Убить шерифа Ноттингемского

От автора: дорогие мои читатели! Очень извиняюсь, но пафос мод он всю главу и очень сильно. Так вышло, и автор ничего не смог с этим поделать *развёл руками*. *** Поправлялся Гай медленно. Целую седмицу, а то и больше, он пребывал не в себе, охваченный горячкой, и, несмотря на все старания, никак не мог преодолеть недуг. Раны нарывали, приходилось раз за разом вскрывать гнойники и чистить. Робин не брезговал, помогал ухаживать, когда мог, не сваливая всю грязную работу на Джак. К тому же, если она могла менять повязки, давать зелья или даже покормить с ложки жидкой похлёбкой, то обтирать водой истощённое хворью тело приходилось только Робину. Что он и делал, нимало не стесняясь наготы, благо, Гизборн всё равно был не в сознании и не мог помешать или возразить. Гай исхудал, осунулся, и Робин всё больше боялся, что тот может и вовсе не оправиться. Но в конце концов их терпение было вознаграждено: целебные зелья начали помогать, мало-помалу всё заживало, и иногда, на короткое время, тот приходил в себя. Кроме Джак и Робина к нему почти никто не подходил, его по-прежнему сторонились, хотя уже и не испытывали былой враждебности. Лишь Алан постоянно справлялся о здоровье и, если просили, охотно шастал к Матильде в Локсли, добывая те снадобья, которых Джак не могла приготовить; да ещё Мач беззлобно ворчал, когда Гизборн метался в бреду и довольно громко разговаривал, нарушая покой и мешая спать остальным. Часто Робин сидел при больном и просто так, когда уход не требовался, особенно по ночам. Никому он не признался, что кошмары с войны снова вернулись и терзали его, стоило сомкнуть глаза. Поэтому он избегал сна, лишь под утро забывался тяжёлой дрёмой, от которой болела голова, но зато не приходили видения. Вечерами, если дела не требовали срочности, он устраивался подле лежанки спящего Гая, задумчиво наблюдая за ним: в те мгновения, когда сон его был безмятежным, не нарушенным приступом горячки, строгое лицо обретало удивительно мирное выражение, словно его обладатель просто прилёг отдохнуть после трудного дня. И Робин смотрел и смотрел, не отрываясь, в который раз вспоминая детские годы, погружаясь в них с головой, а иногда начинал нашёптывать свои мысли, всё что приходило в голову. Его ребята косились подозрительно — видно опасаясь, не на пути ли он к тихому помешательству, — но пока не приставали с расспросами, даже Мач. Ни при ком ином он не мог позволять себе падать духом. Не оттого, что зазорно, нет. Но он был предводителем, лидером, надеждой угнетённых, он обязан вдохновлять людей на борьбу, а посему не имел права на сомнения и неуверенность. Вот только Гай... тот знавал его и в худшие времена. Ангелы живут разве что на небесах, человеку же свойственно грешить — у кого нет тёмных пятен на душе? Даже у Мэриан наверняка есть — а ведь девушки чище и невиннее, чем она, Робин не знал на всём свете! — что уж говорить о нём, он и подавно не святой, никогда им не был и не стремился быть. Гаю были ведомы те червоточины, о которых мало кто знал, и с ним, пожалуй единственным, Робин мог чувствовать себя равным и не стыдиться выказать слабость. — ...у меня как будто язык к нёбу присох, и я растерялся. Сам не знаю, чего я тогда испугался, — Робин вздохнул, глядя в темноту — сегодня ему опять не спалось, и он по привычке коротал ночь у постели Гая. — Меня бы не повесили, даже если бы пастор и умер, ведь мне было всего двенадцать(1). Отец уплатил бы вергельд(2), вот и всё. Может, высек бы меня впервые в жизни, но я не этого боялся. Мне стало так стыдно: я хвастался, считал себя самым метким стрелком, а сам сел в лужу. С души воротило признаться перед всеми, там же и девчонки были, и Мэриан тоже... И отец. Конечно, если бы дело дошло до расправы и тебя по-настоящему собрались вздёрнуть, я бы всё рассказал! Но пастор выжил, и я... я подумал, что раз уж всё обошлось, то и ладно. Но совесть не оставляла в покое, мучила меня, пришлось повиниться отцу. Знаешь — я даже рад, что так вышло. Этот случай помог мне стать лучше. Всё, о чём я жалею до сих пор — что так и не попросил у тебя прощения, только носил в себе груз вины. А ведь давно хотел сказать, как я раскаиваюсь, да как-то не довелось: то пожар, то война, то мы с тобой