткани, вдруг встретило сталь. В последнее мгновение, движимый боевыми инстинктами, Лайнес развернул свой клинок причудливым движением — не широким взмахом, а коротким тычком, — подставив под удар самую прочную часть гарды. Раздался сухой, металлический щелчок, и клинок Раска, будто наткнувшись на невидимую скалу, отскочил в сторону.
Раск отпрянул, пораженный, его дыхание сбилось. Он смотрел на свою дрожащую руку, а потом на Лайнеса, в глазах которого читалась не магия, а сосредоточенная ясность и многолетняя выучка. Бой подошёл к своему финалу. Концерт стальных соприкосновений, это гармоничное сочетание эмоций и страстей, оборвался на самой высокой ноте. И в наступившей тишине, под пристальными взглядами звёзд, осталось лишь осознание: даже без помощи магии учитель оставался непревзойденным фехтовальщиком, а крестьянину предстояло ещё многому научиться, до тех пор, пока он не сможет одолеть своего учителя.
Струйка пара вырвалась из уст Лайнеса в прохладном ночном воздухе, смешавшись с тяжёлым дыханием Раска. Боевой пыл угас, сменившись гнетущей тишиной, после которой заложило уши. Лайнес медленно, почти небрежно, наклонился. Его пальцы сомкнулись на рукояти «Слайс Оф Соул», что до сих пор лежал в траве. Он поднял его — не как трофей, а как доверенную на хранение ценность.
Молча он протянул клинок владельцу. Тот стоял, сгорбленный, его взгляд был прикован к земле у своих ног с такой силой, что, казалось, вот-вот прожжёт в ней дыру. Он видел лишь растоптанную траву и собственное поражение. Но когда перед ним возникла знакомая рукоять, смущение отступило перед врождённым чувством чести. Раск выпрямил спину и, не поднимая глаз, принял меч. Его пальцы уверенно обхватили черен, и в этом жесте было больше достоинства, чем в любой громкой победе.
— Первые минуты сражения у тебя выдались отличные, — начал Лайнес, его голос был ровным, без гнева, но и без одобрения. — Я боялся, что мне и правда прилетит. Ты был подобен шторму — стремительный, неудержимый.
Он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание юноши.
— Но с каждой последующей минутой складывалось впечатление, что твои силы таяли на глазах. Дыхание сбилось, движения стали тягучими, а каждый выпад — предсказуемым, будто ты атаковал по заученному свистку. Разве этому я тебя учил? — в его голосе впервые прозвучала лёгкая, но чёткая укоризна. — Сила — это не только взрыв. Это выдержка. Это умение распределять её, как купец распределяет монеты, зная, что до получки еще далеко.
Раск сглотнул, всё ещё не поднимая глаз.
— Я... я знаю, — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Просто... я так хотел наконец-то... Я думал, если выложусь сразу...
— Ты думал, что сможешь сокрушить меня одним натиском как таран стену? — Лайнес мягко закончил за него. — Стены, Раск, ломаются осадой, а не одним ударом.
Он отступил на шаг, скрестив руки на груди. Его взгляд стал пристальным, но уже не боевым, а испытующим.
— Это объяснение я принимаю. Но оно — не единственное. Почему ты пропал? — спросил Лайнес, и его тон смягчился, в нём проступила тревога, тщательно скрываемая под маской наставника. — Целую неделю не было ни знака, ни весточки. Всё в порядке? В деревне... с семьёй всё хорошо?
В этом простом вопросе прозвучала забота, которую Лайнес так тщательно прятал. Для Раска эти слова прозвучали громче любого упрёка в его слабой выносливости.
Раск сжал рукоять «Слайс Оф Соул» так, что костяшки его пальцев побелели. Он всё ещё не смотрел на Лайнеса, его плечи были напряжены под тяжестью невысказанного.
— Ладно... — выдохнул он наконец, и голос его сорвался. — Ладно, чёрт возьми. Матушка... матушка заболела. Высокая температура, вся горит, и уже неделю ничего не помогает. — Он поднял голову, и в его глазах, обычно таких ясных, плескалась настоящая паника. — Лекари... лекари говорят, что если в ближайшие дни ничего не поменяется, то беды не миновать... и тогда, скорее всего... — Он не смог договорить, сглотнув ком в горле.
Лайнес замер. Всё — и упрёк в слабой выносливости, и анализ боя — утратило смысл.
— Раск... — его голос стал тише и мягче. — Почему ты молчал? Почему сразу не сказал?
— А что я должен был сказать? — внезапно вспыхнул Раск, и в его тоне прозвучала горькая обида. «Привет, я не смог выйти на связь, потому что у меня мама умирает»? Ты и так для меня всё делаешь! Тратишь на меня своё время, рискуешь... Я не хотел вешать на тебя ещё и свои проблемы!
— Это не проблемы, это беда! — резко парировал Лайнес, сделав шаг вперёд. — Ты думал, я стал бы тебя учить, зная, что у тебя на душе такое? Говори, что ещё сказал лекарь? Должен же быть какой-то способ!
