Убить шерифа Ноттингемского

Предупреждение: осторожно! В главе присутствуют почти графичные описания пыток. На верибельность автор даже не претендует, ибо честно признаёт, что в пытках и прочем треше абсолютный профан. * * * Ночь тянулась бесконечно. Заведённые наверх и закованные в кандалы руки нещадно затекли, тело ломило, но Робин не жаловался — ни вслух, ни мысленно. Ему было о чём подумать напоследок. Как же так всё вышло! Столько раз ускользать от возмездия, безнаказанно грабить шерифа снова и снова — конечно, это не могло продолжаться вечно, рано или поздно тот изобрёл бы способ заманить его в западню, не гнушаясь никакими грязными способами. Устроить в Локсли показательные пытки, требуя выдать своего беглого господина, и отсекать языки невиновным крестьянам — всё это было как раз в его духе. Робин болезненно поморщился. Разумеется, он не мог это молча терпеть и наблюдать со стороны, пришлось, несмотря на причитания вцепившегося в него мёртвой хваткой Мача, сложить оружие и сдаться самому, иначе с шерифа бы сталось всю деревню искалечить, даже детей и стариков. И вот он здесь. Утром его повесят. Конечно, он подспудно надеялся на своих ребят, но не слишком-то: мозгом и сердцем их маленького лесного отряда был всегда он, именно он своим примером вдохновлял и заводил всех, придумывая планы. Справятся ли они теперь сами, захотят ли рисковать своими шкурами, чтобы вызволить его? Перед внутренним взором возникали один за другим знакомые образы: сердобольная Джак, сведущая в алхимии и врачевании; спокойный и уравновешенный Уилл, талантливый изобретатель; Мач — добрая душа и самый преданный на свете друг, способный на сочувствие даже к заклятому врагу, если тот попадёт в беду; сообразительный и находчивый Алан — этот не пропадёт, в любой передряге сухим из воды выйдет; и Малыш Джон — суровый и нелюдимый с виду, но ещё одного человека с таким большим сердцем не сыскать во всём Ноттингемшире. Не замечая этого, Робин широко и искренне улыбнулся: с такой поддержкой и умирать не страшно. Робин Гуд и его дело не умрёт, они все, его верные друзья — и есть «Робин Гуд». Даже если ему суждено сегодня уйти в мир иной, он оставляет Англию в надёжных руках. На душе стало куда легче, пришло умиротворение и светлая печаль. Робин поднял голову, гадая, наступил ли уже рассвет. Умирать не хотелось. Нет, он не боялся смерти, но мог бы ещё побороться за свою страну и короля Ричарда, было жаль упущенных возможностей. Он ведь такой молодой, даже не успел сыскать себе жену и побывать под венцом. В который раз в голову помимо воли пришли мысли о Мэриан, и Робин с удивлением осознал, что они не приносят такой горечи, как прежде. Будто тот ночной разговор с Гизборном у костра обрубил что-то важное, поставил точку. Помог понять, что, возможно, Мэриан действительно будет лучше рядом с её новым мужем, который боготворил её и готов был всю жизнь носить на руках. А что Робин мог посулить ей? Смутную, неспокойную жизнь на грани законности, либо нелёгкую долю вечной невесты, в одиночестве ожидающей у окна, пока её непутёвый суженый скитается по лесу, борясь с несправедливостью и шерифским произволом. Мэриан никогда не слыла хрупкой и беззащитной, Робин знал, что, если потребуется, она была способна уйти за ним в лес, однако не желал ей такой судьбы. Ей не место там, да и супруг-разбойник и беглый лорд — не тот, кто ей нужен. Он никогда не смог бы стать ей хорошим мужем и дать то, о чём мечтает каждая девушка — настоящую семью и уютный очаг. Он бросил её пять