миры не вечны (звёзды и галактики мимолётны)

Удар резок, будто гигантская волна, которая сначала едва заметна на горизонте, но через минуту уже накатывает на берег и хоронит все под темной водой; только в этот раз волна зарождается на суше и загоняет все живое в ловушку. Нет ни лихорадочных репортажей, ни снятых дрожащими руками видеозаписей — на это просто не остается времени. Новостные станции безлюдны и пусты. Большие города падают первыми. А потом поднимаются вновь, вербуют в пригородах новых людей и подбирают под себя всю страну. Тэхен слышит отдаленный гудок автомобиля, пронзительно звенящий в мирной тишине. Это становится единственным предупреждением. Чонгук оказывается в не том месте и не в то время. И не остается дольше, чем на секунду — просто разворачивается и убегает. Чимин приходит домой, где его ждут разбитые окна и запятнанные кровью ковры. Впрочем, спасшиеся есть всегда. Забегая вперед, пережить первую атаку можно было без особой ловкости; сложнее оказывается то, что приходит потом, что и засуха, и наводнение одновременно. Это человечность, покинувшая даже тех, кто по-прежнему оставался человеком, это драки за последние бутылки воды и банки супа в разрушенном продуктовом магазине, это соседи и далекие, но дружелюбные знакомые, которые с ярой решимостью в глазах направляют друг на друга ножи и пистолеты, уже окунутые в красный. Чимин бежит внутрь материка, потому что больше некуда идти. Где-то по пути он находит машину, в зажигании которой все еще торчат ключи. Через несколько миль вдоль по шоссе ему приходится оставить ее, потому что дорога заблокирована транспортом — разбитым или просто брошенным посреди улицы. На этом же шоссе он встречает еще одного парня, с глазами темными и дикими и в порванной одежде. Парень представляется как Чонгук — никаких фамилий, «какой от них толк» — и они продолжают идти дальше вместе. Чонгук мало говорит, не начинает беседу первым и с еще меньшей охотой отвечает на вопросы. Чимин спрашивает, знает ли он, что случилось с его семьей, друзьями, и Чонгук молчит, сжав губы в тонкую полоску. Большую часть времени выражение его лица остается мрачным — брови сведены вместе, челюсть сомкнута, а спит он с ножом в правой руке, даже когда очередь Чимина стоять на часах. Он не самый веселый компаньон, но и сейчас, думает Чимин, не самые веселые времена. Они грабят различные заведения по обочинам шоссе. Проходит всего несколько дней, прежде чем они вырабатывают рутину: днями просто идут вперед, по большей части пешком, а иногда, если повезет, находят машину и свободный отрезок дороги. По ночам разводят костер и пытаются приготовить то, что откопали в последнем придорожном кафе. Ни один из них не говорит о том, куда они держат путь. Они просто идут по дороге. Чимин задается вопросом, что будет, когда дорога закончится, но не озвучивает свои мысли. Стойкая и непоколебимая выдержка Чонгука дает трещину в горах. Дорога здесь петляет, а машин уже меньше. Последний раз, когда они видели кого-то — что-то — был три дня назад, и теперь пистолет Чонгука на одну пулю легче, но они не пострадали. Дорога поворачивает раз, потом еще один. И затем доносятся звуки — кашель, рвотные позывы. На асфальте след высохшей крови. Чимин едва успевает достать свой нож, прежде чем на них стремительно надвигается оно с конечностями, вывернутыми под тошнотворными углами. Чимин уже готов поднять руку и сделать бросок — он практиковался на деревьях у дороги уже много раз — но затем оно замирает. Их разделяет всего лишь несколько метров. Пистолет Чонгука поднят и направлен на него. Палец уже на курке. — Пожалуйста. — Больше похоже на звук, нежели на слово — хриплое, булькающее. Оно давится на последней букве. Глаза Чимина дергаются, перемещаются, фокусируются заново, и теперь оно не просто существо. Перед ними стоит маленькая девочка, покрытая грязью и измазанная в крови. На ее лице дорожки слез. Кожа, умытая слезами, пепельного цвета. — Пожалуйста, — говорит она снова, и Чимин чувствует, как его горло сжимается. Однако ее глаза окрашены в желтый, зрачки расширены, а пальцы дергаются в их направлении, будто она потеряла над ними контроль. Не вся кровь на ее теле ее собственная. Чимин примерзает к месту. Чонгук не шевелится тоже. Она не заговаривает снова, лишь открывает рот и издает ужасающий звук — наполовину рыдание, наполовину бульканье. Тишина становится натянутой, воздух уплотняется. — Чонгук, — начинает Чимин. Впрочем, ему не удается закончить, потому что в следующую секунду по телу девочки пробегает