Раск безнадёжно махнул рукой, и в этом жесте была такая усталость, будто он не спал все эти семь дней.
— Способ... — он горько усмехнулся. — Целитель сказал, что осталось лишь молиться Свету и ждать. Ждать, что её организм сам переборет лихорадку. Шансы... — он замолчал, отводя взгляд. — Шансы малы. Один из пяти. Но надежда... надежда всё же есть.
— Двадцать процентов... — Лайнес произнёс эту цифру безжизненно, будто прочитал смертный приговор. По его лицу пробежала тень. — Это ужас. Так нельзя, нельзя просто полагаться на волю случая! Должны быть другие средства! Травы, зелья... что-нибудь! Может, в столице есть лучшие врачи? Я могу поговорить с Дэйфом, он...
Предложение повисло в воздухе. Лайнес понимал, что связи в Ордене вряд ли помогут крестьянке, но он не мог просто стоять и ничего не делать. В его глазах загорелся тот самый огонь, что горел в бою, — огонь решимости найти выход там, где его, казалось, не было.
— Боюсь, тут ты бессилен, — голос Раска сорвался на горькую, почти истерическую нотку. — Разве что у тебя в той башне, вместе с призраками, не растёт в горшке звёздная роза. — Он вытер лицо рукавом, оставляя грязную полосу на щеке. — Этот шарлатан-лекарь, пока матушка металась в жару, с самым серьёзным видом заявил, что только её лепестки способны «снять все болезни, как рукой».
Лайнес, в чьей голове уже метались отчаянные, пустые планы — может, выпросить зелье у Дэйфа под честное слово, может, отдать свой паёк на неделю вперёд, — замер с открытым ртом. Он с болезненной ясностью осознал всю глубину своего бессилия. У него не было ни связей, ни сбережений — лишь четыре стены и клеймо преступника.
— Звёздная роза? — переспросил он, и в его голосе прозвучало не просто удивление, а разочарование. — Раск, это же цветок из сказок! Его не бывает в жизни. Он мифический!
— Я ЗНАЮ! — рявкнул Раск, и в его глазах блеснули злые слёзы. — Я сам едва не схватил его за глотку в ту же секунду! Хотел врезать ему за такой дурацкий, неуместный юмор, когда мать чуть ли не на глазах угасает! — Он тяжело дышал, пытаясь совладать с яростью. — Но я вовремя увидел его глаза. Он... говорил это абсолютно серьёзно. Искренне веря в каждое слово. А потом... потом выяснилось, что он старый знакомый моей матушки.
Лайнес, уже готовый списать всё на бред старого человека, насторожился. В рассказе появилась странная, необъяснимая деталь.
— Погоди. Знакомый?.. — он прищурился. — И что же это меняет?
— Всё! — воскликнул Раск, его голос снова дрогнул, но теперь от азарта, от крошечной искры, что вдруг вспыхнула в кромешной тьме. — Он сказал, что в детстве этот самый цветок спас его младшего брата от смертельного озноба. Он сам, своими руками, сорвал его в пещере, что в получасе ходьки от деревни! С тех пор он, возомнив себя «избранным», и пошёл в лекари. Говорит, больше он его никогда не встречал, но клянётся, что это был он — сияющий, как кусочек ночного неба. Так и больше никогда не видел входа в эту пещеру.
Лайнес несколько секунд молчал, переваривая услышанное. Скептицизм боролся в нём с внезапно нахлынувшей надеждой.
— Ты хочешь сказать... что этот цветок... существует? — произнёс он наконец, и его собственный голос прозвучал приглушённо от изумления.
— Я не знаю, во что мне верить! — почти крикнул Раск, в отчаянии вскидывая руки. — Но это единственный луч надежды! Единственный конкретный шанс, пусть и один из ста! Все остальные лекари просто разводят руками, а этот... этот мужчина, глядя мне прямо в глаза, поклялся, что это не сказка.
— Какая-то странная история, — Лайнес покачал головой, в его глазах читалось недоумение. — Слишком много совпадений. Пещера, которая исчезает, цветок из сказок... Это больше похоже на бред сумасшедшего, чем на медицинское заключение.
— Я бы согласился, — Раск провёл рукой по лицу, смахивая усталость и сомнения. — Будь здесь один только этот бред. Но в этой истории есть один нюанс, который не даёт мне просто так это отбросить.
— Какой? — Лайнес подался вперёд, не скрывая интереса.
— Оказывается, этот лекарь... когда-то был влюблён в мою матушку. Ещё в юности. — Раск произнёс это тихо, как будто выдавая важную королевскую тайну. — И знаешь, что самое главное? Редкие лечебные травы нам не по карману, а вчера он принёс нам парочку настоев, которые хоть и ненадолго, но ослабили её жар. Она впервые за неделю смогла нормально уснуть. Он не похож на сумасшедшего, Лайнес. Он... растерянный. И он всеми силами пытается помочь. Я вижу это в его поступках.
