Лучшая половина

Он вошел в квартиру, оставил куртку в прихожей и начал стягивать кеды. — Можешь не разуваться, — напомнил я. — Ноги замерзли, так лучше, — этот его спокойный, меланхоличный тон действовал на меня угнетающе. Я уже параноидально боялся, что Кай в любой момент может впасть в состояние «неземного эльфа» и передумает со мной разговаривать на жизненно важную тему. Я еще слишком плохо его знал, чтобы разбираться в его настроении. Он прошел в гостиную и осматривал квартиру так, будто что-то искал. — Выпить хочешь? — Нет. — Выпей. — Только хуже станет. Мне надоело, я подошел сзади и обнял его, фиксируя на месте: — Скажи, во что мы играем? Чего ты хочешь? — Я пытаюсь понять, как далеко готов с тобой зайти. — То есть, ты меня еще и тестируешь?! — я отпрянул. Отошел к бару и налил себе бурбон. — Ты простил меня? — За месть, которую не заслужил? Которой ты отблагодарил за всё то, что я сделал для тебя? — За то, что не сделал, — выдохнул едва-едва, посмотрел на меня взглядом острым, как лезвие, но подходить не стал, вместо этого отошел еще дальше и замер у окна. От вида Кая, от признания его вымученного несло такой горечью, что… Я сделал еще один обжигающий глоток. — В компании трудно найти человека, кто бы не знал, что Кайлер Уайт особенный для босса. — Я не про профессиональное сейчас, не про работу вообще. Ты ничего никогда не просил, и тебе хотелось отдать всё. И я ждал, что ты возьмешь. Но кто я такой, чтобы претендовать на тебя, и что я могу знать о твоей личной жизни? Вечно таскающийся за боссом стажер, не более, — он усмехнулся, мне стало еще хуже. — Но потом, когда ты стал нового стажера за собой везде таскать… В твоем отношении к нему было то, чего не было у нас, плюс непринужденность, — Кай замолчал, плечом прислонился к стене, снова слепо зависая в пространстве. — Бред. Не мог ты ничего видеть, потому что не было ничего у меня к нему, и «непринужденность» как раз по той же причине. — В любом случае я никогда не умел конкурировать честно, и здесь не получилось. Я… облажался по полной. Отчаяние — не оправдание, но… Я больше не могу так, Кристофер. Я подошел слишком близко. Несмотря на свои собственные слова, Кай стоял, не реагируя на мое вторжение в личное пространство, а мне нужны были его глаза, нужно было видеть его лицо, чтобы поверить. Но он не смотрел и не реагировал, просто слушал, пока я хрипло проговаривал, заставляя себя дышать и не сорваться: — Ты видел то, что боялся увидеть. Если бы ты знал, что я чувствовал… Так мало кем дорожат, Кай. Речи о конкуренции не было и не могло быть. — Почему тогда?.. — Потому что ты провел черту и оставил меня по ту сторону. Я уважал твою позицию. Он ощутимо вздрогнул. — Я не знал… — Я — тем более. — Получается, всё это время?.. — Сердце его тяжело билось под футболкой с насмехающимся надо мной Дональдом Даком. — Я сам все портил все это время… — он повторился, и затем звонкая тишина резонансом повисла в комнате. Сломленный Кай, почти что голый. — Если бы ты знал, как я хотел тебя, но не решался даже прикоснуться, иначе ты бы сразу всё понял. Я не мог потерять то, что у нас уже было, в угоду какой-то опрометчивой жадности, — я впервые ощутил его психологическую уязвимость, он больше не защищался, не осталось никаких барьеров, рвов и копий, он слушал разящие признания, понимая, наконец, всю тяжесть последствий своего молчания. В момент наслаждения от раскрытия сжигающей меня все это время тайны, он прижался губами к моему плечу. Стало трудно дышать. Нерешительным прикосновением своих губ, казалось, он прожег рубашку, оставляя след на коже. Что стало бы со мной в тот момент, поцелуй он меня по-настоящему? Уверенность, отступая, лукаво ухмылялась. Зародившись где-то в плече, обожженном губами, через сердце к низу живота прорастало едва контролируемое стремление взять его. Я обнял, слегка прижимая к себе, чувствуя, как осторожно он обнимает в ответ. Желание