Моим евреям

Окси только что с улицы — рука у него холодная, ледяные пальцы крепко сжимают Славину ладонь на секунду, после чего отпускают. Он тянется за меню через весь стол — мог бы и попросить передать, между прочим — взяв папку, откидывается на спинку дивана, ерзает, устраиваясь поудобнее. — Заказал что-нибудь? — Тебя ждал, — отвечает Слава. Почему-то этот простой ответ заставляет жида заулыбаться так, будто он дает очередное интервью и из кожи вон лезет в попытке обаять интервьюера. — Ну что, поедим и начнешь меня просвещать на тему рэп-культуры? — Я тебе что, стадионный рэпер, что ли — трезвым на серьезных щах за культурку пояснять? — усмехается Слава. — Ты по пиву или что покрепче? Если по пиву, тут на кранах есть пара сортов неплохого крафта, — предлагает Окси. — Я увлекался крафтом, когда в РПГ играл, а хитровыебанное пиво — какая-то мутная тема. Сперва ты начинаешь отличать сорта пива по плотности, а потом тебя в жопу ебут, — отвечает Слава. — Мне темного пива какого-нибудь, и я доволен буду. Против крафтового пива он ничего не имеет, просто не разбирается в нем. Окси усмехается в ответ на шутку и говорит: — Ну, а я по коньячку, — и нажимает на кнопку вызова официанта, после чего лезет в телефон. Слава бесцельно листает меню, периодически косится на жида. Тот сидит в каких-то диалогах, то хмурится и наколачивает несколько строк ответа, то улыбается и отправляет смайлик. Потом Славе становится немного стыдно, он вынимает нос из чужой переписки и достает собственный телефон. «ну что, тусите с окси?» — в непрочитанных одно сообщение от Вани, Слава, радуясь, что есть хоть какой-то повод отвлечься, набивает кучу сообщений: «летим в Берлин с Димкой тусить пересадка в Риге в кофейню к Джонибою зайдем». В ответ Ваня зачем-то присылает размытую фотографию Гриши. Вот и поговорили. Когда Слава уже готов отчаяться и попытаться завести разговор, приходит официантка. Окси многословно расспрашивает ее о том, какой коньяк у них есть, а потом делает заказ: — Тогда нам бутылку коньяка, два бокала, два темных пива — вот этих, — он тычет пальцем в меню, — и два вот этих бургера. Ты же ешь бургеры? — уточняет он, поворачиваясь к Славе. — Ем, — отвечает Слава, растерявшись. Окси кивает ему и вновь оборачивается к официантке: — Картошку, кетчуп и орешков каких-нибудь. Напитки подайте сразу. Спасибо! — официантке достается лучезарная улыбка самого Оксимирона, и она покидает кабинет, забрав лишние экземпляры меню. — Это что сейчас было? — спрашивает Слава. Окси, залипший было в телефон, откладывает его, на лице у него написана искренняя растерянность: — В смысле? — Я вроде как не барышня, чтобы вместо меня заказ делать, — говорит Слава, — да и то, знаешь, за такое тебе феминистки этот бургер в глотку затолкают. Объяснение, конечно, притянуто за уши — Славе просто захотелось доебаться. Чего это жид ведет себя так, будто пришел с другом выпить? Они не друзья, они два малознакомых мужика, уважай чужое эго, Окси. — Может, ты нанес удар по моей хрупкой маскулинности! — торопится пояснить Слава, наблюдая за лицом жида. — Сначала за тебя заказывают еду, а через пять лет ты обнаруживаешь себя в отпуске по уходу за детьми, пока жена зарабатывает деньги на содержание семьи и ипотеку! Окси хмурится — так мимолетно, что, должно быть, и сам этого не осознает, а потом выдавливает из себя улыбку. Если бы Славе не перепадала раньше искренняя улыбка, он бы и не заметил наигранности, но сейчас он видит — жид притворяется. Отчего-то это огорчает — прекрасно, Славик, пришел разъебать жида за творчество не в формате рэп-баттла, а в рамках мирной беседы за бухлишком, и с чего-то начал переживать из-за его чувств. Что дальше, респектовать Джубу будешь? — Мне казалось, для тебя проблема ипотеки уже не актуальна, — говорит Окси. — Ты же сам говорил о зарабатывании на квартирку. Шутка так себе, но Слава не может сдержать улыбку: детская радость от того, что жид