Убить шерифа Ноттингемского

Гай Гизборн осторожно пошевелился в укрытии густых ветвей кустарника. Тело ныло от долгого пребывания в одном положении, и он потёр рукой затёкшие мышцы, разминая. Он сидел здесь, в засаде, с полудня, а сейчас верхушки деревьев золотились первыми лучами закатного солнца: на Шервудский лес опускались поздние летние сумерки, а внизу, в самой чаще, уже теперь царил сизый полумрак. Шериф Вейзи запаздывал, но Гай не сомневался, что тот явится — он тщательно подготовился к предстоящему делу и оставил шерифу хорошую приманку. Ночью он вскрыл сокровищницу и вынес оттуда почти всё, что там было. А после припрятал золото в тайнике за камином в своих покоях. О нём даже Алан Э’Дэйл не знал, Гай не сомневался, хотя этот прохвост наверняка успел за время, что под видом перебежчика шпионит в замке для Гуда, свести дружбу со всеми служанками и стражниками из молодняка, обшарить все укромные уголки и сунуть любопытный нос всюду, куда только можно. И куда нельзя тоже: Гаю как-то довелось убедиться, что его новоявленному помощнику палец в рот не клади, тот ещё нахал, проходимец и первосортный воришка, владеющий стянутым где-то по случаю набором отмычек и искусством в совершенстве пользоваться ими. Это дорого обошлось тогда Алану: единожды поймав его на горячем, Гай, тщательно проследив, чтобы никто ни о чём не прознал — лишние слухи ни к чему, — тайно отвёл его в самую дальнюю камеру подземелья, где для начала самолично высек — не щадя, со всей силы. Подождал, пока пленник придёт в себя, дал напиться и даже вылил на дурную растрёпанную голову ведро воды, чтобы немного облегчить боль. Потом внимательно посмотрел в измождённое лицо и хладнокровно сообщил, что на первый раз прощает, а в следующий — убьёт. На шерифа и его коварные планы ему плевать, если Алан хочет — может водить того за нос сколько душе угодно. Но не приведи Господь, если ему когда-нибудь взбредёт в голову сунуться в покои Гизборна — он его не просто убьёт, а будет делать это медленно и очень болезненно. Алан, слушая ровный, спокойный голос, побледнел как полотно. Сглотнул, дёрнул связанными за спиной руками. — Сэр Гай, я не... — начал было оправдываться и осёкся. Язык у него всегда был подвешен что надо, за словом в карман не лез, а часто бывал и вовсе бесшабашно дерзок, но сейчас, под тяжёлым взглядом синих глаз, пробирающих насквозь, немного оробел. — Я понял, — только и выдавил он, опустил глаза в пол и кивнул, показывая, что усвоил урок накрепко. Мучить его дольше положенного Гай не стал — сначала хотел в назидание оставить в темнице на сутки в колодках, но уже к вечеру освободил и даже велел служанке обработать ему раны, оставшиеся от плети, и нагреть воды, чтобы тот смог помыться. Да и после не стал гнать из комнаты, приказав подать туда ужин и вина. Незадолго до этого Вейзи снова вызывал Гая к себе и орал, ругая на чём свет стоит. Это было унизительно и вызывало такую злость, что теперь ему требовалось хорошенько остыть и прийти в себя, пока не случилось непоправимое. И, как ни странно было это осознавать, но именно плутоватая физиономия Э’Дэйла действовала на него наиболее умиротворяюще, словно этот хитрющий проныра служил единственным мостиком между ним и Робином — тем, кто являлся защитником не только всех бедных и обездоленных, но немного и его, Гая, когда в очередной раз грабил шерифа. Впрочем, Алан Э’Дэйл как раз и был этим самым мостиком, в самом прямом смысле: Гай раскрыл подсадного шпиона и замысел разбойников в первые же дни, как только Алан начал работать на него, но не подал вида и в глубине души лишь посмеивался над попытками обвести себя вокруг пальца. К тому же, Алан был удобен для передачи Гуду нужной информации, когда Гай якобы «случайно» проговаривался об очередных жестоких планах шерифа по угнетению народа и захвату власти. Не то чтобы Гай был на стороне разбойников, но Вейзи, этот мерзкий похотливый тип с гнусной усмешкой и липкими ручонками, раздражал его гораздо сильнее, и Гаю доставляло мрачное удовольствие наблюдать, как Робин и его лесная братия с лёгкостью проникает в замок, как к себе домой, раз за разом оставляя шерифа в дураках. * * * Гай тяжело выдохнул сквозь зубы. После вероломного поступка