Сказки старого пианино

— Почему именно он? — грубый немецкий голос заставил Вадима распахнуть глаза. В комнате стоял полумрак. По стенам скакали тени, отбрасываемые огоньками зажжённых свечей. — Берну понравился, — усмехнулся кто-то. — О, очнулся, — какой-то мужчина с хриплым низким голосом коснулся сухими пальцами щеки Талькова. Тот дёрнул головой и попытался пошевелить руками, только в ту секунду и понимая, что его запястья крепко сжимают узы верёвок. — Что вам надо? — прошептал русский, щурясь и в полумраке видя бледные лица нацистов. Все они были облачены в серые кители, а глаза маниакально блестели. Вадим осознал, что он — мышь в лапах кошки. Кошек… Диких котов! И деваться ему, кажется, некуда. — Что ж, начнём. Читайте, — рявкнул один из немцев. Он встал возле стола, к которому был привязан Тальков. В его руках была глиняная миска. Опустив в неё два пальца, нордически-строгий немец подцепил густую алую субстанцию и коснулся прохладной кожи на груди русского. Улыбнулся, заметив, как тот дёрнулся. Бернхард облизнулся, наслаждаясь страхом, скачущим тенью по лицу Вадима. — Ох, прекрасен! — шепнул он по-немецки и снова обмакнул пальцы в крови. Обвёл один сосок Вадима, затем второй. Те тут же затвердели. Паника душила русского. Он не знал, что ему делать. В голове пульсировало лишь одно: «плен… плен». Вскоре Тальков ощутил, как острая игла воткнулась в предплечье. Всё поплыло перед глазами. Он слышал только странные молитвенные речи, сливающиеся воедино. Он был готов умереть, потому что страх отступил. Ему стало всё равно. А потом случилось ужасное: его ноги грубо согнули в коленях и нечто тёплое, влажное уткнулось в сжатый анус. Было дико больно. Но кричать не получалось, изо рта вырывались лишь хрипы. Огромный член толкался в дырку всё быстрее и жёстче, а Тальков лишь мотал головой, задыхаясь от боли. На глазах проступила влага. А ведь он не плакал с детства… Никогда… А тут такой стыд. Анус непроизвольно сжимался, кто-то крепко держал его бёдра до синяков и отчаянно трахал. Вокруг стояли немцы. Русский видел лишь их серые кители. Каждый сжимал в ладонях по черепу и громко выкрикивал что-то на латыни, наблюдая за половым актом. Тальков широко распахнул мутные глаза и с мольбой в них всмотрелся в лицо мучителя: тот крепко стиснул зубы, блестя глазами и увеличивая скорость толчков, стоя над прикованным русским. Судя по дрожанию губ и тяжёлому дыханию, он готов был кончить. Вадим содрогнулся и ощутив особенно болезненный, невыносимо болезненный толчок, погрузился во тьму, теряя сознание. Когда он пришёл в себя, то ощутил, как нечто прохладное и вязкое связывает кожу ануса и ягодиц. Растянутые мышцы болели и ныли. Застонав, Тальков поднял голову и ошалело осмотрелся. Комната была пуста, везде валялись черепа, кости, перья, свечи. Немцы всё бросили и ушли? Зачем он им понадобился? Что они с ним сделали? Вадим с трудом осмотрел себя: ноги были разведены в стороны, а из зада что-то стекало. Его поимели. Взяли, как берут женщин. От осознания этого русский содрогнулся, ладони его тут же похолодели. Сжав их в кулаки, он с силой дернул ими, пытаясь вложить в это действо весь свой гнев. Но, увы, ничего не получилось. — Не старайся, — прохрипел кто-то, медленно приближаясь. В полумраке свернул нож и в два движения Бернхард освободил пленника. Он исподлобья взирал на Талькова. Так, словно знал о нём нечто особенное. — Встань и вымойся. Живо! — приказал Фассбендер, приставляя лезвие ножа к кадыку на горле русского. Тот раздул ноздри и медленно, превозмогая боль в заде, встал на ноги. Шатаясь, поплёлся прочь из комнаты. Немец двинулся следом, властно сжав горячей ладонью левую ягодицу Вадима. — Ты такой узкий, чёрт бы тебя побрал. Интеллигент вшивый, — холодно рассмеялся Бернхард, отвешивая шлепок по ягодице. После толкнул русского к серой двери. — Там ванная. И без глупостей. Тальков, сглотнув и краснея от происходящего, скрылся в ванной комнате. На душе было тяжело. Он ещё с трудом понимал, что с ним произошло. Шок заполнил его изнутри. Руки дрожали.