обращает внимание на его слова, так никуда и не делась. Вместе с ней появляется и досада на Окси, не подготовившегося к баттлу с оппонентом. Эти два чувства — сиамские близнецы, Слава бы предпочел какое-нибудь одно, неважно, какое. Самое время для новогодних чудес — Слава титаническим усилием воли не позволяет себе завести привычную волынку про августовский баттл: — В наше время нельзя считать себя по-настоящему взрослым, если ты не платишь ипотеку. Официантка приносит напитки, Слава торопится припасть к своему бокалу и одним махом выпивает чуть ли не половину. Надо отдать Окси должное — пиво, которое он заказал, хорошее, вкусное. Слава пьет натощак, но ему то пиво, что слону дробина — не с его ростом и весом от такого хмелеть. Окси еле прикладывается к своему бокалу, и сразу как Слава отставляет в сторону свой, предлагает: — Может, тост? — Только не про рэп, — усмехается Слава, — а то мы с тобой подеремся раньше, чем я тебе поясню за культуру. — Окей, — легко соглашается Мирон, — не про рэп. Давай за то, чтобы вся хуйня осталась в две тысячи семнадцатом. — Даже не надейся, — говорит Слава, — я переживу эти праздники. Он тянется бокалом, чтобы чокнуться с Мироном, но тот отодвигает руку. — Слав, — говорит он, глядя прямо в глаза, — вот такая хуйня чтобы осталась в уходящем году. Чего ты начинаешь? Слава пожимает плечами. Что значит «начинаешь»? Слава бы так же ответил, даже если бы с Ваней пил. — Забей, — говорит он, — больная тема, клуб двадцать семь. — Так выпьем же за то, — говорит Мирон, неожиданно пародируя кавказский акцент, — чтобы ты его пережил, дожил до глубокой старости и скончался в окружении рыдающих детей, внуков и правнуков! Слава чокается с ним и пьет, покуда хватает дыхания — в стакане остается на донышке. Мирон ставит пиво на стол и пододвигает к нему: — Будешь? Я бы лучше коньячку. — Видимо, судьба у меня такая — за тобой допивать, — с очень серьезным видом говорит Слава. Окси улыбается, на сей раз вполне искренне. Слава не совсем уверен, что он при этом испытывает. Кажется, он сумел накидаться менее чем с одного стакана пива натощак, потому что ему хорошо. Вскоре приносят бургеры, Мирон набрасывается на свой, едва тарелку ставят на стол. Слава, впрочем, и тут не может смолчать: — Это ты такой голодный или так сильно не хочешь со мной разговаривать? Мирон поднимает на него глаза. Щеки у него набиты, как у хомяка, и он сосредоточенно жует — разве что не чавкает от удовольствия, потом опускает их обратно на бургер и вновь кусает его, едва сглотнув прожеванное. Слава закатывает глаза — ну очень серьезный подход к еде, как у хоббитов в Шире, куда уж тут под руку с застольными беседами лезть. Он бы, наверно, волновался, но на его стороне физиология — кровь отливает от мозга к желудку, теперь он человек жующий — самое равнодушное в мире существо. Они молчат, пока еда на тарелке не заканчивается у обоих. — Кайф, — говорит Мирон, откидываясь на спинку дивана и прикрывая глаза. В этом расслабленном состоянии он задерживается всего на пару секунд — глаза распахиваются, ресницы блестят в свете лампы, Мирон снова наклоняется к столу, чтобы налить себе коньячка. — Не ел со вчерашнего вечера, — говорит он с таким виноватым видом, как будто Слава — его любящая бабушка, переживающая, что Мирошенька похудел. Окси наливает себе коньяка, отпивает глоток, устраивается удобнее. На его лице снова на мгновение появляется расслабленное выражение, он почти влюбленным взглядом смотрит на бокал в руке. Потом он переводит взгляд на Славу, мгновение — и от блаженства не осталось и следа, он весь — заинтересованность и готовность к диалогу, если бы взглядом можно было пожирать в буквальном смысле, то у Славы бы уже лицо было обглодано. — Мы выпили, поели, теперь время лекции про рэп. Слава дает себе маленькую передышку — он допивает пиво в своем бокале, потом присасывается к бокалу Мирона. Даже сытость не помогает — сквозь равнодушие