Худший репетитор

Я знаю, что он с ней, поэтому не приходит. Молчит, хотя знает, что я всегда его жду. Когда он всё-таки появляется спустя несколько дней, он больше не лезет в окно, как раньше. Лип стучит в дверь. Коротко, глухо. Окончательно. Я открываю замок трясущимися руками и сразу понимаю — боюсь того, что сейчас будет сказано. Того, что уже нельзя обернуть вспять. Меня буквально начинает подташнивать, когда я вижу его лицо — осунувшееся, жёсткое, далёкое. По нему становится ясно — всё кончено. Но я не могу поверить, что всё между нами было несерьёзным. Лип молча проходит в дом. Я остаюсь за его спиной. Не могу сдвинуться с места, пока он не произносит: — Кое-что случилось. И я не узнаю его надорванный голос. Загнанный и безжизненный, он стоит посреди гостиной, и его глаза налиты кровью. Навряд ли ему приходилось спать последние ночи. — Я догадываюсь. — Нет, — резко отвечает он. — Не думаю, что настолько. Пройдём в твою комнату? Лестница кажется бесконечной. Каждая ступень — как отсчёт до выстрела. Я сажусь на кровать, а Лип остаётся стоять, словно не имеет права быть рядом. И говорит. Говорит о том, что Карен беременна. Тяжёлая, давящая тишина наваливается на меня, потом разносится эхом по дому, распространяется и окончательно настигает нас. Прямо в центре этой комнаты. Я не могу думать. Не могу вдохнуть. Я в ужасе. Сначала тихо, потом всё громче и громче мой смех разносится в тишине спальни. Рвано, до слёз, до спазма в горле. Кажется, вот-вот захлебнусь этим чёртовым смехом. А Галлагеру впервые несмешно. Он стоит неподвижно, глядя на меня своими проклятыми голубыми глазами — растерянно, беспомощно. Не так он себе это представлял. А я не могу с собой справиться. — Эсси… — осторожно зовёт он. Я замолкаю. Внутри пусто. — Я проебался, — говорит Лип. — Я не знаю, что будет дальше, но я обещаю тебе, что… Блять, я ведь люблю тебя, Уилкер, слышишь? Но Карен, ребёнок… Теперь это моя ответственность. Его дрожащий голос полон горечи, поэтому мне хочется обнять его. Прижать, соврать, шепча на ухо, что мы справимся. Идиот. Кретин. Чёртов Галлагер! Не дождавшись моего ответа, Лип разворачивается, чтобы уйти, но я резко вскакиваю с кровати. — Не уходи, — прошу я, и Лип оборачивается. В его взгляде — отчаяние и надежда, всё перепуталось местами. И вот мы уже вместе в моей постели. Холодной и будто бы уже чужой в эту дождливую ночь. Семнадцатилетние подростки, отвоевавшие последний кусочек свободы друг в друге прежде чем мир окончательно их раздавит. Лип знает, что его жизнь больше не будет прежней. А я знаю, что больше никогда его не увижу. Мысленно собранные чемоданы и твёрдое решение, которое уже не поменять. Я накрываю нас одеялом, словно это может спрятать нас от жестокой реальности. Мы долго просто смотрим друг на друга, почти не дыша. Наши лбы соприкасаются. Мы молчим — слова только всё испортят. Поцелуи тихие, отчаянные, полные нежности и боли. Мы целуемся так, словно прощаемся, хотя Лип этого ещё не понимает. Полумрак раннего утра. Я делаю вид, что сплю. Слышу, как Галлагер шуршит, натягивая на себя рубашку и джинсы. Боясь разбудить, напоследок он мягко целует меня в лоб. Уходя, на мгновение задерживается у двери, вероятно, чтобы посмотреть на меня — растрёпанную и тихую, вжавшуюся щекой в подушку. Потом тихо закрывает дверь. Уверенный, что мы ещё встретимся. Я распахиваю глаза и смотрю в потрескавшийся потолок. Я знаю: всё кончено. Мы с ним больше никогда не сможем быть вместе. Лип ушёл, забрав с собой последние кусочки моего сердца.