лет назад, присягнув на верность своему королю, и бросил ещё раз, когда вернулся с войны. Его место здесь, в Шервуде, он не может иначе. Гизборн, к слову, это хорошо понимал. Робин вздохнул. Гай... Его он, в отличие от своей бывшей невесты, не бросал, тот сам ушёл однажды, а появился снова в жизни Робина так внезапно — и сразу врагом. С двенадцати лет Робин не встречал его, он понимал, как сильно меняются люди, он, наконец, собственными глазами видел всю ту жестокость, которую проявлял порой Гай, но... Но так и не смог заставить себя воспринимать его как настоящего врага — того, кого не раздумывая нужно убить, как в бою в песках Палестины, безразлично отереть кровь с клинка и идти дальше. Даже мысль об этом была слишком болезненной. Неосторожно и ужасно глупо, и Робин понимал, что глупая сентиментальность может дорого обойтись, вот только ничего не мог поделать — в глубине души для него Гай Гизборн так и остался другом детства, как до того страшного пожара, когда они оба осиротели в один день. И Робин чувствовал, поклясться мог, что и для Гая всё тоже не так просто — иначе он давно бы уже разделался с ним, поводов скопилось предостаточно. Но вместо этого они оба только гонялись друг за другом с переменным успехом и изредка сходились в схватках, в каждой из которых — будто по обоюдному негласному договору — не было ни победителей, ни проигравших. Словно оба знали: убей один второго — и оборвётся что-то важное, последняя ниточка в те беззаботные дни, когда всё ещё было в порядке, умрёт часть собственной души. Недаром же Гай заслонил его тогда от злополучного арбалетного болта. Робин слабо пошевелил стёртым до крови запястьем, устало подвигал головой, разминая шею, вздохнул. Доведётся ли ему увидеть его ещё хоть раз перед смертью? Скорее всего да — шериф не упустит случая сделать из казни зрелище и постарается согнать побольше народу, а уж Гая, как командира охранного гарнизона, заставит присутствовать обязательно. Интересно, о чём тот подумает в последний момент? Посмотрит ли на Робина, улыбнётся ему на прощание? Простит ли за все его ошибки? Робин так и не успел попросить прощения за ту роковую стрелу в детстве, из-за которой чуть не погиб пастор. Ведь Гая едва не повесили за то, чего он не делал, а Робин побоялся признаться, струсил! Он до сих пор корил себя за это. И многое бы отдал теперь, чтобы встретиться с ним хоть на миг и сказать всё, что давно хотел и должен был. В коридоре раздались гулкие шаги, и дверь в темницу заскрежетала, открываясь. В проёме возник молодой стражник в чёрном плаще, но без шлема, потряс связкой ключей. Робин встрепенулся, поднимая взгляд — что, уже пора? Стражник отпер замок. — Робин Гуд! Давай, выходи, — он распахнул решётку камеры и поманил пальцем, замирая на пороге и не отводя напряжённого взгляда от пленника, следя за каждым его движением. Тот посмотрел исподлобья, напоказ шевельнул закованными руками — цепь от кандалов тянулась к вмурованному высоко в стену кольцу. — Сначала руки освободи, — заявил с затаённой насмешкой и криво ухмыльнулся. — Тупица, — добавил под нос. Стражник побагровел, осознавая свой конфуз. Постоял, хлопая глазами, потом бросился к двери в коридор. Вернулся с подмогой — видимо, боясь нападения, опасался конвоировать в одиночку приговорённого — даже обессиленного бессонной ночью, кандалами и голодом. Робин на это только тихо фыркнул: он не собирался сражаться один, безоружный, в хорошо охраняемом подземелье, где полно солдат. Поэтому молча позволил освободить себя из