Мэриан, когда она в конце весны неожиданно сообщила о своём скором замужестве и отъезде, Гай до сих пор чувствовал себя преданным. Он столько добивался её расположения, так старался! А в результате его выставили почти шутом, и теперь все, стража и слуги, горожане и простолюдины из самых отдалённых деревень, наверняка втайне злорадствовали. Ведь в округе каждому грязному серву было известно его отношение к леди Мэриан Найтон. Да, он бывал жесток и суров, часто не знал жалости — хотя, в отличие от Вейзи, стоял за закон и не испытывал удовольствия от незаслуженных казней и пыток, — его боялись до судорог и ненавидели так же, но Мэриан... Она была его слабым местом, его проклятием. И, пожалуй, единственной, к кому он был способен испытывать хоть какие-то чувства, отличные от холодной ярости, так часто туманившей рассудок. А теперь Гай считал себя одураченным. Вейзи с довольным видом неустанно повторял, какие все женщины прокажённые и он всегда это знал, тянул к нему свои руки с непристойными намёками, которые Гай благоразумно «не понимал», и не упускал случая растравить кровоточащие раны, надавить побольнее. Без Мэриан в замке стало особенно невыносимо: свет, что грел его и не давал окончательно оледенеть, померк, и теперь жизнь, и без того несладкая, превратилась в сущий ад. Гизборн всё больше свирепел, наказывая подчинённых за малейшую провинность, и за эти дни на его счету скопилось столько поротых спин, сколько не набралось бы и за прошедшую зиму. Ненависть и страх пропитали весь воздух в замке, запуганная прислуга шарахалась от него, как от огня, а стражники при его появлении жались по углам. Зато Вейзи был доволен. И — Гай готов был поклясться — наслаждался каждым мигом его боли. Иногда, слушая речи шерифа, он ловил себя на том, что уже тянет меч из ножен, чтобы всадить в живот своего «благодетеля» по самую рукоять и провернуть несколько раз, выпуская наружу кишки — мерзкий подлец заслуживал этого как никто! И лишь упорной волей в последний момент сдерживал демонов, рвущихся изнутри. И теперь единственным светлым пятном, если так можно было сказать, оставался... Робин Гуд. Он и его оборванцы, конечно, доставляли немало хлопот и неприятностей, но и одновременно служили источником своеобразного развлечения, заставляли забыться, отводя от совсем уж тяжёлых дум. К тому же, они хотя бы тоже выступали против шерифа. Правда, по слухам, Гуд в последнее время вёл себя очень странно. Конечно, тот и раньше беспрестанно доводил всех до белого каления своими выходками, но после известия о замужестве Мэриан будто совсем помешался. До того он лишь грабил и облегчал чужие кошели, но никого не трогал. Теперь уже были случаи, когда у ворот Ноттингема появлялись не только дочиста разорённые, но ещё и изрядно потрёпанные торговцы — в одном исподнем, босые, простоволосые. В ярости они кляли на чём свет стоит и Гуда, и шерифа со всем гарнизоном, который вот уже столько времени не в состоянии покончить с разбойничьим произволом. Алан как-то, вернувшись навеселе из городской таверны, где толокся по поручению Гая, собирая сплетни, изрядно перебрал и проболтался, что «Робин стал как бесноватый»: ни с кем не разговаривает, почти не ест и «опустошает запасы эля так, что Джак не успевает варить». А ещё совсем забросил свой лук и стрелы, всё больше норовит найти случай скрестить в схватке меч, а то и вовсе без него: несколько раз этот сумасшедший нападал на повозки даже безоружным — почесать кулаки и намять бока знатным купцам. «Намять-то намял, сэр Гай, да только и сам еле ноги унёс, — раскрасневшись от выпитого, тараторил Алан, с удовольствием уничтожая между делом вино из личных гизборновых припасов, на которые тот внезапно расщедрился. — И если б не Малыш Джон...» — он цокнул языком, разводя руками. Гай подливал ещё вина в кубки и хмурился, слушая такие вести. Всё это было не свойственно знаменитому разбойнику — тот никогда не одобрял бессмысленное варварство, не проявлял беспощадности даже к врагам, это все знали, и то, что творилось теперь, наводило на определённые мысли. Что же так разобрало Робина Локсли, что помутило его ум? И как вернуть всё обратно? В Акре Гаю доводилось видеть, как Робин сражается по-настоящему, и если тому