Долгая дорога домой

Жуткий ночной шторм только-только затих. О нём теперь напоминал лишь слабый дождь, холодный и неуютный, практически невидимый в предрассветный час; да густые, почти черные, как смоль, тучи, скрывающие свет угасающих звёзд. Огромная бригантина, словно морское чудовище, провидением вырванное из глубин океана, гордо рассекала волны, спустив паруса, обнажая фок-мачту (1). Всё ещё неспокойный океан резкими волнами вбивался в борта бригантины, стараясь утянуть её вниз, за собой, в непроглядную чёрную муть. Корабль же подминал их под себя, слегка накреняясь вперёд, и так же легко «отпускал», вновь возвращаясь в исходное положение. С десяток матросов, без рубашек, босые, с закатанными по колено штанами, бегали по палубе, стараясь как можно скорее избавить её от скопившейся воды. Порой один или двое из них выпрямлялись и, указывая на противоположную часть палубы, перебегали туда. Это помогало меньше уставать и быстрее избавляться от скопившейся воды. Бушприт (2) «Перитона», на котором теперь покоились дополнительные паруса, тяжёлые от впитавшейся в них влаги, рассекал предрассветный туман, вторгаясь в его неприветливую белизну. Вокруг было тихо, и только ветер спокойно насвистывал свою песню. Вперёдсмотрящий, изрядно уставший за ночь, внимательно оглядывал поверхность моря, готовый уловить малейшее её изменение. Он сидел по-турецки, для страховки перевязав себя канатом вокруг пояса, – в такую погоду на марсе (3) было особенно небезопасно, – и, щурясь на правый глаз, смотрел в подзорную трубу. Вдруг он весь напрягся и, перекинувшись через «воронье гнездо», закричал: - Капитан! Прямо по курсу дым! Шум мгновенно затих. Юнги и матросы, боцманы и канониры, штурман и с десяток плотников – все, кто в этот момент находился на верхней палубе, понимали, что в такой час дым не сулит ничем хорошим. Они разом обернулись в сторону капитанского мостика, к штурвалу, где, крепко обхватив рукоятки громадного судового колеса, стоял их капитан. Он передал штурвал высокому рыжеволосому мужчине, который всё это время находился рядом, и, сбежав с мостика, обогнул бизань и грот-мачты. Его волосы, не смотря на возраст всё ещё сохранившие русый оттенок, местами были стянуты в некое подобие косичек, больше подошедших бы варвару, нежели моряку. Льняная рубаха, когда-то белая, теперь напоминала кусок парусины, пропитанной потом и холодной морской водой, а просмолённые штаны, доходившие до самых лодыжек, облегали крепкие ноги сильного мужчины, привыкшего находиться на корабле в любую непогоду. Cам Мадс, словно зверь, вкушающий свободу, источал дикую грацию и неподавляемую силу истинного корсара. Капитан ступил на нос Перитона и, вглядываясь в размытую линию горизонта, громко произнёс: - Замедлить ход. Поднять прямые паруса, пойдём только на них. «Замедлить ход, - эхом повторил мичман, - Поднять прямые паруса». Экипаж вновь оживился, звуки натягиваемых брасов (4) и едва уловимый скрип бегущего такелажа (5) заглушали невысказанное беспокойство, зародившееся в рядах команды. Мадс знал о том, что последние два месяца выдались очень тяжёлыми, понимал, что команда устала, что, покидая нейтральные воды и приближаясь к Англии, они сильно рискуют, однако выбора не было – ни один порт не принял бы пиратское судно, туда дорога им была закрыта. А запас провизии медленно, но верно подходил к концу, и хоть его ещё с лихвой хватило бы на месяц, трюмы всё же пустели. Возможность укрыться, место, где все смогли бы немного отдохнуть и время для того, чтобы подготовить корабль к ещё одному долгому плаванию – вот всё, что им было нужно, всё, на что в их положении они не могли рассчитывать. Чёрный смог дымчатой пеной оседал в глотке, засорял лёгкие, въедаясь в кожу, обволакивая и поглощая все вокруг. По воде, вырываемые из удушающей мглы, плыли обломки досок, корабельных