причинить ему любого вида боль, бурлившее до этого в венах, начало угасать. — Важнее то, что сейчас, — не веря себе, зашептал я. — Важно, что сейчас ты мне все-таки рассказал. Я почувствовал, как раздеваю его простыми словами, своим пониманием. Притягивала его откровенность и то, что он все еще продолжал меня выбирать. Ближе мы еще никогда не были. Я хотел этого давно, предчувствовал и никогда не мог понять, хочет ли он того же. Но сейчас все изменилось. Затянувшееся на годы сближение обострило все углы между нами, а меня почти свело с ума. —  Лучше никак, чем быть ненужным тебе, Кристофер, — прошептал, уже прикусывая моё плечо. Я не верил ни единому слову, мой скептицизм в отношении его чувств вытравил весь здравый смысл. Поэтому я взял в ладони его лицо и начал всматриваться в него как в бездну, забыв о том, что она может поглотить в ответ. — Так нельзя, Кай. — Почему? — на узком лице глаза темные и мутные — море в шторм, не иначе. Короткие прямые ресницы. Темные геометричные брови в тон волосам. Немного с горбинкой когда-то сломанная спинка носа, аккуратные, будто прорисованные, узкие ноздри. — Ты рискуешь. Серьезно. — Я не понимаю, — рот со вздернутыми вверх уголками, нижняя губа немного полнее верхней, мягкая на касание. — Став моим, обратно не отыграешь. Тебя я не отпущу. Но пока ещё можно уйти. — Я давно уже твой. И вопрос в другом: возьмешь ли? — родинки черными точками в созвездия, едва заметные на коже, но я давно знаю об их наличии. Пацанский, выраженный подбородок. — А если нет, что тогда? Он не отвел взгляд, продолжая втягивать в гипнотическое море, лишь ресницы едва заметно дрогнули. — Если я тебе не нужен, я уйду, — пожал плечами. — Не знаю еще куда, но куда-то очень далеко, чтобы не доставать тебя, чтобы даже не было соблазна… — Охуенное решение … —  себя не слыша, потому что уже невыносимо больно думать о его такой непривычной открытости. Прижал сильнее, больше рефлекторно — хотелось вытащить его из всех возможных проекций, в которых меня с ним не было. — Только кто тебя отпустит? Он привстал, дотянулся до моих губ и, зажмуриваясь, будто собравшись с духом, начал меня целовать голодными, злыми полупоцелуями-полуукусами, почти не дыша и не двигаясь. Единственное, о чем мог думать, так это о его языке у себя во рту и как касаюсь его своим, как изучаю и не могу прекратить. Это поражение мозга — я не человек отныне, просто бедное тупое животное с одним единственным инстинктом. Пальцами зарываясь в волосы, я целовал уже сам: нос, ресницы, губы. Настойчиво, даже грубо углубляя поцелуй, забирая его дыхание, изучая на ощупь его твердое мальчишеское тело: шею, ключицы, проступающие позвонки на напряженной спине. Он потянул полы рубашки из моих брюк. — Ты сделаешь это?.. — Кай шептал, заполошно дыша, пока я дрожащими пальцами уже искал молнию на его джинсах. — Мы это сделаем, — развернул лицом к стене, вышло грубо, но я наконец-то смог стянуть с него эти чертовы узкие джинсы. Правда совсем чуть-чуть, настолько мало, что даже просунуть руку и по-человечески изучить его так, как всегда мечтал, не получалось. Я матерился и рычал, рычал и матерился. Пытаясь еще хоть немного пробраться к нему, к его коже, в него. Плыло и полыхало красным перед глазами. А он, вместо того, чтобы мне помочь, все не унимался: — Ты простил меня? Простил за то, что я сделал? — я позже понял, что этими вопросами он пытался обмануть свой страх, отвлечься от мысли о том, что именно сейчас произойдет. И я тоже велся на эти обманки, окончательно упуская из виду, что у Кая это скорее всего происходит впервые. — Бога ради, Кай... Ничего больше не имеет значения, все, что было до этого ровно момента — не существует. Ты согласился стать моим, понимаешь? И ничего больше не важно, — мой голос звучал сорвано даже для меня, сорвано и пошло. — Прошу тебя… помоги мне… Он понял, наконец, почему я так больно впиваюсь в него, мну и