взбредёт в голову вдруг отказаться от своего главного принципа и вспомнить боевые навыки — всему Ноттингемширу придётся худо. * * * Медленно вздохнув, Гай качнул головой, отгоняя неуместные мысли: сейчас ему не должно быть дела до Гуда. На днях он опять упустил этого шервудского негодяя, и тот утёк из замка на глазах у Вейзи и бестолковой стражи, прихватив с собой значительную часть податей, которые Гай ценой неимоверных усилий в очередной раз собрал с крестьян по приказу своего сумасбродного начальника. Тот планировал отправить деньги не менее сумасбродному принцу Джону и теперь, разумеется, пребывал в ярости. Прооравшись и выпустив пар, Вейзи смерил Гая недобрым взглядом. Потом неприятно заулыбался и заявил, что если «мерзавец Гуд» к ночи не будет доставлен к нему в темницу, то вместо упущенных денег он отправит к принцу Джону самого Гизборна — и пусть болван-помощник выкручивается и объясняет, куда подевалось принцево золото. Гай только стиснул зубы. Ярость затмила рассудок, и он стремительно покинул кабинет, громко хлопнув дверью. Наткнулся на зазевавшегося мальчишку-прислужника, отшвырнув его к стене, устроил разнос караульным, которых поймал за праздной болтовнёй на службе, и сослал всех четверых чистить конюшню. А к вечеру, проведя в своих покоях в одиночестве несколько часов, пришёл к определённому решению. Оно отдавало безумием, грозило смутой и неприятностями, но дольше жить в подобной обстановке не представлялось возможным. Верно он тоже слегка повредился в уме, однако, задуманное оставлять не собирался, поэтому выход оставался один. Убить шерифа. Избавиться от него, покончить со всем этим раз и навсегда, а дальше хоть потоп. Никогда Гай не слыл неженкой, с детства зная своё место и пробивая дорогу в жизнь всеми доступными способами, но даже его недюжинному терпению наступил предел, и мятежные мысли постепенно, час за часом, день за днём, разъедали сознание, складывались в определённый план. Оставалось лишь дождаться удобного случая и осуществить. Для задуманной цели необходимо было вытащить Вейзи за пределы замка. Конечно, ничто не помешало бы Гаю по-тихому удавить жадную подлую тварь прямо в его покоях или же отравить за обедом, но тогда принц Джон исполнит угрозу и пришлёт свои войска в Ноттингем, чтобы сравнять его с землёй, а этого нельзя было допустить: после кончины Вейзи Гай рассчитывал занять его место. Поэтому нужно было представить его смерть как ненасильственную. Шериф был болен, страдал снохождением — об этом знали некоторые приближенные к нему люди, а после того, как он однажды исчез прямо из своих покоев, очутившись поутру в лесу и запропав там на целый день, едва не приведя весь Ноттингемшир на порог гибели, узнали почти все. И хотя об этом запрещено было упоминать под угрозой смертной казни (шериф боялся огласки и, чего доброго, преследования инквизиции), на этом можно было сыграть и убить сразу двух зайцев: избавиться от Вейзи и не навлечь гнев принца. Королевский посланник побывал в замке как раз вчера, значит, снова приедет только через две седмицы, а к тому времени звери в лесу мало что оставят от шерифова тела. Поутру весь замок проснулся от громких криков: шериф обнаружил разорённую казну и устроил показательное наказание всем — и правым, и виноватым. Гай молча стерпел и ругань, и даже пощёчину, которой его, окончательно забыв про закон и порядки, наградил в припадке гнева разъярённый шериф. Усилием воли подавив взревевшее внутри желание немедленно ответить на оскорбление рыцарской чести как должно, то есть вызвать мерзавца на дуэль и поднять на копьё, Гай напомнил себе, что его время скоро придёт: чуть позже, следует только запастись терпением, чтобы не испортить дело. Поэтому он изобразил в ответ рвение и полную готовность поймать «негодяя Гуда», чтобы, наконец, предать его казни. После полудня он послал Вейзи записку, где сообщал, что развязал язык одному бродяге и вызнал, что как раз сегодня к вечеру Гуд планирует по северной дороге всё награбленное развезти беднякам, для начала направившись в деревню Клун, как самую отдалённую. Отправив служанку с запиской, Гай тут же вскочил на коня и вскоре уже мчал в нужном направлении, стараясь поскорее покинуть город, чтобы шериф