цепей и сразу же связать верёвкой и, не издав ни звука, пошёл за своими тюремщиками. * * * Гай поспешал по коридору, ругаясь про себя на чём свет стоит. Полночи он не мог отделаться от Вейзи, который, зазвав его в свои покои, потирал руки, без конца рассказывая, как ловко он поймал неуловимого Гуда и с каким удовольствием казнит. Слушая его вполуха, Гай отрешённо наблюдал, как на короткой шее двигается от возбуждения кадык и сильно бьётся яремная вена, и мечтал перерезать её — чтобы шериф выпучил глаза, захрипел, хватаясь за горло, пытаясь унять хлещущую кровь, а главное — замолчал. Он незаметно поморщился, лихорадочно соображая, под каким бы благовидным предлогом оставить любезного начальника и отправиться восвояси. Варианты «устал» и «меня ждут дела» шерифом изначально не принимались в расчёт, когда ему пекло поделиться с помощником своими замыслами. Часто бывало и так, что он посылал за ним слуг и вовсе посреди ночи, выдёргивая из постели, не обращая внимания, что накануне Гай вернулся с задания полуживой от усталости и повалился спать даже не дожидаясь ужина. Являться по первому зову требовалось незамедлительно, иначе с Вейзи сталось бы ворваться к нему в покои лично. И не известно, чем бы мог закончиться такой визит. Ясно, что ничем хорошим — не выспавшийся Гай пребывал в ещё более дурном настроении, чем всегда, приводя в священный трепет всех слуг, присланных разбудить его. А за время, которое требовалось, чтобы добраться до шерифовых покоев, он обычно уже успевал обуздать эмоции и одолевающую жажду убийства. Одно хорошо — Вейзи и сам не любил полуночничать, поэтому такие вызовы случались не очень часто. Но вчера ему как вожжа попала под хвост — от радости, что скоро увидит, наконец, легендарного — и надоевшего ему до оскомины — разбойника мёртвым, он в предвкушении предстоящей казни не мог успокоиться и оживлённо перебирал способы казни, то планируя сварить его в кипящем масле, то четвертовать, то устроить медленное повешение(1), но всякий раз ему казалось, что для Гуда это слишком лёгкая смерть. Уйти удалось только под утро. Гай планировал тотчас же спуститься в подземелье, чтобы успеть спасти от петли бедовую голову одного неугомонного графа с преступными наклонностями, но Вейзи, будто заподозрив что-то, вдруг переполошился и решил самолично наведаться в темницу, чтобы ещё раз проверить своего пленника — на месте ли тот и не учинил ли по своему обыкновению разбой и неразбериху. Впрочем, в этот раз Гаю было отлично известно, что сбежать Робину не удастся: шериф, наученный прошлым печальным опытом, усилил охрану до неприличия, согнав в подземелье чуть не половину гарнизона. И если Робину Гуду не поможет кто-то извне, то ни он, ни его люди не смогут ничего поделать. Сморенный тяжёлой дрёмой от длинного трудного дня и почти бессонной ночи, Гай утомлённо повалился на ложе, велев служанке разбудить его перед рассветом. Но проклятая глупая девка всё перепутала, недоглядела, и проснулся он, когда за окном уже было светло, а до казни оставалось всего ничего. Ругаясь последними словами, он быстро поплескал себе в лицо из бадьи ледяной водой, чтобы согнать сонную одурь, и почти бегом отправился вниз, на ходу подумав, что если он не успеет и Гуда всё-таки повесят, то запорет нерадивую служанку до полусмерти. — Сэр Гизборн? — встретил его у лестницы начальник караула. — Но шериф Вейзи велел никого не... — Я знаю, — перебил его тот и властно махнул рукой. — Я решил лично отвести Гуда на эшафот, у меня с ним старые счёты. — Но... — Прочь