Путями снов

Я пел о богах и пел о героях, о звоне клинков и кровавых битвах; Покуда сокол мой был со мною, мне клекот его заменял молитвы… ...И сам не свой я с этих пор, и плачут, плачут в небе чайки; В тумане различит мой взор лишь очи цвета горечавки…

Зеркало обычно отражает то, что находится перед ним. Все равно, будь то живое существо или предмет. Все равно, с какого ракурса посмотришь — увидишь отражение в зеркале. Все что угодно. Все, что только может существовать в реальном мире. Стекло тоже может отражать то, что находится перед ним. Не так хорошо, как зеркало или другие предметы, но обязательно отражает только то, что есть. Как и гладко отполированная пластинка металла. Как и множество других предметов, способных отражать. Они все такие разные, но все едины в одном. Они всегда отражают правду. То, что есть на самом деле. Я уже давно забыла, когда, глядя на свое отражение, я видела себя. Камеры и фотоаппараты врут. Только зеркала могут уловить ту суть. Одну простую суть. Я уже давно — не я. Место моего отражения занял молодой парень. Светлокожий, синеглазый, с длинными черными волосами. Такой знакомый и такой далекий. Такой понятный и такой непривычный. Такой родной и такой невозможный. Когда все это началось? Когда я начала видеть его в отражении? Когда он занял место в моей душе, чтобы остаться навсегда? Год назад, три года? Восемь? Или только сейчас? Кажется, что он жил со мной всю жизнь. С того самого первого дня, когда я узнала о нем. И так ли это важно, когда я вижу его каждый день? Вижу, как он говорит моими губами, вижу, как он укладывает волосы моими руками, вижу, как он ходит моими ногами… Поначалу это пугало, но сейчас я привыкла, и это даже забавляет. Мне интересно рассматривать в зеркале его лицо в мгновения эмоций. Мне нравится заглядывать в его глубокие глаза. Я просто влюблена в его тонкие губы, скрывающие белые зубы, и чёрные, как вороново крыло, волосы, отливающие синевой на свету. Куда бы я ни посмотрела — я всегда вижу только его. Он захватывает все мои мысли, чувства, а главное — сны. Знаете, это очень забавно: каждую ночь во сне разговаривать с личной шизой. Сидеть, разделенными прозрачной стеной — и разговаривать. Ни о чем и обо всем сразу. Он много молчит, в основном слушая. Иногда хмыкает и ругается. Иногда уходит без предупреждения, оставляя меня наедине с самой собой и стеклянной стеной. Но это ничего. Я понимаю — такой уж у него характер. Просто так все вышло. Наверное, расскажи я кому об этом, меня бы посчитали чокнутой и запихнули в желтый дом. К мягким стенам и отсутствию любых отражающих поверхностей. А я этого не хочу. Я привыкла видеть его, я стала практически зависима от него и наших разговоров во сне. Сегодня ночью мы опять говорили. В этот раз он был куда приветливей, чем обычно, хотя и выглядел очень уставшим и потрепанным. Наверняка, случилось что-то хорошее. Может, ему в очередной раз удалось обмануть старуху с косой и уйти от нее со своим? А может, ему сегодня дали покой и тишину, которые он так сильно любит? Он был в какой-то непривычной для меня бежевой кофте и с распущенными волосами. Очень непривычно и нетипично для него. Всего собранного, в строгой одежде, острого, как лезвие его клинка. — Привет, — я махнула рукой, слегка улыбаясь. И вглядываясь, вглядываясь в эти уставшие синие глаза. Он только кивнул в ответ на приветствие и присел возле стены, скрестив ноги. — Выглядишь уставшим. Что-то случилось? — я знала, что могло случиться. На самом деле — много чего, но в такой одежде он мог ходить только в определенный момент. Но я не могла дать ему понять, что все знаю наперед. — Задание. Одни придурки недоразвитые полезли, куда не надо. Пришлось помогать их выколупывать из той жопы, куда они попали, — он фыркнул, повел плечом, показывая, какого мнения о своих товарищах. Очень типично для него, но даже так он казался мне очень милым. — И как? Все кончилось хорошо? Он посмотрел на меня, как на