пробивается волнение. Вот сейчас ему надо говорить с Оксимироном из Лондона, донести до него все, чем ты живешь, все принципы, которыми ты руководствуешься в своем творчестве, препарировать себя, как лягушку, заняться самодекодингом. — Какой в этом смысл? — спрашивает Слава. У Окси становится такое лицо, как будто ему на Новый Год пообещали, что он проснется, а у него под елкой его третий мухтар уже сведенный, и вот он просыпается, а под елкой лежит очередной релиз группы «Ежемесячные». Славе некстати приходит в голову мысль, что с таким же выражением лица он встретил Жигана на пороге московской квартиры. — Вообще-то мы встретиться договорились ради этого. Мирон не только выглядит огорченным — даже его голос звучит огорченно. Надо же, — думает Слава, — кажется, Окси и впрямь ждал серьезную лекцию. Может, и тетрадку с ручкой принес, чтобы конспектировать? Сколько еще подколок он проглотит, прежде чем до него дойдет, что Слава даже и не думал, что придется серьезно говорить? И не то чтобы тут у кого-то была проблема с импровизированными речами — у Славы язык подвешен хорошо, да и начитанность позволяет небрежно ссылаться на разные звучные имена, не зависая ради этого в гугле и википедии. Но как можно пояснять свои взгляды тому, кто даже не пытается тебя понять, а просто ждет, что ему все разжуют и в рот положат? Это будет баттл наоборот — ты сам себя деконструируешь перед оппонентом. Окси давно о себе все сказал, с ним все просто и понятно, как с инфузорией под микроскопом. Так зачем Славе участвовать в этой игре в одни ворота? Чтобы Оксимирон из Лондона его понял? Да ведь это настолько наивно, что даже смешно — Слава КПСС, занимающийся моральным эксгибиционизмом перед Окси, грустный клоун только один вечер на арене, спешите видеть. — Да ладно, мы же здесь не ради лекции профессора Гнойного. Я заметил, что ты постоянно предлагаешь то видеозвонки, то забухать. Окси, признай: ты просто по моему еблишку соскучился. Стокгольмский синдром после баттла? Понимаю, понимаю. В этой короткой речи нет рифм и панчей, равно как нет и ни одной причины, чтоб Мирон терпеливо выслушал ее и продолжил ждать серьезного разговора. После этого жид уж точно должен понять, что Слава не собирается перед ним раскрываться. Надо быть кретином в медицинском смысле, чтобы не осознать, что над ним глумятся. Самое подходящее время встать и уйти от вечно несерьезного еблана из Антихайпа, ну же, Окси, подъем! Мирон закатывает глаза, приоткрывает было рот, а потом стискивает челюсти, сводит брови и остается на месте, упрямо глядя Славе в глаза. Славу накрывает: надо же, будто опять они в августе, и опять Мирон слушает его раунды, и даже не перебивает, и даже не ведет себя так, будто объебан, дочитывай, Славик, не стесняйся. Слава прикладывается к своему бокалу, чтобы смочить пересохший рот. Надо же, как все серьезно обернулось, вот он, жид, готов тебя слушать, только говори — и впервые за долгое время все слова кажутся неподходящими, проще написать три раунда на баттл, чем изложить, как и для чего он делает рэп, не ограничиваясь коротким: «По фану». — Если серьезно… — начинает Слава, поднимая взгляд на жида. Ему тут же становится смешно от того, как сосредоточен Окси, будто ожидает услышать ответ на главный вопрос жизни, Вселенной и всего такого. Он фыркает, отводит глаза, а потом, выдохнув из себя этот смех, снова смотрит на Окси. Лицо как-то резко расслабляется, с него сползает улыбка, с него сползает всякое выражение — читай по глазам, Окси, сейчас Славик будет очень серьезен, и если ты сейчас не поймешь Славу КПСС, то не поймешь и после трехтомной иллюстрированной энциклопедии. — После нашего баттла я неоднократно давал интервью. Я говорил и о рэпе, и о «Солнце мертвых», и о нашем творчестве, но ты опять плохо подготовился ко встрече с оппонентом. Слава даже представить не может, как он сейчас выглядит со стороны, да ему и не важно. Куда важнее — что услышал