враги и по разные стороны закона. Ну... — Робин едва заметно улыбнулся, — вот оправишься — и скажу, теперь уж обещаю. — Можешь начинать прямо сейчас, — прозвучал вдруг сиплый голос. Это было так неожиданно, что Робин вздрогнул, едва не схватившись за меч: за эти дни он так привык исповедоваться по ночам у ложа Гая, что временами слишком уж сильно уходил в себя, поглощённый раздумьями, и забывал, где находится. Он перевёл дух. — Ты... Как ты себя чувствуешь? — спросил с осторожностью. — Тебе уже лучше, раз не спишь? — Как тут можно уснуть, когда сам его светлость граф Хантингтон, хоть и опальный, в кои-то веки признал себя неправым? — вокруг царила темень, но по голосу было слышно, что Гай усмехается. Уловив знакомые интонации, Робин незаметно выдохнул с облегчением — не может человек разговаривать так, если он при смерти. Значит, хворь наконец-то и впрямь отступила? — И давно ты... слушаешь мою болтовню? — вспомнив, что наговорил, он вдруг почувствовал, как слегка затеплели щёки, но особого стеснения перед Гаем по-прежнему не испытывал. Даже и к лучшему, что тот подслушал, так получилось куда искреннее и легче. — Сколько дней я уже валяюсь? — вместо ответа спросил Гай и пошевелился, явно желая подняться. — Далеко собрался? — Робин удержал его рукой. — Тебе нельзя вставать. Тот недовольно нахмурился. — Почему? — Джак не велела, — Робин развёл руки в стороны. — Что, и это вся причина? — Гай знакомым с юности жестом выгнул брови. — Тогда я всё же поднимусь, разомну ноги, с твоего позволения... — Нету у тебя моего позволения! — рявкнул Робин, но тут же спохватился, приглушив голос. Испуганно обернулся, прислушиваясь — не разбудил ли товарищей, — но поляну по-прежнему обволакивало густое безмолвие глубокой ночи. — Гизборн, — хмуро начал он, — можешь ты хоть изредка не быть таким упрямым ослом? Шериф тебя сильно помял, ты столько дней не приходил в себя, мы уж думали — отдашь Богу душу. И отдал бы, если бы не Джак, Матильда и их снадобья. Ты же не хочешь, чтобы это было зря? — он приблизил лицо вплотную, чтобы лучше видеть глаза Гая. — Поэтому будешь выполнять всё, что она скажет. Иначе мне придётся тебя связать, — по голосу было ясно, что он ни капли не шутит. Гай, слушая его речь, поморщился, обдумывая. — Ладно, — буркнул он наконец. Не хотелось признавать, но Робин прав — самочувствие было преотвратным, тело зудело, раны дёргало болью. — Сам ты упрямый осёл, — добавил мрачно. Тот хмыкнул в ответ. — Вот и хорошо, — оставив без внимания последнюю реплику, одобрительно кивнул он, мысленно воздавая хвалу благоразумию Гизборна. Сам он в такой ситуации наверняка не был бы столь покладист — в памяти ещё жили воспоминания, как он, идя наперекор всем указаниям лекарей в Святой Земле, препирался с Мачем: ох и намучился тот с ним, выхаживая после ранения. Оттого рана и не затянулась как следует, пришлось оставить войско Христово и вернуться на родину. И он не собирался позволить Гаю совершить своей ошибки. — Есть хочешь? — чтобы сбить неловкость, спросил он после весьма продолжительного молчания, но тот отрицательно помотал головой. — Послушай, Локсли, мне надоело лежать, как бревно, — он попытался развернуться и зашипел сквозь зубы, хватаясь за бок. — Придётся потерпеть, — твёрдо сказал Робин. — Всё равно ты сейчас и двух ярдов сам не пройдёшь. Когда поправишься, я помогу тебе вернуть форму, буду тренироваться с тобой, — пообещал он. — Какое щедрое предложение, — больше не порываясь двигаться, Гай через силу усмехнулся и утомлённо растянулся на тёплой звериной шкуре. Собственная слабость и бессилие казались очень унизительными и безмерно раздражали. — Я знаю, о чём ты сейчас думаешь, — Робин отвлёк его внимание от безрадостных мыслей, снова приблизил лицо вплотную, так, что Гай чувствовал его дыхание. — Не надо, — шепнул Робин и вдруг взял его руку в свою, согревая ледяные пальцы. — Занемочь может каждый, в этом нет ничего постыдного. Я видел твои раны, после таких пыток многие умерли бы ещё в темнице. Но ты всё перенёс, не умер, хотя, клянусь святым Свитином, был как никогда близок к этому. И... ты не выдал нас шерифу. Гай внутренне поёжился, ощущая себя странно — Робин был уж очень близко, что вызывало двоякие чувства: хотелось и