Лайнес задумался. Логика боролась с чем-то иным — с верой в искренность.
— Погоди, я не очень понимаю, — он поморщился. — Любовь, бесплатные травы... Всё это, конечно, очень благородно. Но при чём тут звёздная роза? Одно другому не мешает, но и не помогает.
— А при том, — голос Раска снова зазвучал с лихорадочной уверенностью, — что, как я и сказал, моя мама знала его с пелёнок. И та история с братом — чистая правда. У того и правда была странная болезнь, от которой все лекари отворачивались. А потом он просто... выздоровел. В один миг. Недуг испарился, словно его и не было. Все списали это на чудо. А он... он говорит, что это была роза.
Раск сделал шаг вперёд, его глаза горели в сгущающихся сумерках.
— Завтра ночью я пойду искать эту пещеру. — Он сказал это твёрдо, без тени сомнения. — Я понимаю, что шансов найти её — один на тысячу. А уж найти там сказочный цветок... это вообще из области невозможного. Но я не могу просто сидеть и смотреть, как её жизнь угасает! Я должен сделать всё, что в моих силах. Всё! Чтобы потом, что бы ни случилось, я мог смотреть себе в глаза и знать — я боролся до конца.
— Тогда я пойду с тобой, — Лайнес сказал это твёрдо, без тени сомнений. — Вдвоём наши шансы возрастут. Одна свеча может осветить лишь шаг, а две — уже проложат путь.
Раск посмотрел на него с безмерной благодарностью, но покачал головой.
— Спасибо. Но я думаю... тебе лучше остаться. Я не знаю, насколько может затянуться это путешествие — на час или на всю ночь, или на дни. А если тебя хватятся? Если тебя не будет в башне? Я не хочу подставить тебя и быть ограниченным во времени, поминутно оглядываясь на звёзды с мыслью, что любая задержка грозит не только твоим наказанием, но и раскрытием нашего тайного прохода.
Лайнес тяжело вздохнул, понимая правоту слов Раска. Он на мгновение задумался, его взгляд стал отсутствующим, будто он перебирал в уме уставы Ордена и распорядки башни. И вдруг его глаза метнулись к Раску, в них вспыхнула опасная, почти озорная искра.
— Ладно. Ты прав, поиски могут затянуться... Но, возможно, я смогу их всех обмануть. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было нечто несвойственное ему ранее — азарт. — На занятиях... я могу упасть в обморок. Прикинуться, что заболел лихорадкой, о которой все трубят. Тем более предпосылки по моему внешнему виду уже были — я бледен и измождён. Орден опасается за здоровье своих братьев. Думаю, что, если всё сыграть убедительно, меня тут же изолируют на карантин. А карантин... — он многозначительно поднял палец, — это минимум несколько дней полной изоляции, где моё отсутствие никого не удивит. Так что на поиски цветка у нас будет время.
Раск смотрел на него с широко раскрытыми глазами.
— Ничего себе план... — прошептал он с почтительным изумлением. — Ты... ты сам это придумал? Иногда я искренне восхищаюсь вашим, орденским, коварством, мой наставник, — Раск сделал театральный, шутливый поклон.
— Ой, да перестань ты, — Лайнес смущённо отмахнулся, но в уголках его глаз заплясали весёлые морщинки. — Ладно, хватит болтать. Твоя задача — разузнать у этого лекаря всё, что можно. Где может находиться та пещера? Есть ли какие-то приметы, знаки? Выжми из него всю информацию, как из губки!
— Хорошо, — кивнул Раск, полный решимости. — Завтра поговорю с ним, а в полночь жди меня здесь. — Он посмотрел на Лайнеса с новой надеждой. — И... надеюсь, у тебя всё получится с этим «обмороком». Вдвоём будет куда проще её отыскать!
— Договорились, — Лайнес уверенно кивнул. — Тогда до завтра! А теперь беги домой и набирайся сил. Тебе предстоит долгая следующая ночь.
— Угу, — Раск поправил свою ленту, которую чтил. — Спасибо тебе... До завтра!
Он развернулся и побежал в сторону деревни, его тень растворилась в сумерках. Лайнес же ещё долго стоял на поляне, вглядываясь в наступающую ночь. Впервые за долгое время он чувствовал не груз одиночества, а опасный трепет от предстоящего приключения.
Рутина наступившего дня сомкнулась вокруг него, не оставив и крупицы времени на обдумывание ночного плана. Лайнес не успел опомниться, как был вовлечён в водоворот событий. Повозка, казалось, мгновенно преодолела путь от башни до главных ворот, и вот он уже сидел за партой, впитывая знания, которые обрушивали на него старшие братья.
Теоретические занятия в Ордене, вопреки ожиданиям, были делом увлекательным и насыщенным. Они проходили в аскетичных залах, где воздух был густ от запаха пергамента и воска. Стены здесь вместо украшений хранили стеллажи, гнущиеся под тяжестью ветхих свитков и кожаных переплётов с выцветшими тиснениями. Мудрые наставники, чьи лица были испещрены морщинами, как картами былых сражений, не читали лекций — они вели неторопливые беседы, заставляя шевелить извилины.
