Малыш вернулся домой

      Он ласкал его. В полной тишине, под лунным светом, вел пальцами по белой коже и скользил под черные тени бедер, мягко сминая, вырывая томные вздохи из дрожащей груди. Ацуши лежал перед ним обнаженный и мокрый, бесконечно прекрасный, нежный и мягкий, часто дышал, сводя острые коленки и разводя их шире, чем было, выгибался, вставал на лопатки до глухого хруста позвонков навстречу прикосновениям, навстречу худой холодной ладони. Торчали подвздошные косточки, острые ребра, ключицы, алели спелыми вишнями искусанные губы, сочные, влажные, контрастирующие на черно-белом лице в полумраке черно-белой комнаты. Осаму не мог насмотреться на него, сидел рядом прямо, голый, гордый, улыбающийся с хитринкой, гладил его и размазывал липкий теплый предэякулят по низу его живота, облизывался почти хищно, желая поймать в поцелуе его стон, едва-едва коснуться губами губ и жарко прерывисто выдохнуть. Огладить щеку кончиками пальцев. Толкнуться в высунутый кончик языка своим, прикусить, сплестись прямо в воздухе, так страстно, так развязно, чтобы из уголка рта потекла слюнка, чтобы в пурпурно-золотых глазах напротив помутнело от потери рассудка...       Но парень дрожал, сомкнув угольно-черные ресницы, его губы кривились неровной линией, его раскинутые в изголовье руки напрягались, сгибались, тряслись, а на ладонях оставались темные вмятинки от ногтей. Что за чистая невинная красота, что за желание, скрытое под маской лживого целомудрия. Ацуши возбуждал. Его тело — оплот человеческих грехов, начиная гневом, отраженным в нежно-розовых шрамах, заканчивая похотью, пестреющей темно-желтыми пятнами старых засосов. Развратный милый мальчик. Полный демонов, страхов и комплексов.       Шелест смятых белых простыней, шорох кожи о кожу, вздохи, всхлипы, писк и стоны — идеальный аккомпанемент их близости, идеальный саундтрек их общей искалеченной жизни. Дазай хотел, хотел, хотел его, жрал глазами, вдавливал руку в низ его живота, вынуждая вскрикивать, сильнее вертеть головой, тыкаться носом в собственное плечо. Тонкая шейка с тенью острого подрагивающего кадыка, тонкие запястья, птичьи, хрупкие, и от мысли о том, чтобы крепко сжать их в кольце пальцев, до боли, до онемения, слюна подступала к языку. Осаму хотел его животной страстью. А в Накаджиме таился черно-белый страстный зверь.       — Назови... — шептал мальчик — не парень, не мужчина, назвать его сейчас по-другому было бы просто греховно. Мальчик. Хнычущий, жалобно глядящий в глаза, поскуливающий, стонущий — тот, которого били палкой по ладошкам и тянули за волосы, тот, которому выкручивали руки за спиной и стягивали тонкой проволокой лодыжки, раня их до крови и гноя.       — Нет.       С мягкой тихой жестокостью, нежно, но категорично, и Ацуши заерзал, заизвивался, будто мучился от отказа — и мука эта была сладка. Самая жаркая пытка. Самая желанная. Он сам себе палач, а Осаму — его инструмент, семихвостая кожаная плеть в дрожащих от лихорадки руках, ошейник с кольцом, за который только тянуть, и душить, и... Кажется, член затвердел еще сильнее. В животе свело тянущей судорогой, Накаджима громко застонал, подобрался к его коленям, огладил бедра, ведя губами по теплому бугристому от шрамов животу.       — Назови, пожалуйста, назови, назови, мне так хочется, чтобы ты назвал меня... Так.       — Я знаю, м-м... — Дазай чуть не попался, ласково погладил его по волосам, чуть раздвинул ноги, торопливо повторяя: — Я знаю.       — Назови.       — Нет.       Ацуши вновь захныкал, чуть капризно, разочарованно, потираясь щекой о его живот, толкаясь, опаляя дыханием его пах.       — Осаму, — произнес он, усаживаясь перед ним, обнимая, вылизывая его шею и ключицы короткими движениями языка, прижимаясь, дрожа от возбуждения. — Пожалуйста.       