царапаю, не переходя к делу. Я видел, как дрожали его пальцы, когда бегло огладив свои бедра, он сжал пояс джинсов под туго сдавленными ягодицами и потянул его вниз. Да, до самых колен, слегка наклоняясь вперед и открывая мне себя, так… ошибочно доверчиво, не колеблясь. В груди закололо, завыло животное. Я любил его, я так давно уже его любил. Меня безбожно замкнуло на растрепавшихся темных волосах, остром позвонке над растянутым вырезом, квадратных плечах и послушно отставленных ягодицах, едва прикрытых футболкой — этой, блядь, белой, с вылинявшей на спине улыбающейся желтой уткой без штанов, но в цилиндре и смокинге. Я наступил на его джинсы, сдирая их ниже. Длинные, бледные ноги с жесткими волосками на бедрах, которые я гладил и тер, как сумасшедший, гладил и тер и шептал что-то о том, что он за все ответит, за все передо мной сейчас расплатится, за каждую минуту, которую я провел без него, в этих ебаных сомнениях. Колено вставил между его, пытаясь развести шире, и, стреноженный, он споткнулся. Матерясь, я присел и, стянув до щиколоток скомканные вместе с бельем джинсы, заставил, наконец, полностью выпутаться из них. Но подниматься не спешил. Захотелось рассмотреть его ближе, попробовать. Я целовал его бедра, и по мере того, как губы скользили выше, Кай переставал делать вдохи. Мне нравилась дрожь в его теле, которая становилась в разы сильнее, стоило провести языком по ягодице, прихватить зубами прохладную кожу. Но не стал убивать его и так расшатанные нервы. Решив, что до римминга мы еще дойдем, провел ладонями по внутренней стороне его ног, принуждая расставить их шире и, целуя напоследок в поясницу, встал. Освобожденный, он сделал полшага назад и слишком благодарно, чтобы этого не заметить, прижался ко мне всей длиной своих ладных ног и узкой, круглой задницей. Приподнялся на цыпочки и, прогнувшись немного, прижался щекой к прохладной стене. Головокружение от его открытой позы, прикосновения, предательски мягкие и нежные, его рук к моим рукам. Он позволял изучать своё тело. Как давно я мечтал о таком Кае в моих объятиях, и пришлось буквально через ад пройти, от него отказавшись. Перегруженный мыслями и эмоциями мозг начинал дымиться от противоречий. Меня кидало из крайности в крайность, от воспоминаний к воспоминаниям, но во всех файлах, записанных на мой жесткий, четким следом лишь одно — ни на минуту я не переставал его любить. Помню, как навалился сверху, как прижал собой к стене и почувствовал его смятение, на мгновение теряя ощущение подставленных под меня ягодиц. Ухватившись крепче за бедра, подтянул обратно, слишком быстро и резко. Он прогнулся снова, но уже будто сомневаясь в своем желании. Не колеблясь, я скользнул вниз, и руку обожгло от соприкосновения, когда сжал в ладони его просыпающийся член. — Не сомневайся, — сжал увереннее, передернул — небольшой, крепкий и уже слегка влажный. Поплыл снова от его тепла, от открытости, от разомкнувшихся горячих губ, взгляда без фокуса и ругани, едва слышной, больше про себя, чем вслух. Его тоже уносило, он в меня впивался до боли. — Дыши, не падай, — то ли ему, то ли себе. — Дыши, давай, — а рука ниже… Бедра худые, твердые и такие гладкие по внутренней стороне. Претворять фантазии в реальность — вот что было самым странным и выносящим в аут. — Как же долго я хотел тебя изучать так… — и кажется, что падаю в пустоту, кружит. Я удерживал его под низ живота, то поглаживал напряженные мышцы, то возвращался к члену. От этой игры его шатало, а я все искал глазами что-то, что могло бы сойти за смазку. На столике у дивана тюбик, я даже не мог вспомнить, что это. Подхватил. Повертел в пальцах. «Лосьон для тела». — Открути крышку, — просил, снова не слыша голоса. Второй рукой все же уперся в стену — качает — я держусь, он откручивает послушно, только пальцы дрожат, и на меня не смотрит. Я не выдержал тогда, укусил его за плечо и в шею поцеловал, он крышку