идиотку. Под этим взглядом я даже почти смутилась. — Думаешь, я сидел бы тут, если бы все кончилось плохо? — Нет, думаю, не сидел бы, — мы с ним когда-то пытались вести разговоры на тему того, кто мы, где мы и реально ли это, или просто сон. Но давно уже оставили их. Все равно так никогда и не узнаем правды. Так же, как никогда не сможем прикоснуться и разбить эту стену между нами. Он снова хмыкнул, складывая руки на груди и облокачиваясь на стекло. — Ты расскажешь мне, что произошло? — Было бы что рассказывать. — Пожалуйста. Я… Я волнуюсь. Да и… Нам тут все равно сидеть долго. — Только если я не проснусь. — Или я. Он фыркнул. Да, мы так и не смогли договориться, кто чья галлюцинация. Хотя у него были тенденции считать меня очередной иллюзией. У меня же он первое видение, что я вижу. — Кстати, — я решила разбить затянувшуюся паузу. — Тебе очень идет с распущенными волосами. А с улыбкой — тем более. Я иногда могу видеть, как ты улыбаешься, — добавила я, замечая его недоуменный взгляд. — Что ты имеешь в виду? — Зеркала. Зеркала отражают тебя. На самом деле, не только они, но… Это не то, чтобы я видела тебя у себя за спиной или что-то такое… Просто я вижу тебя ВМЕСТО себя, понимаешь? Это ведь странно, да? Он молчал, только его взгляд стал мрачнее и острее. Враз схлынули все спокойствие и расслабленность. А потом он резко поднялся, нависая надо мной черной горой. — Кто ты? — Что? — его вопроса и внезапной перемены темы я понять так и не смогла. У него это бывает. В его голове снуёт множество мыслей. Даже я не всегда могу проследить между ними взаимосвязь. — Кто ты, черт побери, такая? — громче и еще злее произнес он. Обе его руки лежали на стекле между нами, а глаза грозили пробуравить во мне дырку. — Я? Я… — но тут у меня запищал будильник и я начала просыпаться. Очень вовремя. Он становился все туманней и туманней. В уши уже вбивались звуки реального мира, в то время как перед глазами еще стоял он и что-то говорил, стуча кулаками о стену. Его лицо было полно эмоций. Взволнованность, гнев, беспокойство. Жаль, а я так хотела перед новым днем увидеть его улыбку…

Если б вспомнить, что случилось не с тобой и не со мною, Я мечусь, как палый лист, и нет моей душе покоя; Ты платишь за песню полной луною, как иные платят звонкой монетой; В дальней стране, укрытой зимою, ты краше весны и пьянее лета…

Следующий день прошел как обычно. Все те же заботы, все то же хмурое лицо в отражениях. А когда наступила ночь, он уже встречал меня. Грозный, нахмуренный, в боевом облачении. Только меча у пояса не хватало для полной экипировки. — Доброй ночи, — сказала я. Он проигнорировал приветствие. Сразу пошел в наступление. Действительно, что это я? Он был в своей манере. — Кто ты, и что ты делаешь в моей голове? — Хотела бы я сама знать… — я только тяжело вздохнула. Кажется, моя тайна не могла долго оставаться тайной. — Я не знаю, как тебе объяснить, кто я. Я обычный человек, я думаю. А для меня… Для меня ты персонаж книги. Когда впервые увидела тебя в реальности — подумала, что с ума схожу. Честно говоря, я и сейчас не очень верю в то, что ты не глюк моей больной головы. На его лице отобразилось недоумение. Кажется, он не до конца меня понимал. Брови нахмурены, в глазах — титаническая работа мысли. Что, не привык так много думать, голубчик? Ничего, мне не легче было, когда я тебя впервые увидела. Совсем не легче. Ты и представить не можешь, каково это — считать себя саму слетевшей с катушек. Тебе-то привычно видеть странные иллюзии, а вот мне… Мне пришлось пройти через все стадии принятия неизбежного. И поверить, что жить с тобой в голове стало куда веселее. — Поясни, — выдохнул он наконец, скрещивая руки на груди. — Что значит персонаж книги? — Ну, знаешь, есть разная литература. Романы, рассказы там, — начала я издалека, хотя не сомневалась, что в его времени и его реальности это все тоже есть. Он наверняка и сам мог что-то подобное читать. Все же, взрослый мальчик, и