с дороги, болван! — Гай грозно нахмурился, выставляя меч перед собой, и стражник неуверенно отступил в сторону — всё-таки Гизборн был его командиром не первый год, он привык подчиняться ему, и это сейчас сыграло на руку. Пройдя несколько шагов по гулкому сырому коридору, Гай свернул к темницам и увидел приближающийся ему навстречу конвой, ведущий связанного Гуда. Значит, успел. Хотя и в последний момент. Гай незаметно выдохнул. — Эй, вы, — обратился он к старшему отряда, — что тут такое? — Сэр Гай, — тот вытянулся перед ним. — Велено доставить государственного преступника на площадь, — доложил громко. — Будет казнь! — Он вдруг присвистнул и изумлённо мотнул головой. — Ох и народу же там уже собралось, сэр Гай! — протянул, явно забывшись. — Со всех деревень понаехали посмотреть, как вот этот, — он с силой толкнул Робина в плечо кулаком, — в петле спляшет. Шериф обещал развлечение, — и довольно развязно хмыкнул, явно ожидая поддержки в своём веселье. — Закрой рот! — рявкнул Гай и замахнулся перчаткой, щедро отвешивая наглецу оплеуху. Сейчас надо было действовать резко: запугать этих увальней так, чтобы они ни о чём больше думать не могли, кроме как спасти свои никчёмные шкуры. — Забыл, с кем говоришь, бездельник? Всыпать бы тебе плетей и разжаловать в рядовые. Стражник и вправду побледнел, спохватываясь, и мгновенно замолчал, испуганно хлопая глазами и снова вставая навытяжку. — С-сэр Гай... — начав заикаться, пробормотал он, трясясь от страха: он не понаслышке знал, что слова про плеть и разжалование вовсе не шутки. — П-прошу... — Вон отсюда, — уже спокойнее велел тот. — Я сам его сопровожу, — и вырвал из его рук верёвку, за которую тот удерживал приговорённого: слегка опустив голову, тот стоял неподвижно, ничем не проявляя интереса к развернувшейся сцене, лишь цепкий, острый взгляд исподлобья выдавал, что это вовсе не так. Да ещё по упрямо сжатым губам скользнула тень благодарной улыбки. — Слушаюсь, сэр Гай! — стражник, явно обрадованный, что легко отделался, охотно отдал честь и поспешил убраться восвояси от греха подальше. Гай быстро огляделся по сторонам, дёрнул Робина на себя, наклонился, почти касаясь губами уха. — А сейчас быстро идём наверх и к восточным воротам, — еле слышно зашипел он в спутанные, потемневшие от подземельной грязи пряди. Робин расплылся в знакомой ухмылке, незаметно кивнул. Гай оттолкнул его от себя, натянул верёвку. — Ну, пошёл, Гуд! — нарочито громко гаркнул он, завидев впереди ещё один караульный отряд, патрулирующий темницу, и отвесил для достоверности лёгкий пинок. — Шевели ногами, висельник! Всё шло хорошо. Они благополучно миновали посты и уже направлялись к восточной башне, как перед ними, будто из-под земли, возник Вейзи. И остановился, недоумевающе глядя. — Ги-изборн? — протянул с подозрением. — А ты что тут делаешь?.. — Удивление всего на один краткий миг промелькнуло на смуглом лице и сразу сменилось пониманием. В конце концов, он недаром занимал своё место шерифа, да к тому же смог так долго удержаться на нём. — Гизборн? — уже совсем иным тоном повторил он. — Вот ты как? Измена? — С дороги, — сохраняя остатки выдержки, прорычал сквозь зубы Гай и обнажил меч, попутно одним взмахом перерезая верёвки, стягивающие запястья Гуда. Тот в мгновение ока отпрыгнул — бесшумно и гибко, точно огромный лесной кот. Встал боком и хищно застыл, готовый сражаться. — Стража! — истошно заорал Вейзи, прянув назад, и в тот же миг коридор наполнился гулким топотом множества сапог. — Схватить их! — бесновался