выронил, глаза закрыл и снова затылком мне в плечо уперся. — Я тоже кое-что о тебе знаю, да-да. Молча вылил на ягодицы маслянистую субстанцию, целясь в ложбинку, только на футболку попал. Пальцами провел по пятну и ниже. Кожа у него все же слишком нежная для пацана, так мне до сих пор кажется. Штырило до зеленых звезд перед глазами и удушья. — А теперь стой и не двигайся, лучше не дыши даже, — я не был уже ни в чем уверен, ни в своей координации, ни в правильности расчета силы. Пьяным в дым — вот на что это было похоже — пытаться трахаться, когда мозги уже отъехали. Так он на меня подействовал. Повел пальцами вскользь по… даже дыркой не назвать. Вход маленький, немного вдавленный и горячий. У него плечи дернулись, когда я надавил. Сердце удар пропустило. — Кай? — в ответ он прижался ко мне спиной и впервые сцепил наши пальцы. — У тебя это в первый раз? Он кивнул, тяжело выдыхая, и лишь крепче переплел пальцы. Но видно, почувствовав моё замешательство, немного помедлив, спросил: — Сомневаешься? Я поцеловал его в затылок, мне бесконечно нравилось говорить с ним в подобном ключе:  — Я-то как раз все прекрасно вижу,— только после той тирады, которую он устроил в свою защиту о смазке и больших болтах, я все же думал, что какой-то опыт у него был, пусть даже в том же интернате. Но сказал я совсем другое: — Хотел от тебя услышать. Всё изменилось для меня. Момент, когда я своё собирался взять, перешел даже не в наш, а в его первый раз. По окружности, долго и медленно. Он меня то за предплечье хватал, то за бедро, еще ремень иногда ухитрялся сжать и всё шептал как в бессознанке: «Крис, Крис». Он меня никогда так не называл, а сейчас ломал сам эту дистанцию у себя в голове, а я помогал справиться, проталкивая в него пальцы. Но видел все как со стороны. Видел и с ума сходил, будто не я с ним был, будто кто-то другой моего Кая пытался трахнуть — бред и помешательство. В яйцах ломило уже, спина взмокла, но я тянул его терпеливо, пока тело его не пропустило два по костяшки, у него засос красным на шее налился, его трясло ощутимо, меня плавило, как под наркотой. — Больно? — едва выдохнул ему в шею, тут же забирая его запах, который стал тяжелым и терпким, похожим на запах полыни под дождем. Он не ответил, лишь взял мою руку, которой я держал его поперек торса, и накрыл ею своё лицо, губами прижимаясь к центру ладони. К себе развернул полуголого, чувствуя, что до хруста позвонков ему мои объятия. Он на меня ногу закинул и повис на шее, все целовал и целовал, будто только-только реальность происходящего доходить стала. Потом отстранился немного и вниз потянул. *** Сопротивляться земному притяжению стало невыносимо сложно. Кай подо мной развел колени так естественно и непринужденно, отчего только что обретенная спасительная твердость пола стала эфемерной, дрожаще-вязкой субстанцией. Я провел ладонями по горячей коже его тугих бедер, но все же внятнее осознать такого нового для меня Кая, это не помогло. Он больше не прятался от меня? Вряд ли. Но теперь он старался быть честным. Помню, что он не давал себя рассмотреть, прикрываясь моим телом. Руки заменили мне глаза, я исследовал бегло каждый дюйм его изгибов, а он был так возбужден и потерян, что начал шептать что-то о том, что лицо и вся кожа у него болит от того, как сильно он меня хочет. Открытая поза, даже призывнее, чем у стены. И, кажется, никто из нас до конца не осознавал, что происходит. Футболка задралась, он дышал тяжело, живот прилипал к позвоночнику, а  кожа на нем в редких родинках, и татуировка сбоку, переходящая на спину. Я и подумать не мог, что у Кая есть нечто подобное. Разобрать рисунок не было ни сил, ни терпения, но мне надругательством воспринялось то, что он сделал со своей кожей. Снова пальцами его изучал, когда дошли до трех, Кая выгнуло подо мной, слезы в голосе отчетливо расслышались, крепче сжались пальцы на моих предплечьях, его глаза блестели