отпрянуть, и, напротив, потянуться, провести рукой по... Он моргнул, стараясь сбросить наваждение. — Не обольщайся, — он изобразил усмешку. — Я не выдал вас, потому что не мог — после плети да калёного жгута сознание блуждало, знаешь ли. И язык онемел. — А до того ты меня от виселицы спас тоже именно поэтому? — Робин ухмыльнулся. — Лжец, — он наконец-то отодвинулся, позволяя вздохнуть свободнее. Гай неуклюже поёрзал, чувствуя, как знакомо тянет внутри, вызывая лёгкую дрожь. Память подводила, и все последние дни, с той самой ночи в темнице, Гай помнил своё существование лишь урывками, но почти в каждом его воспоминании присутствовал Робин, как он лечил его в какой-то пещере, а потом ухаживал за ним. Быть может, то являлось всего только игрой воображения или приснилось ему в приступе горячки, но всё же эти моменты стояли перед глазами слишком отчётливо для простого сна. Ещё в смутных, бессвязных видениях часто появлялась сарацинка — Джак, — и иногда Алан, а больше никого. Вот Робин поит его вином и какой-то кислой настойкой, вот подбадривает, уговаривает потерпеть, держаться, бороться за жизнь. Вот прикладывает к его лбу смоченную водой тряпку, даря прохладу и облегчение, вот проверяет повязки, вот бормочет что-то, сидя ночами у его лежанки. Что именно тот бормотал, Гай не помнил, но хриплый полушёпот, полный горечи и тоски, всё ещё стоял в ушах. Гай устало выдохнул, чувствуя, как снова наваливается сонная одурь. — Робин, — позвал он, догадываясь о причинах её появления, — больше не вздумай подсунуть мне маковой настойки, у меня с неё голова как чугунный колокол. Не хочу опять спать целый день, разбуди меня завтра... — Ты и сам проснёшься, — насмешливый голос Робина прозвучал глухо, как будто угасая, и в следующее мгновение Гай уже спал крепким исцеляющим сном. Робин усмехнулся, смотря на него. Воровато огляделся... и вдруг приник к почти неразличимым в темноте горячим губам — всего на миг, сердце не успело отсчитать один удар, и тут же отпрянул, часто дыша и утирая мгновенно выступивший пот. Он не находил оправданий своему поступку, да и не старался. Просто не смог сдержаться — он уже давно ловил себя на том, как хочет сделать это, а раньше всё-таки не мог себе позволить — не хотел пользоваться совсем уж беспомощным состоянием Гизборна, пока того лихорадило. Но и поцеловать его, когда он будет в сознании, духу не хватало — есть ли надежда, что Гизборн ему за это просто начистит морду, а не сразу убьёт на месте? Это Робину, закалённому Палестиной, за пять лет службы стало вполне привычно подобное. Как и многим другим крестоносцам — с кем он только по палаткам не блудил, снимая напряжение после очередного горячего боя, пытаясь вытравить будто вплавившиеся под веки страшные картины, искалеченные тела, крики и стоны умирающих. В том аду был хорош любой способ забыться, заставить память умолкнуть хоть насколько-то, и Робину это было больше по душе, чем заливать боль вином без меры, пытать пленных или насиловать сарацинских девушек, когда их войско вторгалось в местные поселения, бесчинствуя, грабя, разоряя всё дотла, сея ненависть повсюду. От такого каждый раз становилось тошно, ещё хуже чем прежде, и он вновь и вновь забывался с кем-нибудь из солдат, тех, кто тоже не прочь. Сам Ричард был не чужд таких утех(3), имея при себе молодого любовника, а посему и сквозь пальцы смотрел на подобные забавы своих вассалов. Но Гай — не солдат и не боевой товарищ, он далёк от войны, изнурительных переходов через раскалённые пески под палящим солнцем, жизни в окружении сотен и тысяч воинов, обезумевших от крови, злости, витающего в воздухе запаха страха — своего и чужого. Здесь, в далёкой от Палестины Англии, всё было не так просто. Разумеется, Гай не праведник и лишён многих добродетелей, но... Правда, было кое-что, что рождало сомнения — иначе Робин и не помыслил бы даже пальцем притронуться, как бы ни тянуло. Но шутка в том, что Гизборн, пребывая в помутнённом сознании, конечно не мог и соблюдать осторожность в своих бессвязных речах, и иной раз упоминал такое, отчего заходилось дыхание и потели ладони. Хорошо, что Джак в те мгновения не было рядом (и не только её, хорошо, что рядом не было вообще никого, кроме Робина). Но он по-прежнему не знал: неясные