Разорви эти свойства граней миров

Грубое звяканье ключей слышат все соседи по площадке, так как «картонные» стены всегда услужливо сопутствуют этому. Три звонких и резких, четыре более глухих — и входная дверь распахивается, являя обитателям пустой квартиры тёмно-красную и достаточно растрёпанную макушку; потом порог переступает укутанное во все тридцать слоёв одежды тело и захлопывает с медленного разворота дверь ногой — громкий хлопок закладывает уши. Тело ворчит и зло сбрасывает со своих плеч тяжёлый красный рюкзак, наполненный сверху до низу различными конспектами, что также издали зубодробительный грохот. Резво стаскивает обувь с шарфом, бросая последний на верхнюю полку в шкафу-гардеробе, расстёгивает куртку и подхватывает под лямки своего «друга», что уже который год помогает носить непосильную ношу. По привычке смотрит в зеркало. — И цвет уже весь выцвел, вот же чёрт, — шипит парень, трогая свои еле красные волосы. — Пак Чимин, да ты, я погляжу, красавчик — синяки под глазами восхитительно тебе подходят, — привычка шутить над собой выработалась ещё в далёком прошлом, не говоря уже о разговорах с самим собой — снять стресс, не иначе. Устало выдыхает и подпинывает лежащий на полу рюкзак из коридора в гостиную, в сторону своего стола. Глаза безжалостно слипаются, и Чимин думает, как бы не заснуть по такой короткой дороге — пол кажется слишком мягким и пушистым, так и манит прилечь прямо здесь и сейчас, в этой уютной однокомнатной квартире, обставленной в светло-бежевых тонах. По пути Пак запинается о стоящий рядом, прямо возле двери, диван, и чуть не заваливается, теряя равновесие, но вовремя успевает схватиться за чёрное компьютерное кресло и отбросить тяжёлую сумку к столу. Вновь грохот. — Боже, я такими темпами подохну быстрее, чем проживу ещё одну секунду, — шипит Чим и садится на корточки, вынимая всю груду нужной макулатуры и вываливая её на стол. При взгляде на всё это добро его глаза автоматически сужаются, а грудь заполоняют противоречивые чувства того, что ты: — …заебался. Чёрт, сколько всякой херни надо сделать на завтра, я уже просто, блять, не могу. Понимаю, там, хотя бы семь чёртовых уроков в одиннадцатом классе, но, мать вашу, не девять! А потом английский, и всё, пиздец: сидишь в школе до шести часов вечера, затем в художественную студию. Пока доедешь после неё до дома — десять часов вечера. Делаешь уроки — два ночи; французский — четыре утра. Собираешь мозги воедино и доделываешь работы по живописи или композиции, и — оп! — пять утра и через час вставать. И вот думаешь, а зачем ложиться-то? А переодеваться зачем? Интересно, когда я в последний раз надевал домашнюю одежду? — ворчит в пустоту Пак, сложив руки на груди в замок. — Стесняюсь спросить: а дышать, дьявола за ногу, когда? Как же мне хочется взглянуть в глаза всем членам министерства образования, я просто не могу. Времени свободного нет, времени для сна — нет, что уж говорить про «отдохнуть»! — делает паузу, шумно выдыхая. — И опять я сам с собой говорю, это же пиздец. Уже второй год это делаю, ёб твою мать, что со мной? — выкапывает тесты по математическому централизованному тестированию и открывает, пролистывая несколько страниц. — Ладно, так. Пока ты осознаёшь, что с тобой что-то не так, значит, всё нормально. Психи отрицают свои заболевания, так что всё зашибись, займусь этой дьявольской тварью, — кивает чисто для себя на открытые задачи по геометрии и раскладывает вокруг себя канцелярию. — Всё равно никого здесь нет. Три часа проходят незаметно для сознания, но заметно для мозга, ибо тот кипит и посылает сигналы помощи и просьб на отдых. Но Чимин продолжает чертить, дробя грифель о плотную бумагу, пачкая всевозможные ластики, когда нужно стереть какую-то ненужную линию, а их достаточно много. Спать хочется настолько сильно, что Пак буквально касается кончиком носа поверхности длинного закруглённого к углу рабочего стола. Берёт недалеко лежащий циркуль и нечаянно толкает шариковую ручку, что начинает быстрое движение вниз с целью падения на пол. — Ну давай, падай, я всё равно не собираюсь тебя ловить, — советует он ручке, а та тут же, словно противореча словам Чимина, резко останавливается. И не катится дальше. — Ох ё, это что ещё за магия? — тянет Чимин и рассматривает со всех сторон, облокотившись на локтях. — Ну точно, под таким углом ты катиться должна, так чего остановилась-то? — и гипнотизирует предмет письма, вскоре плюя на это дело. — Ну и хрен с тобой, — берёт её в ладонь и забрасывает метким попаданием со слишком короткого расстояния в пенал. — Чудеса.