не успел его задержать. Он надеялся, что в отсутствие своего верного помощника тот не доверит миссию по возвращению казны одним стражникам и наверняка отправится за своим добром с ними. * * * Вдалеке наконец-то послышался топот копыт. Он быстро приближался. — Робин Гу-у-уд! — знакомый голос с насмешливыми интонациями словно пропел, мелодично прокатился от низких до самых высоких нот и вновь упал до низких, будто шериф не взывал к врагу, а исполнял песнь менестреля. Заслышав его, Гай поневоле снисходительно поморщился: при всём своём весьма изощрённом уме, сейчас (да и всегда в таких случаях) Вейзи вёл себя крайне глупо. Зачем кричать на весь лес и возвещать всех, кого придётся, о своём прибытии? Не лучше ли было бы подъехать тихо, спрятаться в укрытии, а потом напасть в тот самый момент, когда враг будет ожидать этого меньше всего, и застать врасплох? Конечно, шериф всегда был сумасбродом и творил, что вздумается, но это уже слишком. Или он настолько уверовал в свою удачу и безнаказанность, что делает это нарочно? Неужели желание подразнить и досадить так сильно перевешивает здравый смысл? Что за ребячество! Впрочем, обычно и Гуд был не дурак напоказ потрепать языком, точно эти двое сговорились вести какую-то странную, им одним понятную игру. Глупую и опасную. Гай тряхнул головой, выходя из задумчивости, выдохнул с облегчением — шериф всё-таки явился, скоро всё свершится, — но и одновременно напрягся, опуская ладонь на кинжал и медленно потянув его из ножен. — Выходи, оборванец! — разорялся тем временем Вейзи. — Я с удовольствием вздёрну тебя на ближайшем дубе! Выглянув из-за куста, Гай обнаружил своего господина — с небрежным изяществом развалившись в седле, тот неспешно ехал в окружении всего четырёх стражников и находился уже не более, чем в ста ярдах. «Трое — мечники, — навскидку определил Гай, оценивая отряд намётанным глазом. — А один, судя по повадке, да ещё арбалету, притороченному к седлу, наверняка лучник...» — и это не считая самого шерифа, который неплохо владел и тем, и другим оружием. Впервые в жизни Гай пожалел, что не стреляет столь же ловко, как Робин Гуд. Тогда задача бы сильно упростилась: достаточно было снять всех разом меткими выстрелами. Но так уж изначально сложилось, что с самого детства Гай куда лучше управлялся с мечом и ножами и, хотя стрелял тоже неплохо, ясно осознавал, что не успел бы разделаться со всеми пятерыми так быстро, как сумел бы Робин. Поэтому всё, что оставалось — это кровавый ближний бой, и да поможет ему дева Мария. — Гуд! — ещё раз крикнул Вейзи, останавливая коня и взмахом руки велев стражникам занять места по бокам от себя. — Трус! Я велю вырезать поголовно Локсли и все ближайшие захолустья, если ты сейчас не появишься. Чик-чик и — ах, какая жалость, — на губах его зазмеилась усмешка, он воздел руки, цокая языком и с притворным сожалением качая головой. Ответом была полная тишина. Вейзи растерянно огляделся, явно ничего не понимая. Обычно приметные стрелы с полосатым оперением начинали свистеть ещё на подходе к лесу, а весёлый дерзкий голос звучал из-за деревьев, комментируя процесс и отпуская шутки. Но сейчас всюду царило зловещее безмолвие, только ветер гулял в ветвях вековых крон. Это было неспроста, и Вейзи почуял неладное. — Гуд? — позвал он ещё раз на всякий случай. — Ты здесь? Гай понял — пора. Он сосредоточенно выдохнул, сжимая покрепче клинок, шагнул было вперёд, но в этот момент кусты напротив громко затрещали, и оттуда, не успел Гай даже раз моргнуть, одна за другой вылетели целых четыре знакомых стрелы, втыкаясь в седельный мешок Вейзи буквально в полдюйме друг от друга. Лошадь испуганно взвилась на дыбы, Вейзи подпрыгнул в седле, судорожно цепляясь за поводья и едва не падая на землю. Не заметившие обстрела стражники завертели головами, непонимающе смотря на своего господина. От неожиданности Гай резко вскинулся, чуть не выдав своё присутствие. Откуда здесь появился Гуд?! Как он узнал? Что всё это значит? Неужели Алан проболтался? Но Гай не посвящал его в свой план. Значит, оставалась случайность — несчастливая и весьма досадная. Гай недовольно дёрнул головой — Робин Гуд, этот чёртов висельник, опять спутал ему все планы! Теперь он не даст ему