не самый глупый. Просто мне и самой еще надо было уложить все по полочкам. — Не паясничай, — рыкнул он, становясь еще более хмурым. Как всегда, когда я отходила от интересующей его темы или рассказывала небылицы. — Так вот, — как ни в чем не бывало, продолжила я. — В моем мире есть… эээ… серия книг о тебе и твоих товарищах. Там рассказано многое о вас. Кто вы, что вы делаете, как сражаетесь. Что было у вас в прошлом и что будет… — тут я осеклась, понимая, что сказала непозволительно много. Не стоило этого говорить, ой не стоило! Не стоило вспоминать прошлое и, тем более, не стоило говорить о будущем. Я вздрогнула всем телом, когда он с размаху ударил кулаками по стеклу. Его лицо сейчас больше напоминало маску демона, чем человеческое лицо. Таким злым я его еще никогда не видела. Ни в отражениях, ни в книгах, ни тут. Я хотела отойти от стекла, но не могла пошевелить и пальцем, замерев, как кролик перед удавом. Его невероятные синие глаза испепеляли заживо. Казалось, что он вот-вот пробьет ставшее каким-то неожиданно хрупким стекло и сломает мне шею одним движением. Стало очень-очень страшно. Я чуть не проснулась, как от простого кошмара, но как-то удержалась во сне. — Ты-ы-ы, — его тихий, почти звериный, рык вибрировал в ушах, и мне захотелось закрыть уши руками, чтобы не слышать. Хотелось зажмуриться, чтобы не видеть. Но я не могла ничего сделать. Так и стояла, широко распахнув глаза и впитывая, пропитываясь его яростью, словно губка. — Ты все знаешь. Залезла своими блядскими руками туда, куда не имеешь права. Ты, млять, знала все — и молчала! Все это ебаное время! И тут он на мгновение завис, словно в его голову пришла другая, совсем другая безумная мысль, и он и вовсе стал как одержимый. Мне тогда показалось, что я могла с точностью до слова сказать, что крутится у него в голове. — Ты знаешь, кого я ищу, — это был даже не вопрос, а утверждение. Он не сомневался в правдивости своих слов. Не допускал даже мысли о том, что может ошибаться. И от этого мне стало плохо. Потому что я В САМОМ ДЕЛЕ знала ответ на его невысказанный вопрос. Знала. Как и то, что я не имела права ему этого говорить. Потому что, если это не просто сон, если это не иллюзия и моя поехавшая крыша — я все испорчу. Я изменю весь ход истории, и он может этого не пережить. Я не имела права говорить. Я много раз хотела рассказать, но каждый раз останавливалась. Потому что невозможно предугадать, что именно изменят мои слова. И даже сейчас, когда он припер меня к стенке, фигурально выражаясь, я не имела никакого морального права ему рассказывать. Не имела, и все тут. — Ка… — Заткнись! — от его рыка загремело стекло. Мне в очередной раз показалось, что оно стало куда более хрупким, чем раньше. — Заткнись, — повторил он куда тише, отводя взгляд в сторону и позволяя мне снова двигаться и дышать полной грудью. — Не смей больше говорить со мной. Он отклеился от стекла и ушел куда-то вдаль, постепенно растворяясь в темноте. Оставляя меня один на один с собой, своими слезами и бесконечной стеклянной стеной. Последующие пару ночей его не было в моих снах. Даже не представляю, как он это сделал. Я проводила ночи в темноте, прижавшись лбом к стеклу. Я не могла видеть других, нормальных, снов и блуждала в темноте каждую ночь. Я не могла спать, так как боялась вновь и вновь попадать в это пустое пространство. Не могла есть, осознавая, что я невольно натворила. Вот что мне стоило промолчать? Не скажи я тогда про отражения — мы бы вот так же сидели и разговаривали во снах, как и прежде. И ничего бы не изменилось. А так… Мой личный глюк меня игнорирует. Похоже, мне и правда пора в психушку… В отражениях я все так же видела только его лицо. Но оно было хмурым и злым, так что я перестала искать его в зеркалах и стеклянных витринах. В очередной раз видеть его злость не хотелось. Было страшно и больно. А еще меня начал одолевать страх, что в один из дней я встану и не увижу в зеркале никого. Вообще