Дазай вновь огладил его мокрый от смазки живот, помассировал соски, чмокнул в щеку, обнимая в ответ — а так хотелось вгрызться в его шейку, оставить новых, темно-багровых засосов, укусов, царапин, он сгорал от жажды причинить боль, доставить ею наслаждение. Но он держался. Дразнил.       — ...Нет, — шепотом на ушко, обольстительно и ехидно, и Накаджима часто, в абсолютном отчаянии задышал ему в плечо, невесомо покусывая, прижимаясь к нему теснее, ластясь. Осаму был так жесток в своем отказе, но так нежно мял бока, целовал щеки, лоб, уворачиваясь от тянущихся к нему губ.       Как приятно было быть слабым рядом с ним. Немного страшно, неуверенно, но Дазай был таким единственным, ласковым и теплым, и между ног он тоже был мокрым; Ацуши смял его член, провел пару раз по горячей плоти и облизал свою ладонь, сел ближе, закинув ноги на его бедра, обхватив ими его талию. Мальчика трясло. Мальчик хотел ласки.       Развратный, соблазнительный, искушающий — все это было его идеей. Смущенно краснея, вжимая голову в плечи, он попросил исполнить одну его больную фантазию, маленькую мечту, постыдную, но давно сидящую в голове и сжирающую здравые мысли — не называть его так ни в коем случае, не поддаваться на провокации, не давать желаемого, мучить, пока он не даст знак остановиться.       — Я сделаю все, — шептал Накаджима, — я буду всем. Только назови-назови, — у него мутнело в глазах, — назови мен-ня, ах...       Пресмыкаться, подчиняться, раболепствовать — как мерзко и низко, но Ацуши тонул в этой грязи и хотел задохнуться в своем пороке. Их члены соприкасались, их пальцы сплетались, их губы стремились друг к другу, но Дазай отворачивал голову в сторону и не давал им сомкнуться.       — Ты не любишь меня? — спросил мальчик ему в щеку, и это было вне всяких правил, почти незаконно, преступно. Осаму молчал. — Ты хочешь так звать кого-то другого, не меня, да?       «Хватит», — подумалось мужчине, но он снова не ответил, только обнимая, чувствуя, как вмиг сошел весь жгучий пыл, что теплился в груди, в низу живота, паху.       — Назови, умоляю, — что за странный вид мазохизма, но как Накаджима упивался своими страданиями, так и Дазай наслаждался его болью, сцеловывая испарину с его плеч и шеи, прижимая к себе, гладя. — Прошу. Заклинаю.       Осаму тяжко выдохнул — было так сложно держать себя в руках, и оттого приятно, и его внутренний садист, готовый наматывать волосы на кулак и вжимать головой в подушку, был невероятно доволен.       — Нет, — отказал он, дрожа — как же эта игра заводила, как неистово толкала к краю сладкого, нежного безумия.       Но вот Ацуши спустил его руки со своих плеч. Заглянул в глаза чуть расфокусировано, измученно, но влюбленно, взял его ладонь в свои и не просто сплел пальцы — только мизинцы, устало утыкаясь лбом ему в ключицы. Дазай тут же крепко сжал его руку в своей, поцеловал костяшки, зарылся носом в макушку и прижал к себе, царапая меж лопаток ногтями — наконец-то. И можно смело укусить его в шею, подхватить под ягодицы, поднять за подбородок, коротко и быстро целуя его щеки. Приникая к губам влажным щемящим сердце поцелуем.       — Малыш, — томно шепнул он, и Накаджима дернулся, будто от тока — так приятно, до ужаса, до трясучки, до сладкого спазма, скручивающего внутренности удовольствием.       — А-ах, еще! — с поистине детским нетерпением, громко, ерзая, прихватывая губами губы напротив, нервно шаря руками по чужой широкой груди.       — Мой сладкий, нежный, любимый малыш, — Осаму улыбался ласково, игриво, мял его ягодицы, клеймил шею засосами под неровные тихие вздохи, стоны и скулеж. — Мой милый развратный мальчик, мое теплое солнышко...       