за этими словами Окси. Теперь Славина очередь пожирать чужое лицо взглядом. Он не ищет никаких ответов, он ищет хотя бы тень понимания. — Мы же вроде не на баттле, чтобы я на тебя инфу копал, — Мирон опять фальшиво улыбается, видимо, решил, что снова имеет дело с постиронией, и лучшее, что он может сделать — притвориться, что выкупил шутку. Это провал, это фиаско, братан, он не понял. О чем ты вообще думал, Славик, начиная с искреннего высказывания? Скажи спасибо, что мудрый жид, властелин душ человеческих, не видит то, что у него под носом, потому что этот нос огромен. — Знаешь, Окси, я никак не пойму: тебе действительно похуй, или пох-х-хуй, как Шокку? Длинная «х» звучит так, будто Слава собирается харкнуть. Но кому нужны слюни, когда ты только что попытался наплевать оппоненту в душу? У Окси становится очень сложное лицо, кажется, он разрывается между желанием сделать вид, что оценил панч (хотя панч так себе), и желанием признать, что он задет, а потом выдать Славе по еблишку. — Был очень занят, — Окси выбирает третий путь и делает вид, будто ничего не заметил, разводит руками и складывает лицо в глупую гримасу, мол, что поделать, не я такой, жизнь стадионного репера такая, — не в бронике же мне было читать твои интервью, мои бы меня в психушку сдали. — А я думал, ты император, поэтому самый главный, хуй тебе кто что скажет, — пожимает плечами Слава, вновь прикладываясь к пиву. Разговор в таком тоне его полностью устраивает — трёп ни о чем, к которому он успел даже как-то привыкнуть и будет немножко жалеть, когда он закончится. — Ты просто не знаком с Женей! — Окси поднимает палец с преувеличенно важным видом. Всё это, видимо, должно подчеркнуть, что Букин Машин настолько суровое заведение, что там и на самого Оксимирона управа найдется. Слава вспоминает, что с Женей он всё-таки знаком — это та самая барышня, которая наводила на него ужас на концерте в Екатеринбурге, стоя в паре метров от него — и вслух радуется, что ему как-то не довелось продолжить знакомство. Окси, конечно, тут же разражается небольшой речью о том, как хороша его менеджер Женя и как мощны ее навыки управления артистом. Слава молча слушает, потягивая пивко и втайне радуясь, что Окси, кажется, соскочил с темы. Но нет, как только фонтан красноречия иссякает, жид берется за свой коньяк, а на закуску к коньяку у него запланирован Слава и значительная часть Славиного мировоззрения. Пауза затягивается, и в воцарившейся тишине — Слава невольно отмечает отличную звукоизоляцию кабинета — он очень остро ощущает нелепость происходящего. То, о чем он мог бы сказать буквально в двух словах, ему надо растянуть на речь по крайней мере в десяток минут, наполнить ее литературными и философскими отсылками, не сказать ни слова в простоте. Да он и за деньги таких интервью не давал, что тут перед Окси распинаться? Ладно, если просто не поймет, а если включит Дудя с поправкой на уровень эрудиции книжного мальчика? Лучше бы просто допить пиво, пожелать Окси творческих успехов, расплатиться и уйти. — Смотри, — говорит Слава, — «Медузе» я серьезное интервью давал, «Бумаге», «Депрсне». Ты, небось, и не знаешь про «Депрсну»? Вот ты как интервью для Влад.ТВ давал? На студию приехал на пафосе? А мы в августе взяли пивка, сели на лавочке и нормально поговорили с нормальным человеком. Окси по-прежнему не отводит глаз, таращась на Славу. Сам Слава бы не смог так долго пялиться на кого-то, но просто так сдаться и отвести глаза он не может — и вдруг замечает, что смотрит не столько в расширенные зрачки жида (он постоянно долбит, что ли?), сколько на его ресницы, брови, морщины — зачем-то изучает лицо так, будто портрет писать собрался. — Я это к чему, — пытается сосредоточиться Слава, — я все рассказал, что хотел рассказать. Зачем мне еще раз об этом талдычить? — Как ты собираешься вести диалог, если я понятия не имею, что ты там говорил? — Окси, видимо, допекло, он ставит на стол