Сегодня речь шла о стратегии и грамотном использовании местности. В пример ставили великих полководцев прошлого — не абстрактных героев, а бывших храмовников, чьи имена были высечены на мемориальных плитах прямо здесь, в Ордене. Лайнес слушал, и вдруг сухая теория оживала: он видел не просто холмы и овраги на схеме, а ту самую поляну с озером, где они сражались с Раском. Он ловил себя на мысли, как применить тот или иной манёвр в их ночных спаррингах.
Но самым сложным были разделы о рыцарской чести, благородстве и идеалах, которые, как утверждали наставники, должны быть заложены в сердце каждого из членов Ордена. Сидя с невозмутимым лицом, Лайнес чувствовал, как по его спине пробегает холодок. Он кивал, когда говорили о честности и долге, в то время как в голове зрел план притворного обморока и обмана. Он изучал тактику боя, чтобы применить её в поисках мифического цветка для больной матери своего друга. Между высокими идеалами, витавшими в зале, и суровой реальностью его жизни зияла пропасть, и ему предстояло научиться ходить по её краю. Вся эта учёба, все эти знания внезапно обрели новую, двойную цель: не просто служить Ордену, но и тайно служить своему собственному, новообретённому долгу.
Лектор-наставник, седовласый храмовник с лицом, напоминающим потрескавшийся от времени пергамент, внезапно умолк, заметив отсутствующий взгляд Лайнеса. Тот сидел, уставившись в дубовое основание парты, но видел перед собой не дерево, а тёмный вход в пещеру и бледное лицо больной женщины.
— Брат Лайнес, — голос наставника прозвучал чётко, как удар клинка о щит, заставляя того вздрогнуть и разом вернуться в лекционный зал. — Вы, кажется, пропустили ключевой момент. Храмовник Даракс, чьё имя вписано в наши хроники, прославился парадоксальным образом — за всю свою службу он не пролил ни капли вражеской крови. Он взял в плен более двух сотен воинов противника, за что и получил прозвище «Благородный».
Наставник прошёлся перед рядами слушателей, а его пронзительный взгляд буравчиком сверлил Лайнеса.
— И вот вам пища для ума, — продолжил он, останавливаясь прямо перед его партой. — Скажите, как вы считаете: его методы милосердия оправданы в суровые времена войны? Или же следовало быть менее сентиментальным? Ведь на содержание пленных королевство тратит немалые запасы провизии. И главное — заслуживают ли такой участи те, кто грабил и убивал, не ведая сострадания даже к старикам, женщинам и детям? Где, по-вашему, грань между благородством и безрассудством?
Вопрос повис, как доспех не по размеру. В его уме столкнулись два мира: идеальный — из лекций о чести и благородстве, и реальный — где он сам готов на обман ради спасения одной жизни. Что есть милосердие? Это проявление силы или слабости? И имеет ли он право рассуждать об этом, когда его поступки всё дальше уводят от проповедуемых здесь идеалов?
Лайнес поднял глаза, и в его зелёных, с золотистыми прожилками, глазах не было и тени сомнения. Он чувствовал на себе взгляд наставника и любопытные взгляды братьев, но сейчас его мысли были кристально ясны. В его сознании чётко разделились высокие идеалы Ордена и суровая реальность, в которой он жил, — и он нашёл в них не противоречие, а неожиданную точку соприкосновения.
— Оправданы, — его голос прозвучал твёрдо и чётко, нарушая напряжённую тишину зала. Он не стал торопиться, давая своему ответу вес и значимость. — Смерть врага — это конец. Это пепел, который ветром развеет по полю, и от него не останется ничего, кроме памяти о жестокости с обеих сторон.
Он медленно поднялся с места, его осанка выдавала в нём не робкого ученика, а человека, привыкшего нести бремя решений.
— Пленный... — это ресурс. Это пара сильных рук, которая может возводить стены вместо того, чтобы их разрушать. Это знания о своей земле, которые можно использовать для развития окраин. Их вина не исчезает, но её можно искупить. Не кровью, а делом. Не страданием, а трудом. Пусть они отрабатывают свой долг, пашут целину, восстанавливают сожжённые деревни, трудятся в рудниках. Их страдания не вернут мёртвых, но их работа может помочь выжить живым.
Лайнес умолк, и его последние слова повисли в воздухе, наполненном запахом древних свитков. В его ответе не было юношеского идеализма — лишь циничная прагматичность, прикрытая риторикой о милосердии. Он и сам удивился порыву этой внезапной ясности. Возможно, годы, проведённые в роли изгоя, научили его ценить практическую пользу выше абстрактных принципов. А возможно, в глубине души он надеялся, что и его собственная вина когда-нибудь сможет быть искуплена не на плахе, а в честном труде.