Вейзи. — Живьём! Я хочу казнить обоих на глазах у всех! От необходимости отвечать Гай был избавлен — временно позабытый Гуд дал о себе знать, выставляя перед собой мимоходом стащенный у Гая из-за пояса кривой нож, и закружил смертоносным вихрем, со скоростью молнии делая выпад, устраняя первого из солдат. За ним последовал второй, потом ещё один со стоном повалился навзничь. Гай не отставал: бил на поражение, стараясь побыстрее уложить стольких, скольких сможет, пока не подоспела подмога. Вейзи метался поодаль, крича что-то и взмахивая руками. Робин подскочил к скрючившемуся и зажимающему рану на боку солдату, выхватил из ослабевших рук лук и в мгновение ока наложил на тетиву несколько стрел разом. Направил взведённый лук на Вейзи, сосредоточенно прищурился, прожигая взглядом абсолютной ярости: — Прочь. Иначе ему конец, — проговорил негромко, но в серьёзности его намерений не приходилось сомневаться: от незнакомо-ледяного тона у всех кровь застыла в жилах. Вейзи досадливо сморщился и взмахнул ладонью, приказывая солдатам отступить. Робин обнажил зубы в полубезумной улыбке, неотрывно смотря на него. — Убирайся, или будешь следующим. Тот с совершенным хладнокровием отошёл ещё на шаг, склонил голову к плечу. На своих раненых, стонущих на холодном каменном полу, даже не взглянул. — Ты не сможешь, Гуд, — завёл он свою старую песню, источая голосом сладкий яд. — Не сможешь. Ты стал таким слабым. — Зато я могу, — перебивая его, произнёс Гай и вскинул меч. Вейзи отшатнулся, разом побледнев и едва не падая. На искажённое ужасом лицо стоило посмотреть. — Гизборн, ты спятил?! — вскрикнул он, попятившись. — Изменник! Я с тобой ещё разберусь. Вздёрну как бешеного пса! — Это незаконно, милорд, — неумолимо надвигаясь на него, любезно напомнил Гай, снова чувствуя знакомую уже свободу, разворачивающуюся внутри. Словно всё это время дышал через пыльный мешок, и только теперь смог вдохнуть свежего воздуха полной грудью. — Мне грозит разве что топор(2). — Не льсти себе, — Вейзи поспешно отскочил назад, укрываясь за колонной, и быстро выдернул из-за пояса маленький широкий клинок. — Гай, нет, — предостерегающе произнёс Робин. — Я... — но договорить не успел: откуда-то послышался неимоверный шум, и высокое окно сбоку вдруг затрещало, разлетелось брызгами грязно-зелёных осколков, заставляя всех невольно зажмуриться, отвернуться, прикрывая головы. — Он здесь! — громко закричал знакомый голос. Гай повернул голову: в проёме деревянной рамы торчала всклокоченная голова. — Хозяин Робин! «Это же оруженосец Гуда, как там его — Мач?» — опознал Гай, застывая на мгновение. Походя удивился — как этот недотёпа смог сюда добраться? — но как следует поразмыслить об этом было недосуг. Мач, отчаянно цепляясь пальцами за верёвку, которой был обвязан за пояс, вопил что есть мочи: — Хозяин Робин, сюда! Скорее! Не дрогнув даже мускулом, Робин медленно развернулся, продолжая держать на прицеле шерифа. — Гай, уходим, — бросил отрывисто и неожиданно сорвался с места, в два прыжка оказываясь у окна. Скользнул наружу — легко, свободно, будто ничего не весил, ухватился за протянутую Мачем руку, обернулся через плечо: — Гизборн, быстрее! — велел властно. Сейчас, когда шутки кончились, он выглядел по-настоящему опасным, тем, кто привык отдавать приказы и действительно возглавлял на войне личную охрану короля. Гай на мгновение забылся, залюбовавшись. — Гизборн, чёрт тебя дери!!! Отчаянный вопль наконец привёл в чувство. Гай вздрогнул, заметался, рыкнул с досады, разрываясь