свой опустевший бокал с громким стуком. Вот и хорошо, вот и прекрасно, пора разойтись взаимно недовольными друг другом. Не бывает рождественских чудес, Окси не стащит с себя резиновую маску, как Фантомас, и не окажется, что все это время под маской посмешища скрывался… ну, например, Бабангида. — Ну так я и говорю — не подготовился ко встрече со звездой, — торопится усугубить Слава. — Меня раздражает ваша толстовка «Рибок», ваш еврейский шнопак и ваш микрофон… Он замолкает, когда Окси начинает смеяться. — У Филиппа Бедросовича уроки берешь, да? — Учусь у лучших, — кивает Слава с очень серьезным видом. Мирон качает головой: дескать, Гнойный, что еще от тебя ожидать. Слава уже готов предложить вызвать официантку и попросить счет. — Дай мне минут десять на статьи и сколько там надо на видео, — говорит Окси. Первые десять минут, пока Окси читает статьи, Слава не знает, чем себя занять. Он успевает допить пиво, потом отправляется в туалет, а после так долго моет руки, будто он на операции. Окси, уткнувшись в мобильник, игнорирует его. Слава, наверно, мог бы незаметно уйти — но Окси действительно читает его интервью, иногда кивает чему-то, увиденному в тексте, иногда, наоборот, качает головой, будто спорит. Интересно, с кем ведется этот спор — с интервьюером или со Славой? Потом Окси уточняет, как пишется «Депрсна», ищет видео на ютубе, найдя, не может не скривиться при виде Миши и Вани — но честно смотрит, не пролистывая, наоборот, иногда назад проматывает, чтобы пересмотреть какой-то момент. Слава чувствует себя так, будто он вернулся в шарагу, и перед ним самый злобный препод, который читает Славин курсач. Он наливает себе коньяка — какой Окси иногда бывает умница, хорошо, что попросил сразу два бокала. «Умница», кажется, даже не замечает, пристально глядит в экран телефона. Чтобы отвлечься, Слава тоже залипает в мобильник: скроллит комментарии в своих соцсетях, пролистывает новости. Он готов уже даже открыть недочитанную книгу, когда Окси наконец выключает телефон и кладет его на стол экраном вниз. После этого жид обновляет себе коньячка, отпивает большой глоток и поворачивается к Славе всем корпусом. Слава шумно выдыхает — кажется, настал момент истины. — Мне кажется, что я тебя понял. Слава повторяет позу Мирона, поворачиваясь к нему, а потом ставит локоть на стол и подпирает щеку рукой, превращаясь в дурную карикатуру на невнимательного школьника. — И что же ты понял? Мирон ехидно улыбается — ну все, готовься, Слава, сейчас будет панчлайн. — Вы же все рассказали в интервью «Депрсне», — говорит Мирон, — зачем я буду еще раз это талдычить? Слава изображает улыбку — молодец, демагог, Слава оценил. — Хотелось бы, конечно, услышать что-нибудь по существу, — говорит Слава своему бокалу с коньяком. — По существу — я с тобой не согласен и, наверно, никогда не соглашусь, — отвечает Мирон. — Что, на Фрешблад не возьмешь в свою команду? — Слава гримасничает, изображая отчаяние. Гримаса выходит совсем уж карикатурной — нет никакого отчаяния, Слава вдруг чувствует себя разом сдувшимся. Нормально вечер провели, выпили, поели, пора по домам. С таким же успехом Окси мог бы посмотреть видео у себя дома — ни к какому диалогу это не приведет. — На пушечный выстрел вас к Версусу больше не подпущу, киберсамураи, — улыбается Окси. Слава вскидывает брови — смотрите-ка, кто видел выступление «Еже» на «Рвать на битах», ну надо же, кто бы мог подумать. Хочется порадоваться этому: надо же, сам солнцеликий Окси смотрел видео с проекта сепаратиста Чейни, да не чье-нибудь, а Славкино. Хочется, да не можется — что толку радоваться, если человек смотрит, но не видит. Слава все-таки давит из себя шутку: — Что, за Краснодар всё топишь? — Нет, обиделся, что у вас толпа такая активная, а у нас мертвая, из мелочной зависти не пущу, — отвечает Окси со все той же улыбочкой. — Ваня очень огорчится, что его не взяли в команду Смоки, — Слава даже не утруждается