ли это фантазии Гая или же его настоящие воспоминания? И потому всё, что только и смог себе позволить — вот этот невесомый поцелуй украдкой. Робин вздохнул, потирая кулаком саднящие глаза. Ещё раз искоса взглянул на впервые за долгое время безмятежно спящего Гая и почувствовал, как и у него смыкаются веки. В эту ночь ему ничего не снилось. * * * — Гизборн, ты меч-то сейчас удержишь? — Робин с сомнением посмотрел на своего противника. За последние дни тот окончательно избавился от хворобы, отъелся, набирая потерянные во время болезни фунты, но в прежнюю силу ещё не вошёл. Однако потребовал сегодня от Робина выполнения данного слова. Тот считал, что он ещё не готов, но Гай и слышать ничего не желал, сытый по горло бездельем и всеми прелестями лесной жизни бок о бок с не очень-то жалующими его разбойниками. Робин в конце концов сдался под его напором, и они, то и дело затевая привычную перебранку, отошли в чащу подальше, найдя укромную полянку, чтобы никому не мешать. Гай на его слова недобро ухмыльнулся. — Ещё раз спросишь — и я прямо на тебе покажу, как я держу меч, — пригрозил он и вскинул руку, сжимая рукоять покрепче. Провёл пальцем по краю клинка, наслаждаясь позабытым ощущением оружия в руке и той уверенности, что оно приносит. Как же ему этого не хватало! Без своего верного меча он чувствовал себя совсем беззащитным, уязвимым — всё равно как выйти нагим на главную городскую площадь. — И не думай поддаваться! — Не предупреждая, он сделал резкий выпад. Робин, азартно горя глазами, улыбнулся совсем по-сумасшедшему, отбил атаку и завертел мечом, атакуя в ответ. Выглядел он при этом как путник, много дней страдавший от жажды посреди самых знойных песков пустыни, а теперь дорвавшийся до живительного источника. Гай мысленно усмехнулся — видно Робин тоже скучал по их поединкам. День клонился к закату, когда оба, наконец, выдохлись. До этого Робин уже несколько раз предлагал остановиться и закончить на сегодня, но Гай, непрестанно ругаясь, отказывался наотрез и упрямо стискивал зубы, хотя и чувствовал подступающие усталость и слабость. Тело, отвыкшее от таких нагрузок, нещадно ныло, да и шрамы неприятно тянуло. — Всё, — Робин в конце концов решительно воткнул клинок в землю, внимательно подмечая и бледность, всё более проступающую на лице Гая, и неровное, с присвистом дыхание, и ставшие неповоротливыми движения, и уже не такие точные удары меча. — Хватит, а то загоняешь себя, опять сляжешь. — Ещё чего, — прорычал впавший в боевой раж Гай. Идти в лагерь и киснуть там, принимая очередные целебные настойки и наблюдая за постными рожами приятелей Гуда совсем не хотелось. — Продолжаем. — Не дури. — Не смей решать за меня! — Да что ж ты за болван, Гизборн! — заорал Робин и бросился на него, ловко увернувшись от меча и притиснув со всей силы спиной к дереву, удачно оказавшемуся прямо за спиной у Гая. — Почему на каждое моё слово ты находишь десять? Знаешь же, что я прав, так почему перечишь, лишь бы оставить за собой последнее слово?! — с безумным видом он вцепился ему в плечи, рванул на себя. Глянул дикими глазами. — Ты мне живой нужен, — и вдруг накрыл его рот своим, целуя так жадно, исступлённо, что куда там путнику с его пустыней и живительным источником. Гай обомлел, застывая на месте. От неожиданности он так растерялся, что и пошевелиться не смог, словно всё тело сковало парализующим ядом. Почему-то он никогда не думал, что Робин... что между ним и Робином... может произойти подобное. Вовсе не потому, что не хотелось, но ему и в голову не могло прийти, а если бы кто-нибудь раньше сказал ему об этом, он первым скрутил бы бедолагу и сдал с рук на руки экзорцистам: изгнать бесов, явно вселившихся в тело несчастного и помутивших его ум, было бы самое верное средство. Однако... то, что сейчас происходило — действительно происходило, не было ни сном, ни плодом воспалённой фантазии. Гай всё же по наитию дёрнулся, слегка отталкивая навалившееся на него тяжёлое тело и высвобождаясь из крепкой хватки. Робин в ответ стремительно отпрянул — ошалевший, задыхающийся. Вытаращил с ужасом глаза, будто сам не веря, что натворил. На лице проступила паника. — Кровь Христова, прости... — прошептал он, непроизвольно облизывая распухшие губы — таким соблазнительным