В суете подготовки к ночной вылазке Лайнес почти вытеснил из памяти разговор с Нагли. Мысли о ночной вылазке затмили всё остальное. Он даже убедил себя, что старый храмовник, известный своей любовью к уединению, уже забыл о своей угрозе «проверить свет». Эта мысль давала ему ложное чувство безопасности.
Ирония судьбы проявилась в самый неподходящий момент. Лайнес только что закончил свой развёрнутый ответ, и лектор кивнул ему с одобрением, как вдруг тяжёлая дверь в аудиторию отворилась. В проёме возникла знакомая высохшая фигура, залитая светом из коридора. В зале воцарилась тишина, в которой было слышно лишь потрескивание факелов. Даже лектор замер на полуслове и почтительно склонил голову, прерывая свою речь. Нагли не смотрел ни на кого, кроме одной цели. Его мутноватый, но невероятно цепкий взгляд прошёл сквозь ряды учеников и остановился на Лайнесе.
— Лайнес, — его голос, похожий на скрип ветвей старого дуба, прозвучал на удивление громко в гробовой тишине. — Прошу прощения за вторжение. Уделишь мне минутку?
Внутри у Лайнеса всё похолодело. «Почему сейчас? Почему именно сегодня, когда у нас с Раском всё назначено?» — пронеслось в голове. Он мысленно пролистал последние дни в поисках промашки, чего-то, что могло выдать его ночные отлучки или планы, но ничего не нашёл. Он и правда забыл о словах старца, отмахнувшись от них, как от странной причуды чудаковатого мистика. Теперь же эти слова вернулись, обретя вес и реальность. И он надеялся, что его «свет» никак не изменился.
— Конечно, — Лайнес поднялся, стараясь, чтобы его движения были уверенными, хотя каждый мускул был напряжён, как тетива.
Он последовал за Нагли в боковой коридор, подальше от любопытных ушей. Старик остановился у высокого арочного окна, из которого лился бледный дневной свет. Он повернулся к Лайнесу, и его лицо не выражало ни гнева, ни подозрения — лишь спокойное, внимательное изучение.
— Ну что, юнец, — начал Нагли, его голос смягчился, став почти отеческим. — Как твои дела? Прошло несколько дней. Чем была занята твоя душа?
Лайнес собрался было выдать заученную, нейтральную фразу о занятиях и тренировках, но Нагли, не дав ему открыть рот, поднял руку.
— Не спеши. Я спрашиваю не о твоих успехах в фехтовании или изучении свитков. — Он шагнул чуть ближе, и его пронзительный взгляд, казалось, проникал прямо в душу. — Я спрашиваю о свете. Помнишь наш разговор? Тот самый свет. Стал ли он... ярче? Или может, потускнел ещё сильнее? Я пришёл не как надзиратель, дитя. Я пришёл как садовник, что беспокоится о своём ростке. Так что же ты чувствуешь внутри себя? Спокойствие? Или тревогу, что пожирает ещё большей жадностью?
Он не стал ждать ответа. Пока Лайнес подбирал слова, стараясь скрыть панику за маской почтительности, Нагли протянул руку в складки своего одеяния и извлёк оттуда тот самый хрустальный осколок.
— Слова — всего лишь дым, скрывающий истинный огонь. Но свет... свет не обманет, — его голос потерял все оттенки доброты, став безжалостным и резким, как скальпель. — Позволь мне взглянуть.
Едва пальцы Нагли сомкнулись вокруг него, осколок ожил. Сначала он слабо дрогнул, наполнившись ровным свечением. Но стоило храмовнику устремить свой пронзительный взгляд на Лайнеса, как камень откликнулся — и вспыхнул.
Это была не просто яркость. Это была ярость. Ослепительная, молочно-белая вспышка, будто внутри осколка родилась и тут же взорвалась крошечная звезда. Она выжгла всё вокруг, превратив коридор в подобие белого полотна, на котором не осталось ни теней, ни силуэтов. Лайнес вскрикнул от неожиданной, физической боли и инстинктивно отпрянул, прикрывая лицо рукой. Он был ослеплён, дезориентирован, его сердце бешено колотилось в груди, а в ушах стоял оглушительный звон.
И сквозь этот звон, словно сквозь толщу воды, до него донёсся голос. Чёткий, твёрдый, режущий пространство с безжалостной точностью.
— Что у вас тут происходит? Лайнес, почему не на занятиях?
Голос был строгим, холодным и до боли знакомым. В конце коридора стоял он. Глава Ордена — Лорд Дэйф. Его могучая фигура, казалось, впитала в себя весь свет, что только что заполнил коридор, и теперь он был неумолимым ядром в центре ослепшего мира. Его руки были скрещены на груди, а капюшон отброшен назад, открывая лицо, на котором не читалось ни гнева, ни удивления — лишь аналитическое спокойствие. Лишь его глаза, те самые пронзительные, были прикованы не к Лайнесу, а к дрожащей руке Нагли, в которой осколок всё ещё пылал, словно приручённая молния, отказываясь угаснуть.