 — •●• —

Когда глаза с великим усердием разлипаются, а взгляд становится сфокусированным на настенных часах, Чимин резко подскакивает, ударяясь коленкой о тумбочку, и шипит в свой же адрес проклятия, потирая ушибленный сустав. — Так-с, три ночи. Надо поесть, — и внутренне смеётся, поднимаясь и еле разгибая затёкшую спину от несколько часового сна на грубой поверхности конспектов. Доходит до кухни, включая свет холодного тона, озаряющего и без того бледную кухню, измеряет в чайнике на вес объём находящейся в нём воды, а после, когда обнаруживает, что там ещё есть вода, ставит греться на плиту. Без слов (кажется, впервые) открывает холодильник и рыщет в поисках чего-нибудь пожевать. — Прекрасно, лишь йогурт. Худеем, — и разворачивается лицом к тумбочке, чтобы выдвинуть ящик со столовыми приборами и взять чайную ложку. Чего-то привычного не было по неоднозначным ощущениям Чимина, а потом тот вспоминает, чего, когда дверь холодильника с оглушающим грохотом захлопывается, роняя внутри у себя что-то тяжёлое. Пак вздрагивает всем своим существом, в прыжке разворачиваясь: — Я что, холодильник забыл закрыть? Тогда чего ты так грохаешь, боже, чуть коньки не отбросил. Хватит пугать. Можно отметить, что такие ситуации с очень давнего времени (года три назад, если брать во внимание то, что только тогда Чим начал осознавать все странности) начали проявляться с завидной регулярностью. Возможно, такое и раньше было, а возможно, что Чимин принимает обычные жизненные случаи за что-то странное, так как сам вечно привык всех подозревать. Но, в принципе, это абсолютно ничем не мешает, даже и лучше. А сейчас надо думать о другом: например, об учёбе. После упрёка к белому хранителю еды и по истечению нескольких минут, Чим засыпает в кружку заварку зелёного чая, заливая кипятком наполовину (ещё успевая съесть йогурт), и уходит обратно в комнату, так как знает, что такой чай заваривается минут десять, не меньше. Впереди ждёт перевод текста по французскому — и Пак очень рад тому, что выключился на несколько часов, так как теперь он более-менее работоспособен. Отодвигает несколько конспектов в сторону и достаёт действительно огромную папку, что еле умещается в руке, хмурится и раскладывает словари. Два абзаца как на зубок без подручных средств, и Чимин благодарен своей преподавательнице за то, что она настолько хорошо преподносит материал, потому как сейчас Пак, если встретит на улице франкоговорящего человека, без проблем сможет с ним завязать беседу, да ещё и поддерживать её. Пока задумавшийся Чим представляет таковую ситуацию и то, о чём они будут беседовать с этим человеком, на кухне что-то с оглушительным хлопком падает, да так, что рыжеволосый подскакивает на стуле, распуская все мысли кто в лес, кто по дрова. — Бля, мой чай, — вспоминает Чимин наравне с тем, что могло бы такого упасть. Он просто слишком уставший, чтобы бояться. Оглядывая кухню на наличие посторонних людей или взорвавшейся плиты с коротким замыканием проводов, Пак подходит к одиноко стоящей кружке и пробует на вкус, отмечая, что ещё не всё потеряно — пить холодные помои он не будет. Когда на часах пять утра, а глаза уже буквально сводит судорогами, становится не до шуток, но Чимин всё ещё сидит среди всей груды макулатуры, подперев голову согнутой рукой в локте. Понимает, конечно, что надо бы уже идти спать, но как только слишком медленно поднимает взгляд на часы, думает о том, что можно вообще, как обычно, не переодеваться и не ложиться. А зачем, в принципе, если через час вставать? Пак кладёт голову на руки и вздыхает, когда на него наваливается разрушившийся высокий небоскрёб из книг. Слава богу, они в мягком переплёте. Он фырчит и матерится, наводя ещё больший хаос, позже психуя и заваливаясь в кровать. Вспоминает кое-что, встаёт и подхватывает лежащий на комоде мобильник, ставя на зарядку прямо возле своего вечно расстеленного раскладного дивана, да так, что телефон оказывается лежачим на мягкой простыни. Невероятно удобно иметь розетку именно в таком месте. С щелчком выключателя комната погружается во тьму, давая нереальный отдых глазам. Чимин с удовольствием ложится под прохладное одеяло прямо с краю, поворачиваясь лицом к кажущейся пропасти под диваном из-за кромешной темноты от завешенных штор. Темнота, кажется, будто успокаивает и совсем не пугает — такая необходимая в конце тяжелых рабочих дней. В ней тебя никто не найдёт, никто не придерётся и не заставить делать ещё что-либо дополнительно. Она обволакивает своими прохладными объятьями и дарит успокоение. Вероятно так же, как и мертвецам. Чимин думает, что сейчас это как никогда подходит под ситуацию с ним: можно избавиться от занятости только смертью. Потому что жизнь очень сложный механизм. Чимин начинает утопать в невероятной мягкости постели, ведь ещё недавно даже грубый кафель учебного заведения казался слишком уютной пуховой периной. В квартире достаточно холодно, что леденило голые щиколотки Пака, так как было лень надевать носки, поэтому он полностью забрался под одеяло, высунув только голову «на мороз». Тьма уже почти заволокла в свои объятия, но неожиданная теплота на своей щеке заставила выйти на пару секунд из мира снов, отдавшись приятными мурашками по всему телу. Чим лениво приоткрыл один глаз, дабы вычислить источник этого ощущения, но, ничего не обнаружив, уже полностью погрузился в умиротворяющую темноту.