движением, что Гай немедленно почувствовал тяжесть в паху. — Гай, я... Я не знаю, что я... — забормотал Робин, впервые на памяти Гая выглядя таким испуганным, почти беззащитным. Это завело ещё больше. — Продолжать думаешь? — хрипло поинтересовался он, тоже вслед за Робином проведя по губам языком, словно стараясь поймать ускользающий вкус недавнего поцелуя. Робин от его заявления лишился дара речи. Уставился на него, остолбенев от изумления и раскрыв рот. Гай прищурился: — Ну? К счастью, тот с детства был сообразительным и скорым на подъём, оттого и сумел быстро взять себя в руки: неразборчиво пробормотал какое-то ругательство по-арабски, довольно выдохнул и накинулся с новыми силами, жадно ловя ответные поцелуи. Ноги подломились, и оба упали на землю, катаясь по куче прелых прошлогодних листьев и сушняка, больно впивающегося в бока — до чего никому предсказуемо не было и дела. — Разденься, — тихо попросил Робин в какой-то момент и дёрнул Гая за рукав котты. — И повернись... Гай слегка отстранился, посмотрел затуманенным взглядом, силясь осознать его слова. Расширил глаза: — Ты хочешь меня... э... — он запнулся, смешавшись. — Ты?.. Робин недоверчиво моргнул — не примерещился ли ему явственно проступивший румянец на всегда бледных щеках. «Показалось», — решил он, благородно не допуская мысль, что всегда жёсткий и беспощадный Гай способен застенчиво краснеть, как девица. Посмотрел с хитрой ухмылкой, забавляясь его смущением. — Хочу, — не оставил он сомнений в своих намерениях. — Сначала я тебя, потом — ты меня, потом опять — ну и так далее. Я всё хочу... с тобой. — Он сделал долгую паузу, словно ожидал ответа, покусал губу, вскинул взгляд исподлобья: — Если позволишь. — Уж не подумал ли ты, что я испугался? — И в мыслях не имел, — отрёкся Робин, скрывая улыбку. Потом взглянул в глаза, ярко-синие сейчас, такие живые, без привычного холода и настороженности. — Гай, — он придвинулся поближе, обнимая рукой и чувствуя чужое сердцебиение. — Ты только не злись и не хватайся сразу за меч, — заговорил напряжённо, в самом деле опасаясь, что гордый Гизборн за неподобающие вопросы может надрать ему зад — и, увы, вовсе не в том смысле, в котором так мечталось. Но вызнать кое-что нужно прямо сейчас, чтобы знать, чего ожидать. Робин втянул воздуха побольше. — Я почти уверен, но всё же спрошу: у тебя уже был мужчина или?.. — А то нет, — Гай криво усмехнулся. — Вот только до этого дня все под меня ложились, а не наоборот. — Ничего, это даже приятно, — уверил его Робин, сразу расслабившись. — Тебе должно понравиться. Правда, не сразу, — честно добавил он. Помолчал, бездумно теребя шнуровку на куртке. — Отдашься мне? — спросил нерешительно — он и впрямь не мог предугадать, что будет дальше. Вдруг Гай не согласится? Не страшно, конечно, можно и самому лечь, но ему так хотелось взять Гая, быть у него первым, подарить удовольствие... Эта мысль завладела всем его существом, поднимая изнутри горячую волну. — Да. Поначалу Робину показалось, что желанный ответ ему пригрезился. Но Гай поднялся на ноги и, слегка склонив голову, принялся разоблачаться. Не спеша, но и без особой волокиты. Взгляда он опять избегал, возможно, снова почувствовал неловкость, но Робин не стал ему ничего говорить, тоже поднимаясь и начиная как ни в чём не бывало распутывать подвязки на куртке. Справился довольно споро, бросил к ногам её и стянутую заодно через голову рубаху. Взялся за шнуровку на штанах и покосился на Гая. Тот стоял обнажённый по пояс и поглаживал длинными пальцами ремень, не спеша отстёгивать, словно задумался о чём-то. — Эй, — позвал его Робин. Шагнув вперёд, заключил в объятия и вовлёк в поцелуй — медленный, настойчивый, до головокружения сладкий. Гай ответил, прижимаясь к его груди вплотную, кожа к коже. В воздухе разливалась вечерняя прохлада, но Робину казалось, что в местах прикосновений всё жжёт и горит — так остро всё его существо реагировало на близость давно желанного человека. Отросшие чёрные волосы пахли дымом и костром, умопомрачительно было зарываться в них носом и жадно вдыхать горьковатый запах, чувствуя, как в паху наливается невыносимая тяжесть. — Га-ай, — выдохнул Робин — почти умоляюще, но терпеть становилось невозможно. Упал на колени, потянул