между жаждой мести — остаться и прикончить шерифа — и здравым смыслом. Последний возобладал: вокруг царила неразбериха, было слишком много стражи и свидетелей. Он по-глупому выдал себя, значит о том, чтобы сделать всё тайно и сохранить должность, теперь и речи не идёт. Оставалось лишь спасать свою жизнь и убираться восвояси. Даже не посмотрев на шерифа, он тоже бросился к разбитому окну, за которым уже скрылся Гуд, съехав по верёвке вниз. — Стой, изменник! — неслось ему вслед. Гай прибавил ходу, но в это мгновение ногу обожгло болью, заставляя пошатнуться. Едва не оступившись, он опустил руку, нащупывая в бедре тот самый шерифов клинок. Стиснул зубы, упрямо продолжил свой путь, но резкий толчок в спину принудил замедлить бегство, а потом и вовсе остановиться — раненая нога вспыхнула новой мучительной болью, и Гай припал на колено. Перед помутившимся взором размытым пятном возникло оскалившееся в довольной усмешке лицо бывшего господина. — Незаконно? — почти с отеческой ласковостью прошептал он ему в лицо. — Я здесь закон. А ты теперь вне закона, Гиззи. * * * — Ай-я-яй, — Вейзи покачал головой в притворном сожалении. — Гиззи, что с тобой произошло? Мальчик мой, ты был мне почти как сын. Гай вскинул голову, хмуро смотря. — Да-да, — вкрадчиво уверил тот, улыбаясь самой омерзительной из своих улыбок — предвкушающей, мягкой и какой-то липкой, будто смазанной маслом. Оценивающий взгляд скользил по мускулистому торсу — бригандину с него сорвали ещё на подступах к темнице, изодрав при этом и котту, и даже камизу(3) так, что в клочьях повисшей лентами ткани виднелось обнажённое тело. Гай передёрнулся и упрямо отвёл глаза в сторону, избегая этого взгляда, а главное — того, что он может прочитать в нём. Не думает же Вейзи и в самом деле?.. Гай внутренне напрягся, каменея лицом и стискивая зубы. Ему уже доводилось ложиться с мужчиной. Чего только ни натворишь по лихой юности, в длительных военных походах или же на охоте, в компании таких же охваченных азартом и пьяным безумием молодых богатых лордов и их юнцов-оруженосцев. Конечно, всё это содомский грех, и за то им всем уготован в аду котёл, однако Гая такое давно не пугало. На его руках столько крови и грязи, что бояться расплаты и за другие грехи уже поздно. Тот пожар много лет назад не только унёс жизни отца и матери, он разрушил всё до основания, лишил всякой надежды на будущее, оставил его, самого ещё мальчишку, с малолетней сестрой на руках — без крыши над головой, без имущества, без поддержки... и без Робина. Но Гай не пропал, выжил. Чтобы добиться хоть чего-то, цеплялся за жизнь обеими руками: воровал, если придётся, убивал, подставлял. Уже только за это полагалась самая жаркая сковородка в преисподней, так какая теперь разница? И Гай не думал мучиться угрызениями совести, деля постель с теми, с кем сам хотел. Наверняка Вейзи об этом знал или догадывался — иначе чем объяснить его почти прозрачные намёки на протяжении всех этих лет? — но, к счастью, при всех его недостатках, у него отлично работал инстинкт самосохранения, и намёки так и оставались намёками. Потому что Гай был твёрдо уверен: рискни шериф перейти от намёков к чему-то большему, и он не жалея свернул бы ему шею. Но теперь... теперь ничто не помешает Вейзи... — Гиззи, — позвал тот тихо, и Гай вздрогнул, отрываясь от невесёлых дум. Ему сегодня придётся туго — в подземельях этого проклятого замка ещё никому не бывало иначе, — но одно он знал точно: он примет любые пытки, но не даст унизить себя, не позволит овладеть