 — •●• —

На будильник установлена довольно плавная и размеренная мелодия, но всё равно с утра кажется, будто она криком выпи неистово режет по ушам, заставляя корчиться. Чимин вымученно выползает из тёплого укрытия, зажмурив глаза, чтобы свет не бил по только что проснувшемуся мозгу. Сидит на полу, думая очнуться после и так некрепкого сна, но он вновь и вновь протягивает свои нежные когтистые лапы, и Пак окунается в этот сладкий омут. Будильник вновь орёт — теперь Чимин уже подскакивает на месте от осознания того, что он провалился в послесонную дрёму и теперь опаздывает. Распахивает глаза и быстрым шагом проносится вперёд, но мир вокруг начинает плыть и кружиться, отчего Чимин кренится назад и теряет координацию в пространстве. Пытается схватиться за стену, но та далеко; кажется, ещё чуть-чуть — и он поцелуется с хрустом копчика с полом, но вновь такое знакомое ощущение тепла на лопатках, будто бы на воздушном облаке, кажется, ставит обратно на своё место, придерживая. Пак перебирает ногами вперёд, чтобы схватиться за спасительную стену, и ерошит волосы, пока глаза ловят фокус, а мозги собираются воедино. — Хорошо меня так качнуло, — выдыхает Чим всё ещё беспробудным голосом и опять вспоминает, почему он так быстро вскочил. — Твою мать. В рюкзак летят все бумаги и конспекты, все папки и остальные горы «нужного» беспорядка, что он навёл вчера ночью (или уже сегодняшней ночью?), подгоняемый временем. Чимин резко зашнуровывает ботинки на высокой подошве и влазит в любимую тёмно-синюю куртку, стараясь как можно быстрее, чтобы успеть на последний автобус перед перерывом и не вырвать молнию с потрохами. Набрасывает рюкзак на одно плечо и выходит из квартиры, громко захлопывая. Его молниеносно тянет назад, и он оборачивается, видя, как вторая лямка рюкзака зацепилась за ручку открытой нараспашку входной двери. — Вот ушёл бы я сейчас и вернулся в пустую квартиру, если бы рюкзак не задел ручку, — шипит с благодарностью Чимин, с громкими щелчками закрывая дверь на верхний и нижний замки.