Гая следом и повалил на спину, нависая сверху и принимаясь покрывать поцелуями лоб и резко очерченные скулы, спустился языком на шею и грудь, вылизывая кожу и приглушённо постанывая. Вскинул голову, оценивая, и едва не задохнулся. Возбуждённый Гай был так хорош, что поневоле перехватывало дыхание: растрёпанная шевелюра, капельки пота на лбу, мутные от желания глаза смотрят пристально, лишая воли и рассудка, подавляя все инстинкты самосохранения и заставляя забыть даже своё имя. — Срань Господня, — тихо всхлипнул Робин, утробно рыча и пытаясь содрать с него штаны. — Какой же ты... Свихнуться можно... — Ругаешься, как распоследний пьяный егерь, — Гай насмешливо усмехнулся, поддразнивая, но голос тоже отказывал, срывался, выдавая его с головой. — Где твоё воспитание, лорд Локсли? — Осталось в Локсли, — пробормотал тот, не вполне соображая, почему они, чёрт побери, до сих пор точат лясы, когда уже вовсю могли бы проводить время с куда большей пользой. — Зануда. И я уже не лорд, а обыкновенный разбойник, забыл? Мне теперь всё можно. — Он хитро подмигнул и, разделавшись наконец со шнуровкой, стащил с Гая штаны вместе с исподним. Охнул в восхищении, рассматривая теперь во всей красе отлично сложенную фигуру, сглотнул, увлажняя пересохшее горло, и накинулся, как безумный, с новыми поцелуями, одновременно пытаясь стянуть остатки одежды и с себя, чтобы никакая преграда больше не мешала тереться тело о тело, вжиматься с силой, гладить ладонью, ласкать пальцами и губами, и с упоением ловить в ответ хриплые стоны, полные нетерпеливого предвкушения. * * * Гай откинулся на спину, устремляя взгляд ввысь, в густые кроны окружающих со всех сторон деревьев. Робин возился рядом, звякая какой-то склянкой — не иначе как умыкнул у Джак одну из её мазей, чтобы использовать не по назначению. Надо же, заранее озаботился, запасливый какой. Немного покраснев, Гай нахмурился, силясь понять — думал ли Робин при этом именно о нём, Гае, или у него в привычках просто всегда таскать с собой всё нужное, чтобы быть готовым соблазнить любого заезжего рыцаря, какой первым попадёт под руку, когда доведётся случай пройтись по кабакам. На миг прожгло непрошеной ревностью — судя по тому, как порочно и раскованно вёл себя Робин, опыт у него имелся изрядный, и вдруг захотелось самолично придушить всех, кто даже просто дотрагивался до него. Не говоря уже о тех, с кем он научился всему этому. «Надеюсь, хотя бы не с королём Ричардом», — возникла в голове нелепая мысль. По напряжённому бедру невесомо прошлась горячая ладонь, отвлекая, уводя от глупых дум, потянула, побуждая отвести немного в сторону. Гай послушно отставил ногу, согнув в колене, раскрываясь перед Робином без малейшего стыда, и расслабился, выбросив из головы лишнее: с кем бы Робин раньше ни путался, здесь и сейчас — он с ним. И больше никуда не денется, уж Гай постарается. В этот момент восставшего члена вдруг осторожно коснулось что-то влажное. Тело протряхнуло от неведомых доселе, очень острых ощущений. Вскинув голову, Гай приподнялся на локте, изумлённо наблюдая, как Робин совершенно похабным движением втягивает его плоть в рот, и в шоке распахнул глаза: — Робин, ты что?.. — дальше говорить связно не вышло, и он подавился судорожным дыханием, как зачарованный следя за быстрыми движениями светловолосой макушки и сходя с ума от удовольствия — резкого, до боли, заставляющего стонать в голос, метаться и трястись, точно его заново скосило лихорадкой. Полностью погрузившись в новые ощущения, он отрешился от всего, даже не сразу сообразив, в какой момент в него проникли умелые пальцы. Не прекращая своего занятия, Робин по-особому двинул кистью, и Гай едва не закричал — стало и мучительно хорошо, но и совсем невмоготу. — Не тяни... — попросил он, обессиленно валясь опять на спину и вскинул бёдра, безмолвно требуя большего. — И не щади. — Не буду, — раздался распалённый шёпот у самого уха. Робин прихватил зубами его мочку, чуть куснул, будто оставляя метку, и слегка отстранился, сползая вниз. — Готов? — Да давай уже... — обречённо простонал тот — разум померк, самообладание отказывало, осталось только иссушающее желание — дать, взять, хоть что-нибудь, лишь бы не эта пытка. Приглушённо фыркнув, Робин жадно глотнул