прикончить Вейзи, снова будет вопить про своих любимых простолюдинов, которым грозит опасность из-за войска принца, будь он трижды неладен. Принц, а не Гуд. Но делать было нечего, и Гаю оставалось только затаиться и повременить, выждать немного: быть может, эти двое наиграются в свои словесные перепалки, а потом Вейзи как обычно пустится в погоню, Гуд как обычно скроется в лесу, шериф упустит его, сотрясёт воздух самыми жуткими ругательствами в адрес «проклятого аутло» и этой же тропой направится обратно? Вот тогда-то Гай его и встретит. Шанс всё ещё был, хотя и небольшой. — Шериф, какая честь, — откуда-то из чащи вылетела ещё одна стрела, просвистев у самого уха шерифа. — Я тебя не звал, но раз уж ты здесь, то добро пожаловать в мою скромную обитель. — Колесо на шесте твоя обитель(1), мой дорогой граф Хантингтон, — шериф иезуитски улыбнулся, но глаза встревоженно всматривались в чащобу — тайный страх, что однажды Гуд отступится от своего намерения не убивать и всадит ему стрелу в горло, никогда не покидал его. В этот момент Гуд показался из-за дерева, выходя на поляну — один, без своих людей, и даже без доспехов. Это была уже не смелость и даже не наглость, это глупость, граничащая с самоубийством! И всегда он такой — ходит открыто, без защиты, будто у него в запасе десять жизней, а не одна, пусть и беспутная. Гай покачал головой. Перепалка тем временем набирала обороты, хотя переходить от слов к действиям никто не спешил. Но вот Вейзи, ехидно ухмыляясь, затронул тему Мэриан, отпустив какую-то гнусную шутку, и Гаю из своего укрытия было прекрасно видно, как побледнело загорелое лицо и сузились глаза — Гуду враз расхотелось веселиться. Сжав челюсти, он угрожающе вскинул лук. — Что ты мне сделаешь? — демонстративно не дрогнув под прицелом, шериф выгнул брови. — Ничего не можешь. Не забывай: моя жизнь — жизнь твоих сервов и прочих голодранцев. Неужели ты готов их всех убить?.. Гуд ещё больше спал с лица, взгляд полыхнул яростью. Увы, как бы Гай ни ненавидел шерифа, но давно уже вынужден был признать, что тот отлично разбирался в людях. Он с лёгкостью держал всё под контролем, умел нащупывать слабые места — не только у своих приближённых, но и у врагов, чем с удовольствием и пользовался. Это порождало отвратительное чувство беспомощности, такое, что кровь кипела, затмевая рассудок, и хотелось крушить и ломать всё вокруг. Видно, и Гуд не смог избежать этой участи: он был воин, верный законам чести, где уж ему тягаться в интригах с шерифом Ноттингемским! Сунув лук за плечо, Гуд рванул из-за пояса кинжал, безрассудно бросаясь вперёд: — Ах ты... Шериф будто этого и ждал: усмехнувшись, махнул рукой, давая знак. Трое солдат попрыгали с лошадей, обнажая мечи, и завязалась ожесточённая драка. Четвёртый же достал взведённый арбалет и приподнялся в стременах, целясь в приметную зелёную куртку, столь отличающуюся от чёрно-жёлтых форменных одеяний замковой стражи. Всё происходило настолько быстро и слаженно, что в том, что это была заранее спланированная операция, не приходилось и сомневаться. «Умно», — со злостью подумал Гай, а в следующий миг в Гуда уже летел тяжёлый арбалетный болт... — Осторожно! — не осознавая, что делает, Гай бросился вперёд и толкнул распалённого горячкой боя Робина в сторону, попутно отбрасывая клинком одного из нападавших солдат. Плечо пронзила жгучая боль, и Гай пошатнулся, опираясь здоровой рукой на подвернувшийся кривой ствол берёзы. И в ту же секунду в воздухе свистнуло две стрелы, безошибочно находя свою цель: дезориентированный на миг, Робин быстро собрался и меньше, чем за два вдоха, перебил стрелявшему большой и указательный пальцы, чтобы тот больше не смог натянуть тетиву. Закричав от боли, раненый лучник завалился назад, падая с лошади. Вскочил, прижимая к груди окровавленную руку, развернулся и, не помышляя больше нападать, припустил к Ноттингему. Остальных с поляны ещё раньше как ветром сдуло, и впереди всех мчался шериф — похоже, в потёмках и суете он своего собственного помощника так и не признал. Робин смотрел удирающим в спины, прищурившись и натягивая тетиву, словно колеблясь — пристрелить кого-нибудь напоследок или пощадить, но потом всё же опустил лук. Повернулся к Гаю. Полубезумное