насильно, лучше сразу умереть. Вейзи, кажется, уловил его настрой, едва взглянул в ярко-синие, горящие абсолютным безумием глаза: глаза смертника, пусть и загнанного, но готового ко всему, который в случае чего попросту перегрызёт глотку — уже не борясь за свою жизнь, а потому, что нечего терять. Ощерив зубы, Вейзи приблизился вплотную. Склонился, цокая языком, провёл перчаткой по щеке: — Ну, нет так нет, — выдохнул в лицо едва слышно. — Хотя ты и безнадёжный болван, Гиз. Если бы ты хорошо постарался, то, возможно, добился бы и помилования... — и отшатнулся, снова натыкаясь на бешеный взгляд. Усмехнулся, оборачиваясь к палачу: — Займись им, — деловито распорядился. — Но не усердствуй, я хочу, чтобы он был в сознании всю ночь и всё сполна прочувствовал. Ноги не ломай — он должен сам взойти на эшафот, когда состоится казнь. — Вейзи вновь обернулся к Гаю. — Развлекайся, Гиззи. Я бы сам с удовольствием посмотрел, но у меня дела, какая жалость. Зайду позже. — Он направился к выходу, но остановился на пороге, посмотрев через плечо. — Возможно, тогда ты станешь сговорчивее и расскажешь, где укрывается этот гнусный негодяй Гуд. Я даже готов сделать тебе за это подарок — повешу вас в один день, раз вы такие неразлучные друзья. * * * Раскалённый докрасна прут в который раз прижался к вспухшей кровавыми полосами коже, прижигая, казалось, до самого мяса. Гай непроизвольно вскинул голову, страшно дёрнулся, изо всех сил вцепляясь пальцами в цепи над закованными руками. Прикусил истерзанную, воспалённую губу, стараясь не кричать: рёбра были сломаны, лёгкие — отбиты, и любой крик, стон и даже просто громкое дыхание причиняли дополнительную боль. — Где прячется Гуд? — ровным монотонным голосом в очередной раз спросил палач, подходя к пылающей жаровне и опуская в неё слегка остывший прут, чтобы снова нагреть. — Отвечай. Гай мотнул головой, обессиленно повисая в кандалах. Пот градом катил по телу, мокрые пряди волос прилипли ко лбу, сознание уплывало, окутывалось спасительным забытьём. Не открывая глаз, Гай как можно медленнее и осторожнее втянул воздух, облизнул ссохшиеся губы. Ещё немного потерпеть — и всё закончится, он больше ничего не почувствует... Ведро ледяной воды опрокинулось на голову. Гай с трудом открыл глаза, жмурясь, смаргивая с ресниц холодные капли. Палач отбросил прут и взял в руки длинный раздвоенный кнут с железным крючьями на концах. Представив, как он будет ложиться на обожжённую, чувствительную сейчас к любому, даже самому лёгкому прикосновению кожу, Гай глухо промычал невнятное ругательство. И призвал все свои внутренние резервы выносливости и силы, готовясь терпеть, сколько сможет. Позади скрипнула дверь, раздался звук шагов. — Ну? — спросил совсем рядом знакомый голос. — Что тут у нас? Уже мало что соображая, Гай сосредоточил мутный взгляд, пытаясь уловить силуэт вошедшего человека. Перед глазами возникло расплывчатое смуглое лицо, вызывая приступ отвращения. — Как ты себя чувствуешь, Гиззи? — с приторной усмешкой осведомился Вейзи. — Не желаешь поболтать? — Не... желаю, — буквально вытолкнул Гай два невнятных слова сквозь судорожно стиснутые зубы. — Как это неблагоразумно с твоей стороны, — покачал головой тот, жадно осматривая его. Вернее, то, что от него осталось после двух часов непрерывных пыток. — Сегодня твой последний вечер на этой земле, — полился в ухо вкрадчивый шёпот. — Облегчи душу перед смертью, Гизборн. Ты меня разочаровываешь. Кто тебе Гуд? Брат или друг? Не смеши меня, вы ненавидите друг друга. Не возьму в