никого. Ни себя, ни его. Это очень пугало. Друзья и знакомые беспокоились за меня, но я не могла объяснить им, что случилось. Отговаривалась простыми жизненными трудностями, расставанием с парнем, проблемами на работе, в жизни, семье… Черт, да чем угодно, лишь бы не объяснять, почему я выгляжу как оживший мертвец, с красными от слез и недосыпа глазами и посеревшей кожей. Всяко лучше, чем объяснять, что я, похоже, потеряла частичку души. В эту ночь я снова была в том месте. Снова одна. Я даже не стала смотреть на стекло, ожидая, придет он или нет. Просто села спиной, опершись на прозрачную стену, и пыталась найти во мраке передо мной хоть какие-то узоры. Иногда мне это даже почти удавалось. Почти, но как только мне казалось, что я могу что-то разглядеть, это ощущение исчезало. Так что, когда я услышала стук и вибрацию от стекла, я испугалась. Вздрогнула и ойкнула. И тут же захотела обернуться, чтобы понять что произошло, но услышала только: — Не оборачивайся. Я замерла в полуповороте. Голос. Такой знакомый и такой родной. Близкий. Он сидел у меня за спиной, так же, как и я, опираясь спиной на стену. И он говорил со мной, был тут. Я повернулась обратно, чуть ссутулившись. Надо было что-то сказать, но я не знала, что. Прости меня? Спасибо, что вернулся? Я скучала? Что сказать..? Но первым заговорил он. Его слова были тихими и звучали очень устало. Как после очень длинного и тяжелого дня. — На наш штаб напали. Но я думаю, что ты это и так знаешь. Мы едва спаслись. Многие умерли. Увидел бы я того гребаного «бога», придумавшего это — выпотрошил бы собственными руками, — в его голосе звучала усталая злость. А потом послышался ироничный смешок. — Хотя, если мы все — всего лишь история, то у меня может появиться шанс это сделать, — он замолчал. Я тоже молчала, не зная, что на это ответить. — Прости, я… — Я не… Мы начали говорить одновременно. Вместе же и замолчали. — Давай ты первый? — предложила я, посчитав, что если такой скрытный человек, как он хочет что-то сказать, то стоит это выслушать. Он хмыкнул, потом вздохнул и я услышала еще один едва ощутимый стук о стекло. — Я не простил тебя за обман. И не прощу того демиурга, что создал такой мир, — заговорил он, и у меня в груди екнуло от его слов. Но это было не все, что он хотел сказать. — Но я могу понять, почему ты молчала. Я бы, наверное, тоже молчал на твоем месте. Я не буду расспрашивать тебя о том, что будет, но если что-то можешь сказать — послушаю. Вот только… — он замолчал, будто смутился. Я в жизни не поверила бы, что он может смутиться, но ощущения у меня возникли именно такие. Даже дико захотелось обернуться, чтобы посмотреть, права ли я — или это только разыгравшееся воображение. — Да? — подоткнула его я, не дождавшись продолжения. — Скажи, — он запнулся. — Я встречу ее? — Да, — грустно усмехнулась я. — Ты еще встретишь ее. Скоро. Ты потом сам все поймешь. Я… Я хочу сказать тебе… Правда хочу. Хочу рассказать больше. Давно хотела, но я не могу, понимаешь? — я все же не выдержала и обернулась. Он сидел, как я и думала, прямо у меня за спиной. Уставший, потрепанный, побитый. Сидел, опершись и откинув затылок на стену. Одна нога была согнута в колене, вторая вытянута. Весь его вид так и говорил, что у него не так давно был тяжелый бой. Я не видела его лица, не могла видеть из-за позы и длинных волос, закрывающих обзор, но мне и не надо было это. Хватало его напряженных плеч и сжатой в кулак руки. — Прости меня. Я с самого начала хотела, но не могла сказать тебе ничего. Если я расскажу, ты попробуешь что-то изменить. И все может перемениться. И последствия могут быть куда хуже, чем... Я просто не могу позволить тебе умереть! — на последних словах мой голос стал громче, а я почти рыдала. Но его плечи почему-то расслабились, а кулак разжался. Он хмыкнул, а потом и вовсе рассмеялся. Но вовсе не тем безумным смехом, что я когда-то слышала, нет. Его смех был горьким, полным самоиронии и какого-то