тем, чтобы изобразить горе — Придется Фаллэну, — Окси нарочно ставит ударение, как на баттле, — пережить эту травму. Контакты моего психиатра у тебя есть, он и таблеточки пропишет, и психотерапевта посоветует. Слава залпом допивает коньяк и ставит бокал на стол. Делать ему тут больше нечего, он исчерпал лимит юмора на сегодня. Было бы забавно, если бы как-нибудь потом они с Окси продолжили бы перекидываться в телеграме шуточками и стикерами. Но не сейчас — сейчас Славе лучше всего будет приехать домой, упасть в любимое кресло в обнимку с бонгом и не думать о том, что Окси в очередной раз оказался разочарованием. Эх, Мирон, один раз ты побыл без иронии прикольным пацаном в Екатеринбурге — и то все пересрал. Слава привстает с дивана и тянется к кнопке, чтобы вызвать официантку и попросить счет. Рука Окси ловит его за запястье, крепко сжимая. — Официантку вызови, я рассчитаюсь, — говорит Слава, опускаясь обратно на диван. — Серьезно? Вечером 29 декабря поедешь домой? Да ладно, ты ради этого что ли сюда тащился — чтоб посмотреть, как я ваше интервью смотрю? — Мирон задает все эти вопросы, не ослабляя хватки. — Зрелище незабываемое, надо срочно раскуриться, чтобы немного притупить остроту ощущений, — Слава так сильно не хочет смотреть в глаза Мирону, что предпочитает смотреть на его руки. Рукава толстовки закатаны до локтя, надпись «do what thou wilt» видна целиком. — Да ладно, выпей со мной, я зачем два бокала просил? Пальцы Мирона на секунду сжимаются чуть крепче, будто служа дополнительным аргументом, затем хватка чуть ослабевает. Слава уже был в подобной ситуации с неуместным нарушением личных границ жидом с биполярочкой — надо чуть-чуть подождать, жид возьмет себя в руки и прекратит эту ебаназию, на баттле и в Екатеринбурге прекратил же. Слава на всякий случай пытается намекнуть: — Не знаю. Затем, что ты такой жадный еврей, что тебе надо пить с двух рук? — Я очень щедрый для еврея и готов освободить одну руку, — свободной рукой Окси наливает коньяк в пустой бокал и подталкивает по столу к Славе, — ну давай, выпей со мной. — Попил я уже с тобой коньячка, — фыркает Слава и глядит Окси прямо в глаза. Более жирного намека и придумать нельзя: давай, Окси, приди в себя, не будем повторять приключения в столице СПИДа. Мирон поднимает свой бокал для тоста: — За Славу КПСС, — говорит он, чокается со Славой и делает глоток. Слава следует его примеру, пытаясь отпить как можно больше, чтобы уйти поскорее — свинство, конечно, по отношению к хорошему спиртному. Хватка Окси на его запястье ослабевает — самое время выдернуть руку и быстренько свалить. Большой палец начинает мягко поглаживать внутреннюю сторону запястья — это уже перебор, это даже тянет на повод свалить, не заплатив. — Не уходи, — просит Окси. Это даже кажется смешным: Оксимирон просит Гнойного не уходить так беспомощно, будто он ребенок, которому приснился кошмар, и ему непременно нужен кто-нибудь, кто будет сидеть рядом и гладить его по лысой голове, пока дитятко не уснет. — Ты мне нужен, — говорит Окси с очень серьезным видом. Славе все становится ясно — жид овладел постиронией, вот это уровень — заставить Славу растеряться. Эксперт в баттлах не может нацепить свою баттловую личину, которая надежно закрывает его от любых панчей, эксперт в избегании проблем вновь беспомощен, как на парковке у клуба, где ему по осени пизды дали. — Что, сам не справишься? — спрашивает Слава, кивая на бутылку коньяка. Они выпили почти половину — опять же, недостаточно, чтобы два взрослых здоровых мужика нажрались до потери самоконтроля, так почему Окси ведет себя так, будто не ведает, что творит? — Ты же помнишь, что я тебе говорил? — Окси как будто и не слушает; Славе даже становится интересно, как часто Мирон Федоров начинает общаться с окружающими так, будто они — статисты в его пьесе имени себя, и не нужно ли при этом вызывать кого-нибудь из доверенных лиц, кто вкатит ему пару кубиков