Он целовал, целовал его, почти закатывал глаза от возможности касаться его, ставить метки, сплетаться языками и зарываться пальцами в светлые мягкие волосы, перебирая прядки, массируя кожу головы. Раньше ему не приходилось говорить так много ласковых слов, не приходилось складывать их в такие приторные речи, но Ацуши заслуживал их, он нуждался в этой нежности и заботе, был таким, каким Дазай его называл, шепча на ушко, повторяя снова и снова, как мантру.       — Малыш, — он навалился, уложил его на спину, прерываясь на жаркие поцелуи и укусы, примял губами мочку уха, — малыш, малыш... — прижимаясь, потираясь членом о член, пачкаясь и гладя обхватывающие его бедра.       Накаджима трясся под ним, судорожно хватал ртом воздух, запрокидывал голову, нежно протягивая его имя — пульсация в висках оглушала, пульсация в паху сводила с ума, он сгорал от нетерпения, желания, хватал его за плечи, ловил губы в поцелуе.       — Мне так хорошо... что хочется умереть... — шептал он в беспамятстве, краснея яркой полосой румянца на щеках. — Хочется тебя, так сильно, Осаму...       — Я здесь, — отвечал тот, снова целуя его руки, потираясь о его пальцы щеками. — Я твой, а ты — мой, и пусть мир сгорит в синем пламени, если это не так.       Дазай все отдал бы, чтобы увидеть конец этого бренного мира, держа своего малыша за руку. Он сделал бы все, чтобы оказаться с ним на пороге смерти и сделать шаг за него, предаться вместе небытию, стать призрачным абсолютом, но он видел, как умирают и рождаются звезды в его глазах — и это было наилучшей альтернативой фантомной пустоте. Это было прекрасно.       Поэтому смерти он предпочитал ласку. Поэтому он умирал и возрождался с каждым новым прикосновением, с каждым новым оргазмом, который получал от его нежного вида, от его тонких, но сильных рук, от его мягких губ и жаркого тесного нутра.       — Пожалуйста, трахни меня, — и от этой сладкой просьбы вмиг потемнело в глазах — ну не мог, не мог Осаму привыкнуть к его истинной распущенности, обычно скрытой и спрятанной от чужих глаз, не мог сдержать восторга и благоговения перед его неловкой смелостью. Предаваться греху так замечательно. Особенно вдвоем. Особенно вместе с ним.       — Как пожелает мой малыш, — заулыбался Дазай пошло, сталкиваясь с его языком в воздухе, полизывая, прихватывая его губами и зубами.       Ацуши зарылся руками в его волосы, обнял за шею — всего ему было мало, всего хотелось бесконечно долго и много, и чужая рука заскользила вниз по его груди, животу, примяла мокрую головку, спустилась к промежности, обводя влажный вход; столько смазки натекло, и толкнуться внутрь было легко, жарко и совсем чуть-чуть волнительно. Накаджима сжался, крупно трясясь, пискнул, облизывая вмиг пересохшие губы, и Осаму коснулся их своими, уверенно обвел пальцами горячие стенки, лаская его тесную упругую глубину, надавливая на простату, вызывая толпы мурашек и сладкую слабость в коленях. В груди Ацуши трепыхался частый пульс, тяжелое биение крови было видно в дрожащих жилках на его шее, неровное дыхание трясло грудную клетку, и мальчик двигал бедрами, подавался ими навстречу, хватал руками чужое запястье — не чтобы оттолкнуть, но чтобы держаться за него, притягивать ближе.       — Ты молодец, малыш, — шептал Дазай в его разгоряченные уста, вталкивая пальцы глубже, усерднее, двигая ими внутри до щекотливого нервного спазма, до писка и крепко закусанных губ. — Ты такой хороший... нежный...       — Еще, черт возьми, еще! — срывающимся голосом молил Накаджима, хрипло, тихо, больно выкручивая в пальцах темные пряди, и Осаму уверенно стиснул его шею второй рукой, придушил, целуя в щеку.       — ...