выражение лица его постепенно сменялось недоумением, мутный от бешенства взгляд оттаивал, и в глазах проступила растерянность. Он почесал концом стрелы светлый затылок, озадаченно молча. — Гизборн? Ты как? — спросил наконец. Гай хотел пожать плечами, но рану прострелило новой болью, и он мучительно поморщился. — Нормально, — процедил сквозь зубы и схватился за болт в плече, намереваясь выдернуть наконечник. — Нельзя! — руку перехватила жёсткая ладонь. — Оставь, я отведу тебя к Джак. — Это тот сарацин-алхимик в твоём отряде? — уточнил Гай. — Да, но только сарацинка, — улыбнувшись, поправил его Робин. Гай, даже несмотря на дёргающую и всё усиливающуюся боль, удивлённо глянул: — Так она женщина? — Угу, — подтвердил тот. — Так уж вышло, — и ухватил его за здоровое плечо, потянув на себя. — А теперь довольно болтать — тебе нужна помощь. Идти сможешь? — Смогу, — Гай слегка отодвинулся, давая понять, что в состоянии передвигаться сам. Мотнул подбородком: — Там где-то в кустах моя лошадь... — Уилла пошлю, приведёт, — отмахнулся Робин и вдруг отступил на шаг, пристально глядя. — Постой-ка... А ты что здесь делал? Ты... — он нахмурился, соображая. Потом вскинул недоверчивый взгляд: — Только не говори мне, что я правильно понял! — Понятия не имею, что ты там понял, — отрезал Гай, нетвёрдой походкой шагая вперёд. Голова начинала кружиться сильнее, да и в ушах уже шумело. — Гуд, ты, кажется, собирался отвести меня к своей сарацинке? Слушай, — он отвёл глаза, — я много не прошу, просто помоги вытащить чёртов наконечник и промыть рану, иначе я не дойду до замка. И не спрашивай ни о чём. Разумеется, тот и не думал послушаться. — Ты хотел убить шерифа! — воскликнул он, напрочь игнорируя только что прозвучавшую просьбу. — Ты спятил, Гизборн?! Зачем?! — Зачем спятил? — вяло сострил Гай. Перед глазами ещё немного помутнело. Он покачнулся, балансируя и стараясь остаться на ногах. Робин тут же смущённо примолк, подскочил к нему, обхватывая за талию и позволяя опереться на себя. — Ладно. Пойдём. Они медленно поплелись по едва заметной тропе, сворачивая то туда, то сюда — Робин ориентировался в этой непроходимой чаще как у себя дома. Впрочем, в последний год этот лес и был его домом, так что неудивительно. Гаю тоже были знакомы эти места, но лишь приблизительно, а уж в какой именно точке леса ныне расположились знаменитые разбойники — он и подавно не знал. — И что, ты приведёшь меня прямо в свой лагерь? — спросил он. — Ты лучше молчи, береги силы, — отдуваясь, посоветовал Робин. Помолчал, что-то обдумывая. — Приведу. Только глаза завяжу, уж не обессудь. Некоторое время шли без слов, только Робин порой ругался сквозь зубы, натыкаясь на кочку или проваливаясь сапогом в кроличью нору. — Ты спас мне жизнь, — сказал вдруг отчётливо. — Почему? Гай не ответил. Сделал вид, что не расслышал вопроса, и задышал чаще, давая понять, что внял совету «поберечь силы». Робин вздохнул, но больше спрашивать не стал. * * * Гай сидел на бревне и задумчиво смотрел на горящий поодаль костёр. Перевязанное плечо ныло, но, к счастью, рана оказалась пустяковой: наконечник болта всего лишь пропорол мышцу и прошёл навылет, не задев важных сухожилий. Сердобольная Джак, при ближайшем рассмотрении действительно не очень напоминавшая парня, без слов обработала ему рану и даже сунула в руки кружку крепкого тёмного эля, чтобы притупить боль, и Гай был ей благодарен за это. Встретили его в разбойничьем лагере неплохо (конечно, если считать, что плохо — это когда убивают на месте). Собственно, с ним никто, кроме сарацинки, попросту не разговаривал, сторонясь его общества. Правда, этот несносный оруженосец Гуда, Мач, не затыкался ни на миг, беспрестанно ворча и призывая на голову незваного гостя все кары небесные, но Гаю не было до этого дела — досадная мелочь, не более. Всё равно к утру он покинет лагерь и больше не вспомнит о нём. Шериф не заметил его сегодня в лесу, а если развяжется язык у того раненого стражника, всегда можно обвинить его в оговоре своего командира и упрятать подальше. Значит, можно спокойно вернуться в замок и выжидать следующего удобного случая: несмотря на неудачу, Гай не оставил своих намерений. — Почему не спишь? — раздался рядом