воздуха и, разведя ему колени ещё шире, устроился между его ног. Гай внутренне напрягся... Робин не приврал — тягучее, переплетённое с болью удовольствие пришло не сразу. Самым трудным было проникновение — медленное, неловкое и болезненное. В ушах грохотала кровь, Гай давно оставил попытки что-то уразуметь, доверился Робину полностью, отдаваясь, подчиняясь древнему как мир ритму, оттого сейчас всё ощущалось так странно и непривычно. И хорошо. Даже боль казалась гармоничной и не вызывала отторжения. Да и, что говорить, Гаю не впервой доводилось терпеть боль, поэтому он лишь сосредоточенно нахмурился, только так выражая своё отношение. К тому же, Робин был на удивление терпелив, не спешил, действуя аккуратно, почти бережно. Всё-таки щадил его, хоть он и не просил. Лица коснулись шершавые, искусанные губы, прошлись дорожкой беспорядочных поцелуев, накрыли рот, выдыхая тихий стон. — Элиф аир аб динич... — донеслась до уха какая-то невнятица. Робин замычал, вдавился в него особенно жёстко. — Элиф аир аб тизак... ксоммак... Ксоммак!..(4) — заладил снова, без конца повторяя, как мантру, одно и то же. Его затрясло. Чувствуя ответную дрожь, пробравшую до самого нутра, Гай с яростным рычанием подался навстречу движениям, ставшим теперь очень резкими, частыми, мощными, отчего его чуть не выламывало. Внизу скрутило тяжестью. — Р-робин, — он обхватил его локтем за шею, притянул к себе, впился зубами в плечо, крепко зажмуриваясь. Замер на миг... и стремительное облегчение едва не вышибло разум, затопив с головой. Двигаясь всё быстрее, Робин продолжал шипеть что-то сквозь зубы — кажется, злостно ругался, — но вот и он застыл. Накрепко вцепился в его колени, стиснул побелевшими пальцами, запрокинув голову и выгибаясь. После откатился в сторону, счастливо улыбаясь. — Святые угодники, я в раю, — отдышавшись, блаженно протянул он, подбираясь ближе и приобнимая Гая рукой. — Рай тебе не предначертан ни при каких обстоятельствах, — справедливо заметил тот, ухмыляясь. — Как, впрочем, и мне. — Едва заметно поморщившись, он поднялся на ноги, начиная неспешно одеваться. Робин последовал его примеру. — Да и ладно, — засмеялся он, явно нимало не огорчившись. — После Акры я на Небесное Царство так и так не рассчитывал. — Кстати, об Акре... — Гай обернулся через плечо. — Что это ты там бормотал такое по-арабски? Робин вдруг густо покраснел, опустив взгляд в землю, словно нашкодивший недолеток. Вопросительно выгнув брови, Гай уставился на диковинное зрелище, получая редкую возможность лицезреть их обычно несокрушимо нахальную легенду Англии в таком смущении. — Это того... просто ругань непотребная, — пробормотал тот наконец, кое-как совладав с собой. —  Дурная привычка с войны. Там, понимаешь... там без этого не... — и замолчал, мотнув головой, словно сбрасывая морок. — Не хочу об этом вспоминать, прости. Может, позже расскажу, — он с усилием выдавил бледное подобие прежней бесшабашной ухмылки. Едва заметно кивнув, Гай пожал плечами. — Пойдём в лагерь, — сменяя тему, предложил он, отыскивая свой меч и цепляя его к поясу. — А то твой суматошный оруженосец, хватившись тебя, чего доброго, ударится в панику и поднимет переполох на весь лес. — Мач может, — признал Робин и улыбнулся, шагая вперёд. — Ладно, идём. — Какие планы на завтра? — поинтересовался Гай, решив, что разведать обстановку и поговорить о делах насущных намного полезнее, чем молчать и предаваться сожалениям о происшедшем. Тем более, никаких сожалений и в помине не было. — Ну, вообще-то мы с ребятами собирались хорошенько пощипать шерифа и его казну, — весело поделился Робин. — А то в последнее время всё наперекосяк, недосуг было, — и украдкой покосился на Гая. Тот, не замечая, рассеянно кивнул, что-то обдумывая, и Робину очень не понравилось выражение мрачной решимости на его лице. Он знал, что оно означает. — Ты с нами не пойдёшь, — отрезал он категорично. — Ты ещё не оправился до конца, — и упрямо выставил челюсть, готовый спорить хоть до завтра, а то и связать Гизборна, если потребуется. Но тот лишь многозначительно усмехнулся. — Тогда я не смогу вам показать тайник в своих бывших покоях, куда спрятал все драгоценные побрякушки, когда ещё в прошлом месяце обнёс сокровищницу Вейзи, чтобы выманить