Only True in Fairy Tales

Он лежит на бетонном полу и изучает темноту под закрытыми веками, пытаясь вспомнить, кто он такой. Боль и наркотики на пару удачно это скрывают, но память вернется, как и в прошлый раз, и до него. Сначала имя. У всех оно есть, так? И он человек, значит у него тоже есть имя. Каким бы оно ни было. За стенами камеры поднимается солнце, окрашивая темноту в розовые тона даже сквозь сомкнутые веки. Крошечное окошко больше похоже на трещину в шлакоблоке, которую решили экономии ради перекрыть решеткой вместо ремонта, но проникающего света достаточно, чтобы определить время суток и как долго он здесь лежит. Не то чтобы он куда-то спешил. Шум в коридоре проникает сквозь туман в голове. Он вслушивается в приближающиеся шаги, интерес просыпается, только когда кто-то начинает смеяться. Этого достаточно, чтобы быстро открыть глаза, потому что смех звучит неправильно. Хотя это абсолютно нормальный смех в иных обстоятельствах. В нынешней ситуации? Неправильный с заглавной буквой Н. Это не маниакальный смех, который мог бы сойти за рыдание и не нервное хихиканье, которое пытаются скрыть. Это полноценный смех человека, услышавшего наисмешнейшую в своей жизни шутку и ожидающего, что кто-нибудь захочет ее услышать. «Как тебя зовут?», он спрашивает себя снова, пытаясь сосредоточиться, но, когда снова раздается тот же смех, любопытство побеждает утомление и боль. Встать на ноги сравнимо с представлением, актеры и съемочная группа которого устроили забастовку. Перевернуться. Поместить руки под плечи. Оттолкнуться. Сильнее. Игнорировать боль. Одно колено. Второе. Снова оттолкнуться. Опереться на стену для равновесия. Стоя на коленях и тяжело привалившись к стене, он всерьез подумывает позволить гравитации вернуть его на пол. Стоит ли оно того? Его любопытство настаивает, что да, в то время как тело утверждает обратное. Любопытство уже приводило его к проблемам в прошлом, даже если он не ничего помнит, даже свое имя. «Подъем», шепчет он себе и поднимается на ноги. Стена отличный приятель и он пользуется этим вовсю, следуя по периметру камеры держась рукой за шлакоблоки, вместо того, чтобы пересечь напрямую. Не то, чтобы камера была велика в любом направлении, но он не жаждет приземлиться лицом в дверь. К тому времени, когда спотыкающиеся шаги приводят его к двери, голова почти перестала кружиться и он смог прижаться лицом к прутьям в оконце, не ударившись головой. Как раз вовремя, чтобы засвидетельствовать страннейшую процессию, виденную им с тех пор, как он здесь. По крайней мере, он так думает, хотя надо будет свериться, как только он вспомнит свое имя. Может, он видел что-то более странное. Без разницы, говорит он своим бессвязным мыслям. Придерживайся странного, а не страннейшего. Охранники ведут еще одного заключенного. Это, в общем-то, вряд ли можно считать странным, он видел, как приводят и уводят нескольких за то время, что он здесь. Новичок уже в такой же робе, что и все, и его руки скованы за спиной, ноги босые и связаны, так что он может лишь семенить как старик. Он красив, даже с подбитым глазом и разбитой губой, его тонкие усики не выглядят вполовину глупо, как должны бы, но это не самое интересное. Что делает его таким странным (страннее, наистраннее?) это ухмылка на лице и развязная походка. Кто позерствует в кандалах? Кто на это способен, да и захочет вообще? Этот парень, судя по всему. Он по-видимому навеселе, даже если его цепкий взгляд осматривает все вокруг. Этому нет иного объяснения, потому что никто в трезвом виде не повернется к охраннику слева отпустить шутку, только не здесь. Охранник, к кому обращена шутка, встревожен поведением психа, которого сопровождает, его взгляд мечется из стороны в сторону в поисках сочувствия из-за того, что заключенный не знает границ. Не знает границ. Фраза пульсирует в голове, словно значит что-то, словно она ключ к имени, которое он пытается вспомнить. Пьеса. Да. Съемочная площадка, актеры, сцена. Не работа… его хобби. Он плотнее вжимается лбом в прутья, глядя как новичка заводят в камеру напротив и запирают. Охранники уходят не скрывая облегчение. — Пс-с! — новичок улыбается, прижавшись лицом к прутьям в оконце двери камеры. — Рэндл П. МакМерфи.(1) А ты? И просто так все встает на свои места. — Каллен Резерфорд. Он изумленно-растерянно моргает, словно только проснулся, и кто-то резко включил свет. — Рад знакомству, — отвечает МакМерфи, что только усиливает дезориентацию Каллена. Это не коктейльная вечеринка. Каллен глубоко вдыхает и еще пара мыслей всплывает в голове. Рэндл П. МакМерфи? Непроизвольно вырывается смешок. — Берегись сестру Рэтчед (1), — отзывается Каллен и в ответ получает ухмылку, которая вероятно вне закона как минимум в пятнадцати штатах. Не то чтобы это имело значение, учитывая, что они могут не вернуться в штаты вовсе. — Псс, — МакМерфи, или кто он там, внимательно изучает его и Каллен понимает, что стискивает челюсти при мысли о том, что возможно застрял здесь на всю оставшуюся жизнь. — Нахуй их. Легко ему говорить. Он здесь всего пять минут. Каллен же здесь… — Какой сегодня день? — Не уверен. Я был без сознания какое-то время. Восьмое или девятое апреля. Больше трех недель. Не так уж долго, в общей схеме. Не семь месяцев, пока что. «Я не уверен, что смогу справиться с этим снова». Дрожь зарождается в ладонях, поднимаясь по рукам к груди. — Резерфорд! — МакМерфи больше не улыбается. Его глаза смотрят на Каллена, который ловит себя за попыткой понять, какого они цвета. Паршивый свет в коридоре не особо способствует, но лучше он будет думать о лице горячего парня, чем о том, сколько времени проведет здесь. — Что?.. С дальнего конца коридора один из охранников выкрикивает: — Никаких разговоров! Очень быстро и с ухмылкой МакМерфи произносит: — Представь их голыми. Словно этот глупый совет со школьных уроков по публичным дебатам может помочь против людей с оружием. «Я лучше представлю голым тебя», думает Каллен. Ухмылка МакМерфи становится еще шире, словно он прочитал эту мысль с лица Каллена и затем он исчезает из поля зрения. Каллен сползает по двери вниз, поворачиваясь так, чтобы сесть к ней спиной, и опирается лбом в колени, обхватив лодыжки руками. Три недели. Черт. По крайней мере, у него снова есть имя.