дрожь, и она срывается с места и бежит по направлению к ним, оскалив зубы и крича. Чонгук спускает курок, и звук от выстрела его пистолета далеко разносится по горам и еще долго отдается в них эхом. Девочка валится на землю. Ее пальцы продолжают дергаться. Чонгук опускает пистолет и просто неподвижно на нее смотрит. Чимин намеревается подойти к нему, может, пройти мимо него, потому что им нужно двигаться дальше, но замирает на полпути, когда Чонгук подает голос. — Она была… черт, Чимин. Она была всего лишь ребенком. Когда Чонгук поворачивается, Чимин впервые с их встречи видит его лицо таким открытым и беззащитным. Он выглядит несравненно юным. Чимин теряется. — Я только что выстрелил в гребаного ребенка. Совсем маленького, — хрипит Чонгук. Его голос становится выше, слишком громким в тишине гор и леса, окружающего их. — Она уже… Она уже не была маленькой девочкой, Чонгук, — почти шепотом произносит Чимин. Чонгук качает головой, но ничего не отвечает. Они идут дальше. Что-то в Чонгуке меняется, но Чимин не совсем может понять, что. В горах меньше забегаловок, и вскоре голод становится их постоянным спутником. Умыться тоже негде, и после нескольких дней спусков по крутым склонам и новых подъемов в гору по петляющим дорогам, которые, кажется, ведут только еще выше, Чимин чувствует себя грязным и вымотанным. Ночи пока еще теплые — пока. Это немного радует, однако дни становятся все жарче, а летний воздух душный и тяжелый. — Это не так круто, как показывают в фильмах, — на четвертый день говорит Чимин. Чонгук фыркает. Какое-то время он молчит, и проходят минуты, прежде чем он наконец отвечает. — Знаешь, — начинает он, отпинывая камешек с дороги, — мне всегда нравились фильмы про зомби. Все эти штуки про апокалипсис. Чимин поворачивается к нему. — И как, твое мнение изменилось? — с ухмылкой спрашивает он. Чонгук хмурится. — Я решил, что, черт побери, ненавижу их. Чонгук немного открывается только на следующем привале. Маленький магазинчик на обочине похож на оазис после многих недель в пустыне, и они срываются на бег, отбросив предосторожности в сторону. Прямо перед дверью Чонгук внезапно хватает Чимина за руку и заставляет его резко затормозить. Он тычет пальцем в стеклянные витрины. — Хозяин все еще внутри, — шепчет он. Долго думать не приходится. Чонгук открывает дверь, бежит вдоль прохода и стреляет. Он попадает в цель. Взяв пакеты с кассы, они нагружают их всем, что имеет большой срок годности. Чимин не кладет в одну сумку ничего кроме сладостей, и когда Чонгук поднимает бровь, он просто пожимает плечами. В уборных магазинчика нет душа, но им хватает и раковин. — Давай переночуем здесь, — предлагает Чонгук. Чимин думает о теле с простреленной головой, лежащем между стеллажами, о крови, разбрызганной вокруг, но ничего не говорит и просто кивает. Позже, когда они прячутся за прилавком, и тишина начинает казаться слишком тяжелой, Чимин подает голос. — Я хотел стать танцором, — произносит он, глядя не на Чонгука, а в окно. К его удивлению, Чонгук откликается. — Ты танцуешь? Чимин поворачивается и обнаруживает, что Чонгук уже смотрит на него. — Ага. В следующем году я собирался изучать современные танцы в Сеуле. В глазах Чонгука что-то появляется, но Чимин не может объяснить это словами. — Я хотел стать певцом, — тихо говорит Чонгук. Это первая личная вещь, которую он сказал Чимину помимо своего имени. Чимин долго думает о том, что на это ответить. Удивительно, но Чонгук по-прежнему не отворачивается, по-прежнему не затыкает его, как делал всегда, стоило Чимину заговорить о чем-нибудь кроме ночевки или душа. — Ты можешь петь и сейчас, — в конце концов произносит Чимин. Чонгук хмурится. Он выглядит юным, застрявшим между печалью и раздражением. — Ты тоже можешь танцевать и сейчас, — отвечает он. — Тяжело без музыки, — с легкой улыбкой говорит Чимин. Судя по всему, на этом их разговор закончен, потому что Чонгук лишь кивает и поворачивается на бок, отворачиваясь от Чимина и желая ему краткое «спокойной ночи». Чимин уверен, что младший уже заснул, когда тот вдруг говорит: — Я мог бы спеть для тебя. Тогда у тебя будет музыка, чтобы танцевать. Чимин не знает, что сказать, и не уверен, ждет ли Чонгук ответа вообще, поэтому просто неподвижно лежит, едва дышит и молчит. В маленьком городке, через несколько миль вдоль по шоссе, они встречают Ким Тэхена. По главной улице движется одинокая фигура, и Чонгук прижимает палец к губам, прежде чем поднять свой пистолет. Фигура оборачивается. Палец Чонгука на курке дрожит. — Что за