***

С тех пор прошло всего несколько дней, а вся наша жизнь в Саут-Сайде уместилась в десяток картонных коробок, перемотанных скотчем. Мы уезжаем в Индиану, в Блумингтон — город, который славится своими студенческими организациями. Это был выход. Для отца, для Тома и дл меня. Мы больше не бежали — мы просто перелистывали страницу нашей истории. С отцом мы решили, что рухлядь, то есть половину мебели, с собой не повезём. Вытащили её на задний двор для тех, кому она нужнее. И сделали это в последний момент, чтобы нас не разорвали соседи, вечно голодные до халявы. Я не знала, как быстро дойдёт до Липа новость о нашем переезде, ведь я ему ничего не сказала. У него сейчас другие заботы. И поэтому Том только сегодня попрощался с Карлом. Я хотела уехать тихо. Мы с братом стоим у грузовика и наблюдаем, как семейство Милковичей растаскивает наши столы и стулья. Отец, крупный и шумный мужчина в замызганной майке, орёт на своих сыновей, чтобы те пошевеливались. — Прощайте, бесценные сокровища, — трагично вздыхает Том, когда кто-то утаскивает кресло с огромным кофейным пятном. На нём он любил развалиться после школы и втыкать в телевизор. — Прощай, дырявое старьё, — говорю я. — Здесь уж точно ностальгировать не о чем. — Ненавижу переезды, — бурчит Том. Светлая чёлка падает ему на лоб. Я тянусь поправить её — он морщится, но не огрызается. Никаких тебе колких фразочек. Заметно, что он подавлен. Отец затаскивает очередную коробку в грузовик. — Брось, — говорит он. — Теперь у нас всё будет по-другому. Я молчу, мысленно улыбаясь, ведь то же самое он говорил нам и перед отъездом из Сент-Луиса. Впрочем, Чикаго действительно многому нас научил. Сейчас настал момент, когда нужно прощаться. Когда отец с Томом возвращаются в дом за последними вещами, я не замечаю, как рядом появляется Мэнди. Её глаза густо подведены, взгляд острый, недовольный. — Ты его бросаешь, — говорит она без прелюдий. — И он даже не в курсе. Так? — Похоже на то. — Я ему ничего не скажу, — отрезает она. — Уже слишком поздно. — Надеюсь, у него всё получится. Мне не плевать. — Ага, как же, — фыркает Мэнди и пинает камень. — Теперь ему светит лишь будущее Френка. — Ему нравится MIT. Это в Бостоне. — Далековато. Тем более для брюхатой подружки. — Но он заслуживает того, чтобы выбраться. Менди молчит пару секунд, потом смотрит мне прямо в глаза — неожиданно серьёзно. — А ведь у тебя, блин, почти получилось, — тихо говорит она. Кто-то из братьев орёт ей с заднего двора. — Да иду я уже, иду! Козёл! — Получилось что? — недоумевающе спрашиваю я. — Помочь ему, Уилкер. Не будь такой тупой. — Она кривится в усмешке и, прежде, чем отвернуться, добавляет: — Значит, розовых соплей оказалось мало. Действовать нужно иначе. Прощай. Сама знаешь, Галлагер теперь ещё долго будет тебя проклинать. Я не отвечаю. Кажется, я правда изменилась. Я пропускаю её грубость мимо ушей, потому что знаю — Мэнди не плевать на Липа. А значит, о нём есть кому позаботиться. Мне больно, меня охватывает отчаяние и за себя, и за чёртова вундеркинда, но я почему-то твёрдо уверена, что время всё расставит по своим местам. Мы справимся. Даже если порознь.

***

Новость о нашем переезде дошла до Липа в тот же день. Он бежал так быстро, как только мог — через кварталы, лужи, не давая себе времени отдышаться. Сердце колотилось в горле, будто ещё можно было успеть всё исправить. Лип остановился только у нашего дома. Отцовской машины уже не было. Не было грузовика. Не было света в окнах. Только чёрные следы от шин на асфальте — как окончательная точка в нашей с ним истории.