тихий голос, и Гай вздрогнул: Робин ходил совершенно бесшумно, словно и не по земле ступал, а летал лесным духом. — Хочешь? — тот протянул флягу, до краёв полную вином. — Не спится, — буркнул Гай, принимая флягу, и сделал большой глоток. Затем неохотно подвинулся. Гуд опустился рядом, тоже уставившись на огонь. Молчал довольно долго, вороша длинным прутом дрова, вздымая сноп искр, и время от времени брал у Гая флягу, тоже прикладываясь к ней. — Мы не договорили сегодня, — произнёс наконец, и Гай подавил в себе желание завести глаза. Вздохнул мысленно: разумеется, он и не надеялся, что Робин так просто отпустит и не попытается вытрясти из него ответы на все свои вопросы. С самого детства тот был упрям, как сто ослов, таким его помнил Гай. Они не виделись много лет, но вряд ли тот изменился. Ну, какой ещё лорд смог бы бросить поместье и любимую, с которой был обручён, и отправиться в Святую Землю вслед за своим обожаемым Ричардом(2)? Какой такой лорд, едва вернувшись, уже через несколько дней умудрился бы поставить себя вне закона и удрать жить в лес с какими-то оборванцами, потеряв и титул, и положение? Вот в этом весь Робин Локсли, дурной граф Хантингтон, неумолимый и разрушительный, точно хамсин(3). Воспоминания о детстве невольно пустили мысли в иное русло, и хотя он отродясь не был сентиментальным, всё же слегка расслабился, прокручивая перед глазами то, что все эти годы старательно гнал из памяти: их с Робином детскую дружбу, проделки, дни напролёт в лесу или на берегу Трента, вечера на крыше амбара, куда они, набрав из кухни яблок и пирогов, забирались и сидели до самого комплетория(4), болтая обо всём на свете и делясь мечтами. Гай ещё раз вздохнул. — О чём? — возвращаясь к разговору, спросил он ровно. Робин помолчал немного. — Что ты думаешь о замужестве Мэриан? Гай озадаченно повернул голову и посмотрел на него, не сумев скрыть изумления. Не такого вопроса он ожидал. Ему-то представлялось, что его сейчас будут выспрашивать про покушение на шерифа, на худой конец — про спасение от неминуемого ранения, а может быть и смерти. Едва заметно поморщившись, он подобрался, привычно беря эмоции под контроль — живя рядом с шерифом, весьма скоро учишься хорошо владеть собой. Хотя Гай и в детстве был довольно терпелив и не особо эмоционален, но упоминание о Мэриан застало его врасплох. — Думаю, — начал он, не отводя пристального взгляда от огня. — Думаю, всё к лучшему... — и с удивлением понял, что не покривил душой. За все эти дни он так замкнулся в себе и безрадостных думах о «вероломстве» леди Мэриан Найтон, что это стало сродни привычке. И лишь теперь понял, насколько ошибался. Нет, он любил её и по-прежнему не отказался бы взять в жёны, но вдруг осознал, что продиктованы его намерения были не совсем теми чувствами, как должно. Он не испытывал к Мэриан пылкой страсти, не робел в её присутствии, как робел бы истинный возлюбленный от одной только улыбки своей дамы сердца, не терял голову от желания и даже никогда не мог представить, как взойдёт с ней на брачное ложе. Нет, все его чувства были иными: нежность, покровительство, желание уберечь, защитить, но и только. Он настолько привык к тому, что она всегда рядом, что при её замужестве и внезапном отъезде из замка по-детски заревновал, ощущая себя обманутым и брошенным. Да ещё шериф подливал масла в огонь, не позволяя забыть и успокоиться. Робин тем временем как будто и не удивился его ответу. Кивнув, он уставил рассеянный взгляд куда-то поверх костра, в тёмные дебри леса, вплотную подступающего к поляне. — Я до сих пор немного злюсь, — вдруг сказал он. — А поначалу вообще словно обезумел, считал, что она предала меня. Но потом понял, что... — он повернул голову, смотря теперь на Гая, — что не имею на это права, — он грустно усмехнулся. — Она должна быть счастлива, и... и пусть так и будет, — сумбурно закончил он. Гай долго молчал, осмысливая его слова. Он не понимал, с чего это Робина понесло делиться с ним сокровенным, но странным образом ощущал облегчение и благодарность — так они словно были в одной лодке. — Я тоже надеюсь, — наконец ответил он. — Граф Фридрих хорош собой, богат и весьма неглуп. — Да, — Робин слабо улыбнулся. — А ещё заядлый игрок, но уж с