Паладин сделал несколько неторопливых шагов вперёд. Каждый его шаг отдавался эхом по каменным плитам, звучащим как окончательный приговор. Он не смотрел на Лайнеса — его весь вид, от скрещенных рук до спокойствия на лице, был сосредоточен на храмовнике.
— Брат Нагли, — его голос был тихим, но от этого лишь более весомым. — Объясни. Зачем в учебном коридоре понадобилось доставать осколок?
Нагли, будто застигнутый врасплох тенью сокола, инстинктивно выпрямился по стойке «смирно». Дрожащая рука с осколком непроизвольно прижалась к груди, пытаясь скрыть его неистовое сияние.
— Лорд Дэйф! — его голос, ещё минуту назад звучавший уверенно и проницательно, дрогнул, в нём послышались почтительные нотки. — Я... я лишь последовал своему долгу. Меня обеспокоил свет, исходящий от мальчика. Он... неестественен. Нестабилен. Я чувствую в нём хаос, и осколок это подтверждает!
Дэйф медленно перевёл взгляд с дрожащей руки на побледневшее лицо храмовника. Его глаза-клинки впились в Нагли, заставляя того замереть.
— Что, по-твоему, не так с его светом? — спросил Дэйф, и в каждой букве этого вопроса чувствовалась сталь. Это был не вопрос, а требование. Приказ — оправдаться.
Нагли попытался выдержать этот взгляд, но не смог. Его глаза забегали, ища поддержки в стенах коридора.
— Я... как раз собирался это выяснить, Лорд! Осколок показал свою реакцию, осталось лишь интерпретировать... Но кажется он заметил и ваше присутствие.
— И что же, — голос паладина прозвучал обманчиво мягко, но каждый слог был отточен как лезвие, — мне теперь следует удалиться, чтобы твой камушек заработал как положено?
— Нет-нет, что вы, Лорд Дэйф! — Нагли чуть не выронил осколок, судорожно сжимая его так, что костяшки пальцев побелели. — Я не это имел в виду! Ваше присутствие... оно, несомненно, влияет на чистоту эксперимента, но... — он запнулся, чувствуя, как ледяной взгляд Дэйфа прожигает его насквозь. — То есть... Осколок просто зафиксировал вашу мощную светлую ауру! Естественно, он не может не реагировать на самого паладина!
— Довольно, — одно-единственное слово Дэйфа перерезало его объяснение, как нож. Оно повисло в воздухе, не терпя возражений.
Паладин наконец повернулся к Лайнесу. Его осмотр был пристальным, он изучал юношу от испуганных, всё ещё залитых белым светом глаз до напряжённо сжатых кулаков. Взгляд Дэйфа, казалось, ощупывал не только тело, но и саму душу молодого человека, выискивая любую занозу лжи или тень порока. Не обнаружив искомого, он кивнул.
— С мальчиком всё в порядке, — объявил Дэйф, бросая последний оценивающий взгляд на Лайнеса, но обращаясь всем своим грозным видом к Нагли. Его голос вновь приобрёл привычные для всех оттенки безраздельной власти и окончательности. Он сделал шаг в сторону храмовника, и его следующая фраза прозвучала тихо, но с такой неумолимой силой, что у того похолодела кровь. — А впредь, брат Нагли, я настоятельно рекомендую тебе держать свои... эзотерические изыскания... подальше от моих подопечных.
Дэйф приблизился ещё на шаг, и теперь его тень полностью накрыла храмовника.
— Пока я руковожу этим Орденом, именно я решаю, чья душа требует внимания, а чья — покоя. — Каждое слово падало как камень. — Твоя задача — учить. Ясно?
Это был не вопрос. Это был ультиматум, оставленный в тишине коридора, где лишь осколок в руке Нагли всё ещё пытался выдать своё предсмертное, тревожное мерцание.
Дэйф замер, его пронзительный взгляд, до этого буравивший Нагли, теперь обратился к Лайнесу. Он тут же отметил бледность юноши, проступающую сквозь блики от вспышки.
— Ты бледен как полотно, — констатировал паладин. Ледяная ярость, звучавшая в его голосе минуту назад, сменилась привычной твёрдостью. — Объясни.
Лайнес, всё ещё пребывавший в шоке и ослеплённый светом, почувствовал, как ужас сковывает его разум. И первое, что сорвалось с его губ, была отрепетированная ложь.
— Мне... мне кажется, у меня начинается лихорадка, — выдавил он еле слышно, избегая прямого взгляда.
Дэйф внимательно, почти физически ощутимо, изучил его лицо. И затем на его лице появилась лёгкая, почти незаметная улыбка, в которой было больше понимания, чем веры.
— Не обманывай себя. Никакой серьёзной болезни у тебя нет, — произнёс он так, будто видел его насквозь. — Лёгкая простуда. Или недомогание от накопившейся усталости.
Его взгляд на миг ушёл вглубь себя, будто он проверял внутренний график.
— Сейчас у меня, увы, нет времени выяснять это подробнее, — заключил Дэйф, и его тон вновь стал безоговорочным, полным власти. — Поэтому я настоятельно рекомендую тебе посетить лекаря. Немедленно. Во избежание любых возможных ухудшений.