хрень! — кричит незнакомец. Чонгук подпрыгивает и роняет пистолет. Тэхен не вписывается в зомби-апокалипсис. На его лице ослепляющая искренняя улыбка, но за ремнем спрятаны ножи и пистолет, и в этом кроется такое же противоречие, как и в нем самом. Он слишком много улыбается, слишком много говорит и слишком шумный. Поначалу он кажется немного легкомысленным. Однако его голос глубокий, а взгляд становится острее, стоит ему заметить движение вдалеке, пока ловкие пальцы уже хватаются за нож. Чимину он тут же начинает нравиться, и кажется, что его чарующим улыбкам и добрым глазам удается растопить и часть Чонгуковых ледяных стен тоже. Тэхен спрашивает их, куда они направляются, прямо сразу после встречи, и Чимин говорит ему правду — они не знают. Тэхен улыбается в ответ и произносит: «Я с вами». Это не вопрос, но на самом деле ему и не нужно было спрашивать. Три дня спустя Тэхен объявляет о своей бессмертной любви к Чимину, увидев мешок, полный сладостей. Чонгук начинает смеяться первым. Через две недели Чимин начинает обращать внимание на небольшие черты в своих двух друзьях. Друзья — вот кто они теперь, разжигающие костер, чтобы сесть вокруг него ночью и поговорить о том, кем они были раньше. Чимин подмечает мелкие детали: шрам на щеке Чонгука и то, как он чуть сморщивает нос, стоит ему засмеяться; родинку на носу Тэхена и перемены в тоне его голоса в зависимости от того, о чем они разговаривают. Чимин списывает это на слишком большое количество времени, проведенное с ними, и игнорирует тепло, разливающееся в его груди каждый раз, стоит ему увидеть кого-то из них улыбающимся и расслабленным. — С тех пор, как это началось, вы первые живые люди, которых я встретил, — как-то вечером говорит Тэхен. Чимин и Чонгук кивают; они тоже ни на кого больше не натыкались уже долгое время. — Как думаете, так сейчас по всему миру? — спрашивает Тэхен. Его глаза широко раскрыты, и языки костра отражаются в них. Чимин пожимает плечами. — Наверное. Может быть, остались какие-нибудь маленькие островки, куда это еще не пришло? Тэхен смеется, легко и тихо. — Мне нравится эта мысль, — произносит он. — Возможно, они даже не знают, что одни из последних людей на земле. Чонгук, счищавший грязь с ботинок, резко поднимает взгляд. — Вы правда думаете, что такое возможно? — Выражение его лица и голос нечитаемы. Тэхен улыбается ему. — Может быть? Хватит ходить с таким угрюмым видом, Чонгуки. Пока что естественный отбор не так уж и плох, верно? Чонгук пожимает плечами и бормочет что-то невразумительное, но Чимин успевает заметить легкую улыбку на его губах. Тэхен вызывается караулить первым, и Чимин ложится спать со странным чувством удовлетворения. Он счастлив — вот какое осознание приходит к нему несколько дней спустя. Пока они не натыкаются на мертвецов, пока разбивают лагерь вдали от городов и под покровом деревьев, и нет ничего кроме травы под ногами, неба над головой и Тэхена с Чонгуком поблизости, он может притворяться, что это всего лишь поход с друзьями. Притворяться, что дома его ждет жизнь, к которой можно вернуться. Притворяться, что у него по-прежнему есть дом. Когда он задвигает все мысли о своей прежней жизни на задний план и сосредотачивается на том, что происходит сейчас, он счастлив. Поначалу чувствуется вина, но со временем и она сходит на нет. Тэхен посылает ему квадратную улыбку, пока солнце отражается в его потускневших рыжих волосах, и Чимин не будет думать дважды, чтобы улыбнуться в ответ. Голос Чонгука теряет свой резкий подтон, слова становятся мягкими, а звуки немного смешиваются, и Чимину кажется, что у него в груди поднимается солнце. По ночам они сидят и разговаривают, делясь едой и историями. Рядом с Тэхеном сложно перестать шутить. Чимин больше не вслушивается в шум за деревьями позади и сосредотачивает свое внимание только на глубоком тембре Тэхенова голоса и диалекте Чонгука, который напоминает о доме. Иногда их беседы становятся серьезными. Это неизбежно. — Что если нам больше некуда будет идти? Этот вопрос задает Чонгук. Чимин смотрит на него и видит, как он кусает свою нижнюю губу. — Мир велик, — говорит Тэхен, однако его беззаботность не так убедительна, как прежде. — Но он больше не принадлежит нам, — произносит Чонгук. — Тогда мы сделаем его своим, — заявляет Тэхен. Он ободряюще улыбается Чонгуку, и тот, к удивлению Чимина, поднимает глаза и улыбается в ответ. Взгляд Чимина перебегает с одного на другого, и он думает, что ему вполне по силам принять вызов и добиться в этом мире нового места для них всех.