толк, с чего такая упёртость, мальчик? Выдай Гуда. Выдай — и умрёшь легко, я обещаю. Я отменю повешение, тебе просто отрубят голову. Ты избежишь позора, умрёшь как подобает благородному рыцарю. Ну?.. — Вейзи наклонился совсем близко — Гай почувствовал горячее дыхание, оно неприятно жгло кожу. — Где Гуд? Говори. Но Гай молчал, тяжело дыша. К стыду своему, он уже готов был и сдаться — все рано или поздно сдаются, — но онемевший язык не слушался, а в голове стоял слабый звон: помутнённое сознание почти не воспринимало звучавший голос, выхватывая только отдельные слова, и вся речь шерифа, наверняка тщательно подготовленная, пропала даром. Видимо, приняв его молчание за бессмысленное упрямство, тот ухватил его за плечи скрюченными пальцами и затряс, вызывая у измученного пленника непроизвольный стон. — Где Гуд, мерзавец, говори немедленно, говори! — цедил он. Уронив голову на грудь, Гай болтался в крепкой хватке. Вейзи отвесил ему оплеуху. — Говори, а не то шкуру спущу! Хотя нет, — недобро улыбаясь, он отстранился. — Эй ты, давай сюда щипцы! — обратился к застывшему поодаль палачу, невозмутимо взирающему на всё происходящее. Равнодушно пожав плечами, тот отошёл и закопошился на специальном столе у стены, отыскивая нужный пыточный инструмент. Вейзи удовлетворённо кивнул: — Раз наш немногословный друг так не любит говорить, значит, и язык ему больше ни к чему, верно? Ну-ка... — он отступил в сторону, уступая место палачу. Держа наготове щипцы, тот тесно придвинулся, сгрёб полубессознательному узнику волосы в горсть, вздёрнул, заставляя откинуть голову назад. Поднял руку, примериваясь... По камере вдруг прошелестел легкий ветерок, что-то тихо свистнуло. Зажатые в огромной ручище щипцы звякнули и неожиданно взвились в воздух: и в ту же секунду в них вонзилась вторая стрела, раскалывая пополам. Вейзи резко обернулся — лицо скривилось в злобной гримасе, — и быстро метнулся за широкую спину палача. — Гуд?! — проорал он, озираясь. ____________________ (1) Один из видов особо мучительной казни. При медленном повешении петлю захлёстывали перпендикулярно к шее, и она лишь сдавливала трахею и сосуды шеи, в результате чего казнимый медленно задыхался. При обычном же способе петля располагалась под углом к шее, и при падении тела сила рывка косо передавалась на шейные позвонки, ломая их и вызывая мгновенную смерть. (2) По закону аристократов и знать не имели права подвергнуть никаким унизительным пыткам и казням. Повесить дворянина могли только за государственную измену и только по решению королевского суда, предварительно лишив рыцарского звания, титула, всех прав и привилегий. В остальных же случаях серьёзных преступлений их казнь совершалась исключительно путём отсечения головы. (3) Бригандина (нем. brigantine; англ. brigandine) — доспех из пластин, наклёпанных внахлёст под кожаную или суконную основу (куртку). Котта (или котт) — европейская средневековая туникообразная верхняя одежда, мужская и женская, с широкими в пройме и сужающимися к запястью рукавами. От локтя до кисти рукава могли быть на шнуровке или пуговицах. Длина мужской котты варьировалась — от середины бедра до щиколоток, а женская котта представляла собой практически платье. Камиза — нижняя нательная рубаха, чаще всего белая, которую носили под коттой. Могла быть льняной — из грубого небелёного полотна у бедняков, из тонкого белёного — у тех, кто побогаче, и лордов. Также существовали камизы из тонкой шерсти, либо из шёлка, но позволить себе такую роскошь могли только богачи.