Он произнёс последнюю фразу с особым ударением, и его проницательный взгляд на миг задержался на Лайнесе, словно передавая скрытое послание.
— Если лекарь сочтёт нужным, — продолжил паладин, поворачиваясь, чтобы уйти, — пусть назначит тебе пару дней отдыха. Полной изоляции ото всех. Иногда уединение — лучшее лекарство.
С этими словами, оставив их двоих в коридоре — Нагли с потухшим осколком и Лайнеса с бушующим в груди вихрем облегчения и страха, — Лорд Дэйф развернулся и удалился, его тень поглотила сумрак коридора. Его уход был таким же безмолвным и властным, как и появление.
Лайнес видел, как фигура паладина растворяется в конце коридора. В горле у него встал ком — ком из невысказанных вопросов о лихорадке на окраинах, о розе и о том, как это всё можно было предотвратить. Рука его непроизвольно дёрнулась вперёд, губы приоткрылись, чтобы издать хотя бы звук: «Лорд Дэйф...»
Но он не решился. Момент был безвозвратно упущен. Дверь в аудиторию, за которой слышался сдержанный гул голосов, напомнила ему о его месте — он был учеником, почти преступником, а не доверенным лицом главы Ордена. Его пальцы сжались в бессильном кулаке, и он опустил руку, проглотив слова вместе с горечью упущенной возможности.
Тишину, оставленную паладином, нарушил новый голос — изменившийся, лишённый прежней проницательности и уверенности. Теперь он звучал сухо, официально и устало.
— Лайнес, — произнёс Нагли, пряча потухший осколок в складки одеяния. Его лицо было бледным, а в глазах читалась лишь одна мысль — поскорее исполнить последний приказ главы и забыть об этом унизительном происшествии. — Последуйте, пожалуйста, со мной в лазарет. Вам требуется осмотр лекаря.
«Лекарь... Изоляция...» — слова Дэйфа отозвались в нём эхом, и внезапно в смятении родился новый план. Если он сейчас сыграет эту роль — уставшего, больного юноши — и лекарь подтвердит его «недомогание», то два-три дня изоляции станут не наказанием, а подарком. Двумя ночами свободы для поисков пещеры. Двумя днями, когда его отсутствие ни у кого не вызовет вопросов. Страх и разочарование стали отступать, уступая место цепкой решимости. Теперь его задачей было убедить всех в своей болезни.
Лайнес молча последовал за Нагли по знакомому коридору, пока они не достигли двери с вывеской в виде скрещенных целебных трав. Войдя внутрь, юноша ощутил густой запах сушёных растений, спиртовых настоек и чего-то лекарственного. В воздухе висела тихая атмосфера. Их встретил лекарь — мужчина средних лет, во взгляде которого читалась целая библиотека медицинских трактатов. Он оторвался от разложенных на столе трав.
— Брат Нагли, брат Лайнес, — произнёс он без лишних эмоций. — Чем могу служить?
Нагли, всё ещё бледный и подавленный, лишь кивнул в сторону Лайнеса.
— Юноша жалуется на недомогание. Лорд Дэйф распорядился его осмотреть.
Лекарь тут же отложил пучок трав, его движения стали собранными и точными.
— Если сам глава Ордена распорядился, будем действовать немедленно, — ответил он, приглашая Лайнеса пройти к кушетке. — Прошу, присаживайтесь. Начнём с осмотра.
Лайнес, стараясь придать голосу слабость и искренность, начал описывать симптомы.
— В последние дни чувствую... страшную усталость, — тихо и замедленно начал он. — Тело будто в разы потяжелело. Сил нет ни на что. И слабость... такая, что даже меч в руках кажется неподъёмным.
Лекарь внимательно слушал, изредка кивая. Он попросил Лайнеса сесть, проверил его пульс, заглянул в глаза, попросил показать язык.
— Всё в порядке, — пробормотал он себе под нос, затем достал стеклянный градусник. — Померим температуру. Разденься до пояса и поставь под мышку. Подержим немного.
Пока Лайнес сидел на кушетке с торчащим из-под руки градусником, лекарь вышел в коридор, чтобы поговорить с храмовником. Дверь закрылась не до конца, и Лайнес, затаив дыхание, мог разобрать обрывки их приглушённого разговора.
— ...ничего критичного не вижу, — доносился спокойный голос лекаря. — Сильного жара нет, горло чистое...
Лайнес сидел на кушетке, стараясь не шелохнуться. Обрывки фраз доносились из-за приоткрытой двери, сливаясь в неразборчивый гул. Он мог уловить лишь отдельные слова: «...ничего критичного не вижу...», «...сильного жара нет...», доносившиеся ровным, спокойным тоном лекаря.
Затем вступил Нагли, и его голос, тихий, но настойчивый, прозвучал отчётливее.— ...понимаю, но если Лорд Дэйф дал добро... — в его тоне сквозила нотка почтительного страха, смешанного с собственным желанием. — Лучше перестраховаться. Изоляция — в интересах самого Ордена. И... от лишних проблем.