этим Мэриан как-нибудь справится. — Зато ей не будет с ним скучно, — резонно заметил Гай, тоже приподнимая уголки губ в невольной улыбке и представляя, как горячая и скорая на расправу Мэриан, обнажив кинжал, гоняет своего муженька по поместью, весьма убедительно вразумляя, куда на самом деле должны идти семейные деньги. Ночь шла своим чередом. Разговор незаметно перешёл на иное, но, что странно, не угас, и даже неловкости или напряжения не возникло. Словно встретились старые приятели, а не заклятые враги. Иногда Гай ловил себя на том, что, несмотря на постоянно ноющую рану, с силой жмурится, пытаясь понять, не снится ли ему всё. Вино во фляге кончилось, и Робин осторожно, чтобы не потревожить друзей, выволок из-под куста оставшийся с вечера котелок с элем. Щедро зачерпнул кружкой, протянул Гаю: — Так что ты мне скажешь про шерифа? — вопрос прозвучал вроде бы отрешённо, но глаза смотрели цепко. Досадуя, что серьёзного разговора, кажется, всё же не избежать, Гай без боязни поднял спокойный взгляд. — А ты как думаешь? — спросил в свою очередь. — Думаю, у тебя с головой не в порядке, — прозвучал убеждённый ответ. — Ну, считай, что так и есть, — невесело усмехнулся Гай. — Гизборн, мне из тебя каждое слово клещами вытаскивать? — Робин встал напротив, всем своим видом показывая, что без объяснений не отстанет. Скрестил руки на груди и требовательно поднял подбородок. Гай криво усмехнулся. Подумал немного — и внезапно заговорил, выкладывая всё начистоту: о тягостной и пустой жизни в замке, о гнусном мерзавце Вейзи и о том, каково жить с ним бок о бок — любой в конце концов не выдержит и загорится желанием прикончить его. — Так уходи оттуда, — недоумевал Робин. — Куда, тоже в лес? — Гай приподнял брови. — Это ты у нас такой благородный, всё о крестьянах печёшься. Ну, ведь тебе есть куда отступать — за твоей спиной король, он вернёт тебе и поместье и титул, как только возвратится на родину. — Заметив, как вскинулся Робин, порываясь что-то сказать, он поднял руку, пресекая возражения. — А я с пятнадцати лет добивался своего положения сам. Мне некуда деваться отсюда... кроме как устранить Вейзи и занять его место. И я решил его убить, — Гай перевёл дух. Покосился на угрюмого Робина. — И убил бы, но тут появился ты, — он сплюнул. — Чтоб тебя, Локсли, почему ты всегда возникаешь в самое неподходящее время? Тот, внимательно слушая рассказ, хоть и сидел мрачнее тучи, но уже не пытался что-то доказывать. В рассветной дымке было отчётливо видно его лицо, на котором всё больше проступала задумчивость. Он тряхнул головой, вновь сосредоточивая рассеянный до этого взгляд... и неожиданно добродушно засмеялся. — Как посмотреть, Гизборн, — нисколько не виновато заявил он. — Я думаю, наоборот — в самое подходящее... * * * К себе в покои Гай добрался, когда вокруг уже совсем рассвело. Тело ломило после бессонной ночи, раненое плечо дёргало (ещё надо подумать, как скрыть своё ранение от шерифа, тот не дурак и легко сложит в голове два и два), тяжёлая голова гудела, но впервые за долгое время Гай ощущал в душе такое облегчение и свободу. Гуд на прощание несколько раз пригрозил, что лично вышибет ему стрелой мозги, если он не оставит свои безумные попытки убить шерифа. И даже умудрился выдрать из него слово чести. Слово, скрепя сердце, пришлось дать, но и это не смогло испортить настроения. Ему всего-навсего нужен другой план. _________________ (1) Имеется в виду колесование — один из способов казни, популярный в средние века. Осужденному ломали все более-менее крупные кости в теле, привязывали к колесу и поднимали на шест так, чтобы лицо его устремлялось в небо, и оставляли умирать в таком положении. (2) Ричард I Львиное Сердце (англ. Richard the Lionheart) — английский король из династии Плантагенетов. Сын короля Англии Генриха II и герцогини Алиеноры Аквитанской. Предводитель крестоносцев в войне за Гроб Господень в Святой Земле (Палестине) 1189-1194 гг. (3) Хамсин или хамасин (араб. «пятьдесят») — сухой, изнуряюще жаркий, грозный ветер южных направлений (Египет, Судан, Палестина и пр.). При штормовой силе ветра температура воздуха нередко превышает +40 °C. (4) Комплеторий — церковная служба в девять часов вечера, завершающая день.