Лучшая половина

— Повтори, — но он будто не расслышал. — Нет, так не пойдет, — сжал пальцами упрямый подбородок, разворачивая на себя запрокинутое лицо. Кай шипит от боли. — Смотри в глаза и повторяй: я буду послушным. — Я буду… — его ноги на моей пояснице сцепились плотнее. — Буду послушным… Если так хочешь, — уголки губ поползли вверх. «Сука». И запрокидывая назад голову, он снова потерянно прикрывает глаза. Моя сука. Моими же руками созданная. Мне и спасибо. — Сильнее, прошу… С удовольствием — глубоким, слитным рывком в растянутое мною и под меня. Его резкий выдох, почти стон — током по коже, тело под напряжением, а Кай лишь выше задирает колени. — Потом не жалуйся, — но, я готов поклясться, он уже меня не слышит. Ворвись в комнату полностью укомплектованный штурмовой отряд — он бы не понял, что происходит, просто продолжил бы трахаться со мной, жестко подмахивая и выстанывая нечто нечеловеческое. Нежно-голубые веки мелко подрагивают, за черными ресницами творится его личная, полная эмоций и страсти история. Я не в ней, он сейчас принадлежал только себе, пусть и физически я внутри, заставляю содрогаться под собой его тело, но я вне его разума. Это ревность, как всегда, бешеная и иррациональная. — Да, да… — переплетая наши пальцы, он прижимается теснее и, целуя, шепчет: — Я буду самым послушным, самым… Для тебя, Кристофер, — так меня замыкает только с ним. Хрипло дыша, Кай подстраивается под новый темп. Лицо блестит, и полыхают скулы, живот поджат, тело струной, и вокруг члена давящая пульсация. Других вариантов быть не может — он уже близко, и, пачкая нас обоих, Кай кончает. Он любил кончать с членом внутри, будь то горло или зад. И я стараюсь двигаться медленнее, входить глубже и задерживаться дольше, чтобы дать ему в полной мере прожить свой кайф. В тесном плетении, что мы составляем, понять где он, а где я теперь сложно. От стонов Кая, от его вскриков прошивает током, и желание вплавиться в разгоряченное, податливое тело становится навязчивым. Кусая свои и без того воспаленные губы, сознательно все плотнее сжимает меня внутри. — Кончай в меня, — и лишь его острый, маниакальный взгляд удерживает меня в сознании. И я понимаю — все это время мы были вместе… Вместе — и ничего иного быть не могло, я с ним, в нем, одним целым сейчас, как и каждую прожитую минуту до. Прочувствовав мою одержимость, он смотрит открыто и доверчиво, смотрит, и глаза его блестят понимающе и пошло. Глаза, губы, дыхание. Да — он замкнут на мне так же, как и я на нем. — Крис, — снова горячим шепотом в губы. И, как поехавший окончательно, всхлипывая, начинает целовать. Только не так, как раньше — уступая, прося взять его, сейчас он пытается доминировать хотя бы в этом поцелуе. Я, подыгрывая, позволяю. Я знаю, он любит именно так — сверху, глаза в глаза, и потом долго еще не отпуская. Любит физическое проявление моей любви и свое состояние после того, как эту любовь я на нем испытаю. Так вера в меня крепнет в нем раз от раза. Он спит рядом. И даже во сне держит мою руку. Я без него не проживу и дня. Сегодня шесть лет. *** Уже шесть лет, которые одним днем пронеслись, а я ревную, я все так же его ревную к себе, к нему, к нашему окружению. Даже к морю, дождю и теннису — ко всему, что он любит. Мы не предохранялись никогда, и в самый первый раз он позволил мне без защиты. Хотя сам, в свои двадцать один был девственником с вполне конкретной точки зрения. С девушками опыт был, но вот с мужчинами до меня ему экспериментировать не приходилось. О безопасности он не беспокоился, в наш первый раз он вообще ни о чем не думал. Я полагал, что первобытный страх, охвативший его тогда, заблокировал все инстинкты, в том числе и самосохранения. Но уже значительно позже я понял, что его доверие ко мне изначально носило алогичный и иррациональный характер. Такое абсолютное доверие ходит об руку с глубокой привязанностью, и почему-то именно по отношению ко мне эти чувства в нем проявились. В девятнадцать лет он пришел стажером в мою компанию. Я его босс до сих пор. Никаких поблажек, что касается бизнеса. Но большую часть нашей жизни он — моя половина. Моя асимметричная, всё ещё надменная и противоречивая часть. Я понял, что попал, стоило только его увидеть, но насколько сильно — еще долго не осознавал. Понял, что не позволю ему уйти. А если изъявит желание уволиться, я даже на грязные методы типа манипуляции или шантажа пойду, чтобы передумал. Вот поистине открытие — обнаруживать в себе подобную одержимость после одного развода и двух неудачных романов. Сразу почувствовал потенциал, который нуждается в направлении, сильной руке. Каю не хватало наставника, учителя, ведущего в работе, по жизни… в любви. Он стоял в моей приемной, сжимая в руках папку с едва начатым дипломом и листком с характеристикой, на нем был серый костюм старомодного кроя, а взгляд преисполнен желанием бурной деятельности. Он восхитил меня. «Ну вот и всё», — неоном высветилось в голове. Кого-то там наверху стала напрягать моя стабильная, размеренная и устоявшаяся к тридцати шести жизнь. Правильно — почему бы не прислать