грустного понимания. Он не стал оборачиваться или что-то говорить, но я поняла, что он принял мой ответ. Может, не до конца осознал, но смирился с этим, так и многими другими неизбежностями в жизни. Это было так грустно и горько, что я почти начала ненавидеть себя. За то, что не могу помочь этому родному для меня человеку, что не могу дать совет, без страха натворить непоправимого. И никак не могу помочь, а приношу только боль и горе. — Если хочешь, — мне пришлось сделать паузу, чтобы облизать почему-то пересохшие губы. — Я могу уйти. Я уйду и больше не появлюсь. Я не знаю еще, как это сделать, но я что-то обязательно придумаю. В крайнем случае, не буду спать и… — Не надо, — перебил он. — Не выйдет. Я тоже вижу тебя. В отражениях. Я замолчала, осознавая это странное признание от него. — Давно? — Где-то полгода. — И у меня так же… — я внезапно хихикнула. — Тогда я понимаю, почему у тебя поначалу было такое удивленное лицо. А я думала, что это так мои эмоции отражаются в зеркале. А оказывается, наши общие. — Замолчи, — пробурчал он. Как ни странно — без злости. Только с небольшим смущением. — Просто помолчи и посиди до утра. — Ага, — кивнула я, садясь, как и прежде, спиной к нему. Только в этот раз сидеть так было куда спокойнее и... теплее? Может ли ранее абсолютно холодная стена стать теплой? Может ли эта непреодолимая преграда передавать его тепло? Мало понятно. Мы ведь так мало знаем про это место и нашу связь. Так мало… Следующий день прошел очень паскудно. Куча дел, куча забот, куча проблем и «очень-важных-дел-которые-надо-решить-вот-прям-щас!». Я только и держалась в позитивном настроении на ночном разговоре и мысли, что мы помирились. Даже в отражениях стала подмигивать его лицу и широко улыбаться. А когда я увидела легкую, по всей видимости ответную, ухмылочку, чуть не завизжала от счастья. Складывалось ощущение, что наши отношения, наша связь вышла на какой-то новый уровень. Ночью я ему рассказывала о том, как у меня прошел день, и в шутку отчитывала, что из-за него люди могли посчитать меня сумасшедшей. Он отвечал, что я и так давно чокнутая на всю голову. Рассказал, что они собираются переезжать в новый штаб. Я ему посоветовала быть осторожным, держаться подальше от шкафов, шатающихся полок, стопок книг и различного рода склянок, которые могут оттуда попадать. Он насторожился и спросил, что может произойти. Я ответила, что ничего смертельного и непоправимого, но его честь может пострадать, так как вещества, что находятся в бутылочках, обладают самыми невероятными свойствами. Он покосился на меня, но ничего не сказал. А когда, перед утром, я пожелала ему хорошо развлечься и насладиться всем, что будет, и вовсе выглядел озадаченным и настороженным. Через пару дней я хохотала до слез, увидев его отражение, а потом и его лично во сне. Он ругался, как сапожник, и крыл меня самыми невероятными ругательствами, грозился добраться за меня и… в общем, отплатить в полной мере за то, что я не предупредила более детально. Я отвечала, что пусть попробует это сделать своими маленькими кулачками, и что он очень миленький. Даже когда злится. А еще, что детям не положено знать таких слов. Мой милый друг от этого злился еще больше, а кончилось это тем, что он обиделся и надулся, став от этого еще милее. Прямо как маленький ребенок. Хотя, внешне сейчас он им и был. Я от умиления даже смеяться перестала и только почти ласково ворковала, чтобы он не обижался и что он даже так невероятно красив и силен. Он не купился на это, разумеется, но хоть не ушел и не перестал общаться. Я пообещала, что это только временно и его обязательно вернут в прежний облик. Он хмуро цыкнул на меня, но вроде поверил. Утром мы расходились в свои привычные жизни почти мирно. Я успела пожелать ему хорошего дня, он хмыкнул в ответ, что и меня туда же. И за всем этим балаганом ни он, ни я не услышали, как начало хрустеть стекло. И как едва заметная трещина появилась в самом верху стены.