канатов, наполовину обгоревших парусов. «Кораблекрушение, – подумал Мадс, – отсюда и дым.» Обломков становилось всё больше, они проплывали мимо, гонимые сильным течением, тихо доживая свои последние минуты, прежде чем океан полностью поглотит их, похоронив в синеве своих глубин, утолив нестерпимый голод. Ни шороха, ни звука, ни крика птиц, только смиренное молчание необузданной стихии, уносящей за собой то, что некогда было кораблём. И среди всего этого мусора, среди сломанных пополам переборок, в нескончаемом потоке плывущих мимо балок, досок и мачт он увидел его. Перекинутый через большую деревянную бочку, без сознания, связанный по рукам, он чудом не касался носом солёной воды, раскачиваясь на волнах, словно маленькое судёнышко. Один, спасшийся, вырванный судьбой из ночного кошмара. - Капитан! – послышалось сверху. - Вижу, – отозвался он, - Крыса, Младший, вытащите его. Все разом перегнулись через фальшборт, наблюдая, как два матроса, наскоро обвязав себя прочными канатами, спрыгнули вниз. Спускать шлюпки было некогда, неожиданную находку просто унесло бы течением, поэтому действовать пришлось наскоро. Через секунду они оба вынырнули из холодной воды и погребли в сторону бочки. Младший, который теперь находился от неё на расстоянии вытянутой руки, схватился за выпирающий деревянный уторник и, подтащив бочку к себе, толкнул её в сторону Крысы. Тот, заключив её в цепкие объятия, в два гребка подплыл к кораблю. Он перекинул парня через себя и потянул за канат, давая понять, что теперь дело за командой. Крысу вытащили первым, и пока все помогали Младшему, он опустил обмякшее тело на палубу, перевернув его на спину. Все обступили спасённого, разглядывая и изучая его, словно вытащили из моря не обычного человека, а поймали в сети одну из тех русалок, про которых так часто складывали страшные легенды, в которых моряки, обманутые их красотой, шли прямиком на дно. Мадс обошёл парня, присел и изучающе взглянул в его лицо, бледное и почти безжизненное. На вид ему было не больше двадцати, а мокрые кудри, прилипшие к щекам, делали его совсем мальчишкой. Закрытые веки дрожали как при лихорадке, и руки, накрепко связанные в прямой узел, отекли и кровоточили. Окровавленная серая роба, почти полностью порванная в районе рукавов, говорила о том, что этот человек не принадлежал к числу экипажа затонувшего судна хотя бы потому, что кроме неё на нём не было ничего. Глубокие царапины и ссадины, исполосовавшие его лицо, набухли и цепью маленьких бугорков опускались к нетронутым щетиной подбородку и шее. Плечо спасённого юноши неестественно торчало, и было очевидно, что оно вывихнуто или, хуже того, сломано. - Англичанин, капитан, - задумчиво произнёс старший канонир. Казалось все, кто был на Перитоне в этот момент, сосредоточились на баке и разглядывали находку, чья судьба теперь полностью зависела от их капитана, грозно склонившегося над ней. Не отрывая взгляда от измождённого юношеского лица, Мадс обратился к перепуганному светловолосому парню, стоявшему дальше всех и крепко сжимающему свою бандану: - Лукас, зови Сюзанну, скажи, что дело срочное. Всем рассредоточиться, увеличить ход, курс норд-ост. И избавьте палубу от этой чёртовой воды наконец, – и подняв голову он добавил, – Hurtigere! (6) Не смея ослушаться приказа, все снова заняли свои места, и бригантина медленно начала набирать скорость. Спустя пару минут, вынырнув из теплоты трюма, на верхнюю палубу взбежала стройная женщина с перевязанными в хвост волосами и, быстро преодолев разделяемое их расстояние, подошла к капитану. Оценив ситуацию, она рукой предложила Мадсу отойти. Он кивнул и, поднявшись, позволил ей обследовать юношу, всё так же не отводя от него взгляда. Почему-то, хотя ситуация была вполне обыденной, хотя кораблекрушений во время шторма Мадс навидался с лихвой, сейчас ему было не по себе.