Лайнес замер, инстинктивно прислушиваясь, и сердце его упало.
— Юноша, итак, не пользуется особым авторитетом среди братьев, — продолжал Нагли, и в его голосе послышалось что-то циничное, почти брезгливое. — Пусть хотя бы отдохнут от него. А кто знает, в отсутствие Лорда Дэйфа, в какие неприятности он может вляпаться? Так и нам спокойнее будет, и он... отдохнёт. В тишине и уединении.
Слова эти, холодные и расчётливые, ударили Лайнеса сильнее любого упрёка. Он был для них проблемой, неудобством, которое нужно изолировать и забыть. Но именно в этом унижении он увидел и свой шанс. Их желание избавиться от него на пару дней идеально совпадало с его собственными планами. Горькая ирония ситуации согревала его изнутри ледяным теплом.
— Я понимаю. Но объективных причин для паники нет. Скорее всего, переутомление, как он и говорит...
Лекарь, казалось, был почти убеждён. Но «почти» — это не «совсем». Нужно было решающее доказательство. Пока голоса за дверью доносились, ум Лайнеса лихорадочно заработал: температура была нужна ему. Сейчас.
На соседнем столе лекаря стояла масляная лампа. Сделав вид, что ему нездоровится и кружится голова, Лайнес покачнулся и опёрся рукой о стол. В этом движении он на секунду поднёс кончик градусника к самому краю стеклянного колпака лампы, где собирался жар. Секунда — и ртуть поползла вверх.
Затем, довершая спектакль, он с грохотом опрокинул деревянный поднос с пузырьками, которые с звоном покатились по каменному полу. Словно подкошенный, он тяжело рухнул на землю, искусно смягчив падение локтем, но сделав это настолько убедительно, что казалось — лишился чувств окончательно.
Грохот немедленно возымел эффект. Дверь распахнулась, и в кабинет ворвались лекарь и Нагли. Их лица выражали тревогу, смешанную с раздражением.
— Великие светила! — воскликнул лекарь, бросаясь к неподвижному телу.
Он быстро подхватил юношу под мышки, усадил его и, схватив кувшин с водой, брызнул ему в лицо. Лайнес сделал вид, что медленно приходит в себя, поморгав глазами.
— Возьми себя в руки, мальчик, — строго сказал лекарь, пока Нагли нерешительно помогал уложить Лайнеса обратно на кушетку. Лекарь достал градусник, и его брови поползли вверх, когда он увидел показания. — Вот оно что... Ну, теперь картина ясна.
Он обернулся к Лайнесу, скрестив руки на груди.
— И зачем ты встал? Не мог дождаться моего возвращения?
— У меня... так голова закружилась, — прошептал Лайнес, стараясь придать голосу слабость. — Во рту пересохло, пить захотел... А потом... потом я уже ничего не помню.
— Хватит, не продолжай, — отрезал лекарь, уже поворачиваясь к своему столу.
Он сел, достал лист пергамента и начал быстро выводить на нём аккуратные строчки.
— Три дня полного покоя в изоляции, — бормотал он себе под нос, прописывая названия трав: сушёный серебролист для снижения жара, вечерница для крепкого сна, бодричник для укрепления сил— И стандартный провиант на тот же срок — хлеб, сыр, вяленое мясо, мёд.
Закончив, он протянул записку Нагли.
— Передашь на кухню и в аптекарскую. И чтобы без задержек. Что касается тебя, — он снова посмотрел на Лайнеса, — в башню тебя отвезёт не кучер. Я распоряжусь, чтобы тебя сопровождала стража. Для твоей же безопасности, раз уж ты в таком состоянии.
Через полчаса всё было кончено. Больной, по мнению лекаря, но полный скрытой энергии юноша стоял у повозки, с рюкзаком, набитым лечебными травами и трёхдневным запасом провизии. Погрузкой занимался один из послушников, бросивший на Лайнеса короткий, ничего не значащий взгляд. Никакого Пеголана, лишь угрюмый стражник на лошадях, получивший чёткий приказ доставить узника в башню без лишних разговоров.
Всю дорогу, пока повозка подпрыгивала на булыжниках мостовой, а затем плавно катила по загородной дороге, Лайнес не проронил ни слова. Он сидел, откинувшись на деревянную спинку сиденья, с закрытыми глазами и опущенной головой — идеальная картина измождения и болезни для случайного наблюдателя.
Но внутри него бушевала совсем иная буря. Перед его мысленным взором проплывали не стены башни, а очертания таинственной пещеры, мерцание звёздной розы и решительное лицо Раска. Каждый удар колёс о землю отбивал отсчёт времени до наступления ночи. Грядущие приключения, ради которых он пошёл на обман и риск, манили его сильнее, чем любой покой. Его башня-тюрьма теперь должна была стать его опорным пунктом для вылазки в неизвестность.