его в лес, — деланно равнодушно заявил он. — И не строй ложных надежд, Робин, — Алан об этом тайнике не знает, только я. И да, — добавил невзначай, — ещё там было прилично золота и серебра, крестьянам твоим на всю осень и зиму хватит, ещё на весну останется... — Едва сдерживая смех, Гай с затаённым удовольствием пронаблюдал, как Робин возмущённо хватает ртом воздух, впервые в жизни не найдя достойных доводов. Не за меч же ему хвататься. — Ну и скотина ж ты, Гиз, — вздохнул тот скорбно, признавая поражение. Вскинул взгляд исподлобья. — Хорошо, ты идёшь, — буркнул он. — Но дай мне слово, поклянись, что не кинешься тотчас убивать шерифа, рискуя своей и нашими шеями. Ты обязан будешь во всём подчиняться мне. — Тебе подчиняются твои люди, а я и не подумаю, — спокойно возразил Гай. Робин нахмурился, замедляя шаг и останавливаясь. На лице проступило отчуждение пополам с обидой и разочарованием. — Я думал, ты теперь с нами, — холодным угрюмым тоном проговорил он. — Но если ты не хочешь... то что ж, не смею задерж... — Я с вами, — перебил его Гай и завёл глаза. — И с тобой, — добавил негромко. Слегка оттаяв, Робин озадаченно почесал затылок: — Тогда о чём ты... — Я о том, — снова прервал его тот, — что я хоть и с вами, и с тобой, но подчиняться тебе не смогу, — честно сказал он и развёл руками. — То есть... хотя бы не всякий раз, Робин. Давай находить компромисс. Робин снова медленно двинулся вперёд, на ходу обдумывая его слова. — Хорошо, — вздохнул наконец. — Вот тебе первый компромисс: ты, так и быть, идёшь с нами в замок, но при этом не пытаешься никого убить. В том числе и шерифа, будь он неладен. Гай сумрачно помолчал. — Я должен ему отомстить, — сказал упрямо. — За многое. Или ты считаешь возможным просто спустить ему всё и оставить как есть? — Мы отомстим, — твёрдо уверил тот. — Неужели ты не понимаешь, Гай? Смерть — это слишком лёгкая участь для Вейзи... — Впереди показался просвет знакомой поляны и послышались голоса, и Робин остановился, разворачиваясь к Гаю. Улыбнулся ему, подходя ближе. — Мы ещё наведём шороху, превратим его жизнь в ад, вот тогда и посмотрим, что он запоёт. Да он сам в преисподнюю захочет, вот только кто ж его отпустит, — он ухмыльнулся и нашарил ладонь Гая, сжимая. — Что думаешь? Это лучше, чем просто убить шерифа Ноттингемского? Гай добросовестно взвесил в уме все «за» и «против». Представил Вейзи с перекошенной гримасой, раз за разом вопящего от злости и собственного бессилия, и кровожадно улыбнулся, признавая в словах Робина несомненный резон. — Пожалуй, да, — кивнул он и крепко стиснул в ответ твёрдую руку. Кажется, всему Ноттингемширу предстоят весёлые дни. — Намного лучше. ____________________ (1) В Средние века полная юридическая ответственность наступала: у мальчиков по достижении 14 лет, у девочек — двенадцати. Но даже в таких случаях наказание зависело от социального статуса: простолюдины могли ответить по всей строгости закона, лорды и знать часто отделывались штрафами. (2) Вергельд (нем. Wergeld) — денежная компенсация за убийство свободного человека. Выплачивался родом убийцы семье убитого, постепенно вытеснив кровную месть. Устанавливался в зависимости от социального положения убитого, его пола и возраста. (3) Среди историков до сих пор ведутся споры относительно ориентации короля Ричарда Львиное Сердце. В записях, датируемых 1187 годом, указано, что в знак союза между Англией и Францией Ричард разделил на одну ночь ложе с королем Филиппом II. Многие склоняются, что это был лишь политический ход, однако подобное событие имело место быть. Крестовый поход предоставил больше доказательств: судя по всему, у него был один возлюбленный, молодой рыцарь Рейф де Климонт, спасшийся из мусульманского плена. Кроме того, Ричард признавал свои гомосексуальные связи во время церковных церемоний, где публично каялся в своих «грехах». Это был распространённый обычай в христианской вере в то время, и это не значит, что он стыдился своих поступков, скорее свидетельствует о том, что он не удосуживался их скрывать. (4) Сто х.ёв в твою религию... Сто х.ёв в твою задницу... твою мать... Твою мать!.. (арабск.) Автор не уверен, что данные ругательства уже использовали в те времена, но позволил себе закрыть на это глаза.