нездорово, слишком темные и слишком влажные, слишком глубоко заглядывающие в меня. Я поцеловал его коленку, задранную к самому подбородку. Расстегнул брюки, наконец высвобождая член. — Ты уже не вернешься назад, — давая последний шанс отказаться, напомнил я. — Я не хочу назад. — Останови меня в любой момент. Он поцеловал меня: — Я не остановлю. — Я люблю тебя. Несмотря на всю подготовку, тело его, восхитительно тугое, принимать меня не хотело. Но остановиться я не мог, не пытался даже. Я чувствовал уже тогда, что он любит меня, любит и простит за последствия, но не простит, если я остановлюсь, если пожалею его. А жалеть нам не о чем было — я не использовал, я уже два с половиной года любил его этой сумасшедшей, больной любовью, которая последние месяцы граничила с желанием уничтожить объект любви. Тело сопротивлялось, но Кай хотел, хотел быть моим и просил меня об этом. Я толкался жестче и летел куда-то, а потом, когда заскользил внутри, начал падать, проваливаться все ниже в черное ничто. Он меня убивал своим голодом, желанием стать частью, принадлежать, и еще мне показалось, он отрабатывал свой косяк, хотел, чтобы я его наказал сполна, чтобы нам больше к этому не возвращаться. Чувство вины оно такое — уничтожает тебя изнутри, я уже знал об этом, Кай, видимо, столкнулся впервые. Кончил он, как только я сжал его член в руке, когда сам понял, что больше не могу. Кончал рвано, долго и стонал в голос, пока я внутри стимулировал его под нужным углом. Он сжимался, будто под разрядами тока, показалось, он искрил даже, кожа светилась, или это меня так закоротило, пока я сам в него кончал. Повторял его имя, не сдерживая грубых признаний, пачкая спермой его и себя — как бы не до приличий было, я его просто хотел, хотел пометить и присвоить себе насовсем. Лежали какое-то время так, я в нем оставался, он дыхание пытался успокоить. Потом медленно вышел, перекатился и к себе притянул, обхватив голого и горячего, стянул с дивана плед и накрыл. Он крепко в ответ обнял и прижался всем телом без стеснения. — Татуировка у тебя, значит. Что это? — Белый дракон. В интернате набил, лет в четырнадцать. Мы там все что-то били себе для защиты, как оберег. — Не от всего он защищает. — О чем ты? — О себе. — Я знаю одно, если бы ты не вернулся за мной, я бы сейчас уже умер. Так что он работает, может и не исправен, конечно… Я взял в ладони его лицо и посмотрел, скользя взглядом по каждой тонкой черточке: — Никогда больше так не говори, слышишь? Я у тебя есть всегда, был и буду. А теперь и ты у меня. Всё что угодно может между нами происходить в будущем, но это — основа. Я у тебя, ты у меня, и ничто это не изменит, запомни. Улыбка делала его моложе лет на пять, и казалось, что целует меня совсем мальчишка. Он не просил давать никаких обещаний, ничего не говорил, пытался всё осмыслить, наверное. Я гладил его спину от шеи до поясницы медленно-медленно, чтобы он успокоился и перестал уже впиваться в меня ногтями. Мы не спали тогда, не смогли заснуть. Разговаривали в перерывах и снова возвращались друг к другу. Первое время я вообще с ним спать не мог. Он меня нервировал. Пугал часто своим высокомерно-отстраненным видом, и каждый раз приходилось доказывать, что это просто образ, маска, что внутри он другой. И каждый раз доказывал себе его причастность, тепло и любовь. Я подходил, обнимал или спрашивал о чем-то. И он будто просыпался. Взгляд теплел, когда Кай смотрел на меня, черты смягчались, голос становился ниже и ласковее. Это не было сказкой. Он сложный изначально, и долго мы притирались, но было ради чего. То, что он мне дает, что я чувствую рядом с ним… Так просто и не подберешь слов. Это как попасть в новый мир и, еще не зная его, понимать, что ты дома. Я многому его научил, много качеств заставил проявиться, другие — уйти. Половина его — есть я. А он моя — иррациональная, непостижимая, неуравновешенная, но все же лучшая половина.