Просыпайся, королевна, надевай-ка оперенье, Полетим с тобой в ненастье — тонок лед твоих запястий; Шелком — твои рукава, королевна, златом-серебром — вышиты перья; Я смеюсь и взмываю в небо, я и сам в себя не верю

После этого пошли самые обычные дни. Пару дней он не появлялся, но я знала примерную причину. Уж слишком буйно у них проходил переезд и посвященные ему сборы. Такое вполне могло затянуться на несколько дней. В зеркалах я исправно видела его детское лицо и могла точно сказать, что с ним все в порядке. Ну как — в порядке, относительном, конечно же, зная обитателей его «Черной башни». Но это не меняет того, что мне рано бить тревогу. Ведь пока он еще в облике ребенка — значит, лекарство еще не найдено. А, соответственно, по их штабу бегает дружная толпа недо-зобми. Страшная для участников и очень забавная для простых наблюдателей картина. Иногда я задумывалась: а стоило ли предупреждать его об этом? Все же, не самое приятное — почувствовать на себе воздействие эксперимента своих же ученых. Да, ничего плохого из этого не будет. Всех потом вылечат и никакого ущерба не произойдет, но все же… Однако, с другой стороны это был последний шанс отдохнуть и повеселиться перед грядущими тяжелыми событиями, что выпадут на их долю с легкой руки автора. Я порой очень даже понимала его злость на своего создателя. Я бы тоже злилась, пропиши мне кто такую судьбу. Я даже сейчас почти злюсь на автора за те испытания, что выпадут этим детям. И не только потому, что они оказались очень даже живыми, нет! Просто потому, что я люблю этих персонажей. Сочувствую им, горюю и радуюсь вместе с ними. И мне тяжело будет видеть его, когда он дойдет до встречи с «тем самым человеком». Однажды утром я проснулась, все так же проторчав во мраке у пустой стены всю ночь, и увидела в зеркале не уже привычное детское личико мелкого пацана, а взрослого молодого человека. Тогда я поняла, что он вернулся. Я приветливо улыбнулась ему и помахала рукой. Да, он меня не видит. Все же, мое отражение — это только мое отражение. Оно только отображает вариации моих эмоций на его лице. Ну, или может странный суррогат из наших общих эмоций. Я так в этом и не разобралась. Знаю только, что когда я провожу рукой по волосам — мое отражение делает так же, когда я хмурюсь — хмурится и оно. Но когда я была расстроена ссорой, мое отображение скорее выглядело очень злым. Может, на это как-то влияют чувства, что мы испытываем? Совсем не понятно. Но в ответ на мое приветствие, отображение тоже махнуло рукой, пристально вглядываясь в мое лицо. Интересно это я так выгляжу или это его эмоции сейчас? Тем не менее, весь день я носилась, как заведенная, предчувствуя скорую встречу. Немного опасалась его реакции, есть такое, но у меня был заранее подготовленный ответ на его возмущения. В конце концов, не убьет же он меня, да? Главное только успеть проговорить все, что хочу сказать, пока он не начнет кричать. Спать в тот день я легла значительно раньше обычного. Просто не могла дождаться встречи. И нет бы подумать, дурочке, что пока он сам не заснет — он в сон не придет. Вот и пришлось мне его ждать, рисуя круги на стекле. Дыша на него паром и выводя различного рода завитушки. Он пришел примерно после второго часа моего ожидания. Хотя точно я бы не сказала. Время во сне течет очень относительно, сравнить его не с чем. Но я для себя подумала, что прошло не менее двух часов. Я как раз заканчивала выводить листик на небольшом изображении цветка, когда по стеклу постучали. Надо же, я так увлеклась, что не заметила его появления. А он всегда ходил бесшумно, как кот. Сегодня на нем была новенькая униформа. А еще меч. Он иногда появлялся с ним, когда засыпал по дороге на какое-то из заданий. Значит, из переезда сразу в бой? Жаль, я бы хотела, чтобы он чуть дольше отдохнул. Я улыбнулась ему, в то время как парень нахмурился и сложил руки на груди. — И что ты можешь сказать в свое оправдание? — хмуро начал он без приветствий. — Что я знала, что все кончится хорошо, никто не пострадает, а вам надо было повеселиться и сбросить напряжение после нападения на