Ненасытный, — добавил он, облизываясь и убирая ладони, чтобы подхватить мальчика под ягодицы и крепко их сжать. — Иди ко мне.       И Ацуши тут же прильнул к нему, царапая его плечи ногтями, оставил яркие пылающие болью полосы, забираясь на колени, подскакивая, желая поскорее насадиться на его влажный член, почувствовать его в себе. Дазай сел, помогая себе рукой, вошел, крепко обнимая, толкаясь бедрами вперед; Накаджима обхватывал его ногами, руками, нутром, такой горячий и тесный, нетерпеливый, влажно и невпопад целующий. Трущиеся тела, сгорающие в огне страсти, стонущие, тяжело дышащие — жар их любви не вязался с холодным лунным светом, казался неестественным по сравнению с ним, но был так прекрасен и нежен, кружил голову, будоражил чувства.       — Я люблю тебя, Ацу-чан, — несвязно бормотал Осаму, потираясь носом о его шею, натягивая его на себя, вдавливая пальцы в его бедра. — Не оставляй меня одного, никогда...       — Никогда, — задыхался Накаджима, выгибаясь, кусая губы. — Ни за что, — поглаживая по голове, пряча в своих крепких теплых объятиях, скуля высоко и отчаянно. — Глубже.       Ацуши обхватил ладонями чужие щеки, ласково заглянул в лицо, обольстительно улыбаясь, облизываясь, закусывая нижнюю губу — блудливый, распутный бесстыдник, блестящий похотью в желто-фиолетовых глазах, нервно сжимающийся, покрывающийся испариной от усердия.       — Мой, — рыкнул Дазай, толкаясь глубже, впиваясь в его губы жестким кусачим поцелуем, проглатывая его новые сладкие стоны.       Одна рука заскользила по бедру вверх и вжалась меж лопаток, царапая влажную кожу, другая смяла ягодицу, шлепнула по ней пару раз и стиснулась вновь, терзая и без того ноющие мышцы. Накаджима вскрикнул, судорожно хватаясь за чужие широкие плечи, наслаждение прошибло его до костей, все его существо, перекручиваясь, пульсируя в голове, груди, паху, и он кончил, крупно дрожа, перебирая волосы Осаму, пачкая спермой его торс и свои бедра. Так хорошо, жарко, приятно до головокружения, мужчина уронил его на постель, вновь нависая сверху, вышел и задвигал рукой по своему члену, кончая тоже, пятная белесыми каплями дрожащий от дыхания розовый живот — так красиво, извращенно-прекрасно, любуясь и облизываясь на его вид. Прикрытые блестящие глаза, раскинутые в стороны руки, пухлые искусанные губы, россыпь багровых засосов на шее, плечах, груди, жемчужная блестящая сперма на коже.       — Ах, малыш...       — Ос-саму, — Ацуши устало протянул к нему ручки, обнял за шею, приподнимаясь и сливаясь с ним в новом поцелуе, ленивом и мокром, чертовски нежном.       Они легли на бок, прижимаясь друг к другу покрепче, наконец-то расслабились, ненавязчиво чмокая друг друга, сплетаясь пальцами, несмело улыбаясь друг другу в губы.       — Ты доволен? — ласково спросил Дазай, мягко вплетаясь пятерней в его волосы, наматывая неровные прядки на пальцы, оттягивая — так приятно было трогать и нежить его, целовать пунцовые щеки, тереться ногами о его ноги. Малышу нужен был отдых, и Осаму был рад дать его ему.       — Д-да, — шепнул Накаджима смущенно, прижимаясь к его теплой груди, укладывая на нее ладошки. — Это... смущало и заводило одновременно. Мне даже стыдно.       — Не нужно, — мурлыкнул Дазай. — Нам ведь обоим это понравилось, так что все хорошо. Мы просто конченные извращенцы, — усмехнулся он и уткнулся носом в его макушку. Ацуши так сладко пах молоком и пшеницей... — И это не плохо.       Накаджима заерзал, придвигаясь теснее, подрагивая в чужих руках.       — Мне холодно.       Осаму подтянул одеяло, укрывая его по плечи, притянул Ацуши к себе, поцеловал в лоб, не заботясь о том, что доступного края материи на него не хватало.       — Спи, малыш.       И, поцеловав любимого в щеку, Накаджима устроился у его груди, тихонько засопев.