феназепама. — Гнойный, лечись, вот контакты моего психиатра? — говорит Слава просто для того, чтобы не молчать. — Слав, — говорит Мирон и качает головой — мол, не надо так, хватит паясничать. — Про баттл и Нарнию, что ли? — ворчливым тоном спрашивает Слава. Как тут не паясничать-то, когда Окси все еще держит за руку, хорошо хоть поглаживать перестал. — Мне нужен ты. Мне нужна критика — честная искренняя критика без попыток подсластить пилюлю, — говорит Мирон, пытаясь снова заглянуть Славе в глаза. Слава отводит взгляд и замечает, что свободной рукой Мирон цепляется за край стола, сжимая его до побелевших ногтей. Он переводит взгляд на лицо Мирона — с виду жид спокоен, и даже Славину руку не сжимает, только эта хватка его и выдает. — Я не хочу и не могу обещать, что буду прислушиваться к твоей критике как к советам, — говорит Мирон и облизывает пересохшие губы. Воспользовавшись паузой, Слава торопится заговорить, разбить шуткой напряженную атмосферу: — Ты в инстаграме или в твиттере на меня с фейка подпишись, вся критика с доставкой в ленту и с оповещениями. Мирон вдруг роняет голову на грудь, замирая так на секунду, а потом решительно распрямляется, вскидывая подбородок: — Я заметил, что ты как будто бы охладел к критике моего творчества. Только баттловый опыт не дает Славе скорчить гримасу недоверия, плавно перетекающего в изумление. Окси смотрит на него с каким-то отчаянием — или Славе так только кажется, потому что рука жида все ещё сжимает стол мертвой хваткой, да и вторая рука сжалась крепче на Славином запястье. — Я же тебя победил, — Слава пожимает плечами, — было бы глупо, если бы я продолжил говорить о тебе в таких же количествах. Ты же не бегаешь с криками о том, какой Джонибой лох. — Спасибо за лестное сравнение, — Окси изображает улыбку, получается больше похоже на оскал. — Пять-ноль, дружище, это не шутки, — Слава салютует ему бокалом и отпивает глоток. Окси разжимает руку на запястье Славы, разворачивается к столу и стискивает бокал коньяка между ладонями. Теперь уже Славе приходится взять Окси за запястье, потянуть на себя, вынуждая разжать хватку. — Бокал раздавишь, — поясняет Слава. — Ну так что? — спрашивает Окси, не глядя на него. Славе хочется сказать, что он написал бы великую книгу, такую, что и на балконе не грех прочитать. В ней герой безуспешно стремился бы обратить на себя чье-то внимание, и даже в кульминационной точке сюжета он был бы бесконечно далек от своей цели — героя не замечали бы, даже стоя напротив. И герой бы отчаялся, пытался бы смириться, игнорировать, забыть — в общем, это была бы притча о смирении. А потом Слава бы выпустил сиквел, где оказалось бы, что герой так старался позабыть о своей мечте, что не заметил бы толком, как она сбылась, а когда заметил, оказалось бы, что теперь она для героя мало что значит, теперь герой сам — тот человек, внимания которого жаждут. Вместо этого он спрашивает: — Хочешь, чтобы я тебя в телеграме хуесосил? — Не хуесосил, а порционно выдавал справедливую критику, — отвечает Окси. Слава вспоминает твит Окси, где тот писал, что снова похож на голубя. Сейчас Окси похож на голубя куда сильнее — на облезлую птицу, ссутулившуюся под козырьком павильона метрополитена поздней осенью в попытке скрыться от промозглого питерского ветра. Слава не любит лишние тактильные контакты с посторонними людьми, но тут речь идет о спасении тупоумной птицы. Он кладет растопыренную пятерню на ссутуленную спину и уверенно говорит: — Хуесосил. Слава чувствует, как Окси вздрагивает от этого прикосновения, напрягается, а потом расслабляется. — Пусть так, — пожимает плечами он. — Пиздец тебе на Фрешбладе, — обещает Слава, похлопывая его по спине. Они допивают бутылку коньяка на двоих без тостов — Окси, должно быть, нажирается от облегчения, от отсутствия недомолвок, от радости, что сумел в такой всратой манере попросить о помощи. Слава пьет, потому что не знает, почему не смог отказать.