 — •●• —

Холод в пустой квартире властвует ровно до часу ночи, гонимый даже по маленьким щёлкам в штукатурке, пока тишину не разрезают уже такие привычные для соседей щелчки поворота ключа в замке. Только на этот раз грубые и медленные. Из прохода льётся свет, включённый на лестничной клетке, и в первый заваливается Чимин, громко смеясь и раскачиваясь. Пиная дверь кулаком руки, да так, что затряслись стены, Чим сбрасывает куртку и рюкзак с плеч, оставаясь лишь в свободной белой рубашке, и прислоняется спиной к стене, скатываясь по ней. На данный момент его абсолютно не волнует, что все спят. В воздухе витает запах алкоголя, а Чимин заходится в смехе, сидя на полу и закрывая лицо руками. — Расслабился, называется! — в голосе слышна прикрытая смехом горечь. — Кошелёк со всеми деньгами спёрли, — выплёвывает и вновь разочарованно смеётся от таких подлянок судьбы. — Понимаешь, захотел отдохнуть в кои-то веки с одноклассниками, а кто-то спёр мой кошелёк. Взял и спёр, — делает паузу, затихает. — Взял. Спёр. Всё это время я не давал себе… не позволял себе… да, как там, вот. Не позволял себе отречься или отвлечься хоть чуть-чуть от учёбы, а как только захотел, потому что всё, ну всё, вот вообще, так и это. Грёбаная судьба, грёбаный закон подлости, чёрт. Чим встаёт и бредёт в комнату, включая лишь настольную лампу, на ходу пошатываясь. Останавливается, и лицо резко становится серьёзным. — Я охреневаю с тех людей, которые не прилагают никаких усилий к учёбе, а им все в жопу дуют. Один я как ненормальный. Да, есть ещё много других, кто такой же, как и я, но почему именно со мной всегда какая-то хрень? Что за чёрт?! Почему вечно я? Почему я паханая, мать её, лошадь, но им всё ещё мало?! — говорит, перескакивая через предложение, что смысл становится еле понятным. Уже рычит, когда подходит к столу и, матерясь, одним быстрым движением руки сбрасывает всё лежащее на пол. Кто-то стучит по батарее. — Пошли на хер! — кричит Пак и вновь сбрасывает всё, что попадается под разгневанную руку, только с другой части стола. — Зачем я вообще это делаю? — на пол летит кактус, но ожидаемого грохота не слышно. Не обращает внимание. — Зачем мне всё это?! Выучиться?! Заработать?! А на хер надо, блять?! А вот это зачем?! — замечает почти доделанные работы, что он планировал закончить и занести в художественную студию. — Столько сил убито! Столько нервов и времени! — но не согласиться, что он очень красиво рисует, не может. Всё-таки любое дело приносит долгожданные плоды и качество. Но не учёба. — Надоело это всё! Не могу уже, всё, я выдохся! Зачем вы мне?! Зачем я делаю это?! — угрожающе подрывается к работам и берёт несколько в руки, думая разодрать на мелкие-мелкие клочья. Кровь в голове буквально закипает как на раскалённой сковороде и брызжет будто шипящее масло во все стороны. Выпитый алкоголь ударяет в голову, подгоняя адреналин по сосудам к мозгу. Кажется, что кипит не только кровь. Только Чимин собирается злосчастно разорвать их на кусочки, как его руки будто грубо хватает и держит, не давая пошевелиться. Пак замирает, мгновенно расслабляя мышцы; ощущения прикосновений чужих ладоней плавно перемещаются на спину, а работы выпадают из рук. Чим замирает на месте, сбитый с толку и абсолютно шокированный, пока всё ещё чувствует будто горячие прикосновения на лопатках и яркое тепло по всему корпусу тела. Чимину абсолютно точно мерещится, что его обнимают, а он замер без мыслей, даже не думая шевелиться. Ухо обдаёт чем-то горячим, и Чим на автомате дёргается, после чего всё абсолютно пропадает: холод вновь властвует в квартире и потихоньку завладевает всем телом, проникая под выправившуюся из джинсов рубашку. Он стоит ещё минут пять в одном и том же положении, а потом ещё столько же, только опустив руки — алкоголь бурлит и не даёт мозгу нормально функционировать, здраво оценивать ситуацию с точки зрения нормального человека. А сейчас он не нормален. Сейчас он пьян. Значит, разберётся завтра. Наступившее воскресенье он абсолютно просыпает, каждую секунду и минуту находясь в беспробудном сне. Лишь открывает глаза в десять вечера и понимает, что за окном уже темно, а значит надо спать дальше. Просыпается, что очень странно, сам, лениво потягивается и трясёт головой. Весь помятый, опухший, но выспавшийся, от чего немного побаливает голова. Довольно ухмыляется, вставая, но не вовремя всплывшие воспоминания пригвождают к месту. Родная квартира резко становится неуютной. — Да бред, я перепил. Абсолютно точно, быть не может такого, — и поднимается с постели, подходя к столу и приводя в порядок всю ту анархию, что творится на полу. Замечает мирно стоящий на столе кактус и недоумевает, а затем переводит взгляд на примерное месторасположение его падения. Ничего. — Вроде я его вчера смахнул… Ну да ладно, до выхода три часа, надо собраться, чего абсолютно не хочется. Всё возвращается на круги своя.