штаб, — я бесстрашно посмотрела ему в глаза, не вставая с подобия пола. — Полнедели? Половину долбанной недели, когда мы шатались по управлению, как восставшие мертвяки?! — Нууу…. — я зависла, внезапно понимая, что простым ответом не вышло отговориться. А потому вскочила и скороговоркой затараторила. — Так если посмотреть с другой стороны, то полнедели вы не ходили на задание, не таскали коробки. Можно сказать, что всячески отдыхали! И при этом без негативных последствий… — Если не считать разрушения башни. — Вы все равно хотели переезжать. — Чуть не притопили парочку ученых. — Так не притопили же! — Испугали до икоты главу Азиатки. — Правильно, чтобы форму держал, а то расслабился… — Меня укусил собственный наставник, а подруга детства таскала подмышкой, как котенка, пока мы удирали от зомбяков! — не выдержал он, наконец-то. — Маршал всегда питал к тебе тягу, а Ли... — Хватит заговаривать мне зубы, — рыкнул он, но тут же успокоился. — К тому же, я говорил тебе, что можешь не рассказывать, то, что не считаешь возможным, — он отвел глаза в сторону, словно пытаясь что-то скрыть. — Ты… — я не верила собственным глазам. Неужели этот нелюдимый и угрюмый человек только что разыграл меня..? Вот так вот банально взял и развел, как маленькую девочку? — Ты что, шутил, да? Ты специально закатил эту разборку, но не злился на самом деле? Он посмотрел на меня, но в его глазах не было гнева. Абсолютно, ни капли. Я обомлела. Он некоторое время смотрел на мою офигевшую физиономию, а после выдал: — Сама виновата. Не тебе одной насмешничать. К тому же, история с этим долбанным витамином в самом деле была стремной. Она еще долго будет сниться мне в страшных снах, — он замолчал, окидывая меня взглядом. Я только хмыкнула в ответ. Да уж, в нашем положении есть один плюс. Кошмары нам, в самом деле, больше не снятся. — Ни за что не хотел бы пережить подобное еще раз. — Зато теперь ты знаешь, что такое зомби-апокалипсис. — Что-что? — он вскинул бровь. А мне пришлось объяснять знакомое для меня с детства понятие человеку, в веке которого даже самого захудалого телевизора просто не существует. Не смотря на альтернативную историю. — Вот оно что, — произнес он, дослушав рассказ. — Вот тебя бы саму и к твоему зомби-апокалипсису. — Чур меня! — тут же откликнулась я. — Терпеть не могу зомби и все, что с ними связано. Если выбирать между зомби и вашими демонами, то я лучше уж к вам. А лучше — вас к нам, и без всяких демо… Не успела я договорить фразу, как раздался страшный треск. По стене пробежала трещина, словно вспышка молнии, потом еще одна и еще, пока все стекло не покрылась множеством маленьких разводов, закрывая, а где и частично искажая лик парня передо мной. Как в кривом зеркале. — Как… что? Что это такое? — я потянулась коснуться стекла, словно без физического подтверждения не могла понять, что происходит. Неужели я все это время говорила сама с собой и со стеклом? Неужели я, в самом деле, просто безумна и все это порождения моего воспаленного воображения? Если это так, я не переживу этого. Если это так, то я... — Нет! Рука вылетела вперед сама собой. Уже без осмысления, что я делаю. Я не хотела, ни за что не хотела, чтобы это все оказалось только иллюзией. Я хотела, чтобы он был реальным. Чтобы я, правда, могла говорить и шутить с ним. Чтобы я могла его коснуться и как-то помочь. Чтобы я могла быть с ним! А если это просто сон или выдумка, то… — Не трогай его! — одновременно с этим разнесся крик парня, но было уже поздно. От моего, пусть и легкого, но удара стекло распалось на множество кусочков и посыпалось на меня. Я тогда еще подумала «интересно, а можно ли умереть в собственном сне?». А потом меня снесла волна осколков и что-то тяжелое. Ну, здравствуй, смертушка, ты ли это?

Подойди ко мне поближе, дай коснуться оперенья, Каждую ночь я горы вижу, каждое утро теряю зренье; Шелком — твои рукава, королевна, ясным месяцем — вышито небо, Унеси и меня, ветер северный, в те края, где боль и небыль.

Ты платишь — за песню луною, как иные — монетой, Я отдал бы все, чтобы быть с тобою, но, может, тебя и на свете нету…