стажера? «Кажется, Кристофер Нейлс, вам пора взбодриться». До этого, конечно, студенты у нас были, но вот такой, с отчетливо ощутимой аурой неминуемой беды — впервые. Кай был привлекателен в свои девятнадцать, но его красота не ослепляла так, как сейчас. Её можно было назвать неуловимой, легкой, как запах озона перед грозой. В целом правильные черты сочетались, но по-отдельности рассматривать его глаза и губы не имело смысла, они не поражали своей глубиной, цветом или формой, это потом уже я начал смотреть на него иначе, но сначала его красота не впечатлила меня. Куда большее значение в его образе играла энергетика. Пульсирующее ожидание исполнения задуманного так и вибрировало в нем. Он верил в себя и свои силы даже слишком, чтобы это не осталось незамеченным мною. А имя холодное как лед — Кай. Маленькая льдинка в моем стакане джина, нет, она не растаяла — алмазы не боятся воды, им не страшно даже время. Золотая горсть противоречий. Он вырос в интернате. Родители у него были, но только они не смогли совместить воспитание ребенка и свою занятость. Поэтому переложили ответственность на специализированное учреждение. Хотя надо отдать им должное — обеспечить Кая отличным образованием и приличной суммой на счете, которой он смог распоряжаться после наступления совершеннолетия, они все же не забыли. Но легко догадаться, чего именно он оказался лишен. Боль от осознания своей ненужности людям, чья любовь предполагается как абсолютная, не способна перекрыть ни одна сумма, сколько бы нулей она в себе ни содержала. Именно в интернат для «золотых, но надоевших» он и попал в семь лет. Там же и нахватался всех тех неприличных словечек, которые намного позже и в менее официальной обстановке я слышал из его рта, там же Кай усвоил и первые уроки манипуляции, а еще научился притворяться, мстить и ненавидеть. Но в бизнесе он всегда сохранял лицо — интеллигентная, строгая и бесчувственная маска. Одним словом, под личиной многообещающего начинающего финансового менеджера скрывался недоверчивый, коварный и отчаянный мальчишка, который поставил себе однажды слишком высокую планку. Я долго не мог в нем разобраться, можно сказать, я до сих пор не оставил это занятие. Недопонимание, отсутствие точек соприкосновения, его зажатость и скрытность стали неприступным барьером на моем к нему пути. Будто два человека жило в нем, одного из которых от всех, в том числе и от меня, он упорно прятал. Я натыкался на «второго» Кая крайне редко, такие встречи происходили, когда «первый» был слегка не в себе, чем-то расстроен или озабочен. Больше всего его выводили замечания в работе или проваленные зачеты, как и вопросы о прошлом. Он становился импульсивным, резким, и иногда даже я нарывался на его несдержанность, но стоило в такие моменты ему напороться на лед в моем взгляде, Кай, приходя в себя, снова надевал маску высокого профессионализма. Он никогда, никогда не оттаивал по-настоящему. Меня злило его притворство, отстраненность и те иллюзии о себе, которые он умело создавал. Мне нужен был тот — настоящий, эмоциональный и острый на язык парень, но Кай предпочитал надолго его скрыть, он берег его от крутых поворотов реальности, он его защищал. А наши девочки… Наши девочки слишком быстро потеряли свои и без того не слишком светлые головы. Иными словами, он произвел неизгладимое впечатление на женский состав коллектива своей готовностью быть полезным всегда и во всем. Как только я заметил, что прекрасный пол обхаживает Кая, на первой же после прозрения планерке дал понять, что стажер находится под моим неусыпным бдением и любые неуставные отношения с ним повлекут незамедлительное увольнение провокатора. Пояснять больше ничего не стал, напомнил лишь, что компания у нас серьезная и вакантные места долго не пустуют. Каю польстило тогда моё такое официальное заступничество. Он вложил в этот эпизод смысл больший, чем я мог себе на тот момент позволить. Но ревность мою и пристальное наблюдение Кай трактовал правильно. По иронии судьбы мысли о растлении отказывались покидать мою голову еще долго. Первое время Кай доводил меня до вздрюченного состояния одним своим присутствием в общем пространстве. Приходилось все время открывать окна и представлять что-то противное, вроде выброшенного на берег осьминога, чтобы обмануть возбуждение. Со временем я научился себя контролировать лучше и, как идиот, принялся разрабатывать тактику по соблазнению. Но все расставленные ловушки он обходил, повинуясь своей природной осторожности — игнорировал корпоративы, темы о прошлом и увлечения тоже шли мимо. Я не понимал, в общении с остальными или только со мной он сторонится всего, что попадает в категорию «личное». И, как итог, наступило отчаяние. «Все импульсы, знаки, притяжение с его стороны — иллюзия», — решил внутренний голос. Восприятие, искаженное моими чувствами, приняло желаемое за действительное. Роботом, наделенным управленческими функциями с подгруженной терминологией и понятийным аппаратом — вот кем я чувствовал себя в его присутствии. Я перестал искать подход, но и отказаться от Кая полностью не мог. Так прошло два года.