Последствия эльфийской магии

— На моем… гхм… служении вам это никак не отразится, Дамблдор. Из-за полузадвинутых штор в директорском кабинете света не слишком много, но солнечные зайчики пляшут в приборах на столе, отражаются на поверхности плавающего над ним думосбора, играют со стеклянными корабликами, свисающими с потолка. Северус, конечно, стоит в своем любимом месте, прислонившись к косяку двери, которая ведет из кабинета в гостиную. — Когда твои отношения с мистером Малфоем отразятся на том, что ты должен делать, будет слишком поздно. Я требую их прекращения. — Это всего лишь секс, — пожимает плечами Северус. Он знает, что ему удается выглядеть безразличным, и что его мысли прочно закрыты, сколько бы директор не смотрел в его лицо пронзительными голубыми глазами. Но у Дамблдора чутье, как у кошки, и Северус знает и то, что директор не верит ему. — Я требую этого. Мы не можем поставить под угрозу весь план уничтожения Темного Лорда из-за того, что ты стал слишком сентиментален, – Дамблдор в ярости, и на секунду Северусу кажется, что его сейчас ударят. На всякий случай он отступает на шаг назад. Альбус никогда не поднимал руку на него, и если это случится, никто из них не будет знать, как сосуществовать в тандеме дальше. Их двое против всех, и не имеет значения, что один из них — в подчиненном положении. Но Дамблдор это понимает в не меньшей степени, поэтому отворачивается, преодолевая гнев. – Я не позволю тебе поставить мистера Малфоя выше пожертвования Лили. Это — запрещенный прием, та же пощечина, но не так официально. Северус бледнеет и стискивает край сюртука с такой силой, что рвет ткань ногтями. Лили – это слишком много и слишком больно, и раньше из-за одного упоминания о ней он был готов пообещать Дамблдору все, что угодно. Но сейчас вместе с болью приходит и ненависть к директору. И, кажется, скажи Альбус хоть слово, Северус сам ударит его. Малфой, конечно, тот еще недоумок. После того, что Люциус выкинул с дневником, по глупости с ним ни один идиот из Хогвартса не сравнится. Даже Лонгботтом, взрывающий котлы практически на каждом уроке. Перейти дорогу Альбусу Дамблдору, Бог мой! Но это его недоумок, личный, Северусов. И у этого недоумка, как ни странно, довольно твердые понятия о верности, сексе и отношениях вообще. И он, Северус, в свои тридцать три, в конце концов, их оценил. Чтож, у Снейпа в запасе тоже есть козырь. Он-то знает, что слухи о Дамблдоре и Гриндевальде – чистая правда. — Вам настолько ненавистна идея однополых отношений, Дамблдор? Директор застывает посреди кабинета. А когда поворачивается, в его глазах – почти любопытство. Интересно, настанет ли такой момент, когда он проявит истинные эмоции? Снейп и хочет этого порой, и боится. Потому что тогда, видимо, все будет настолько плохо, как для него самого не было даже в момент смерти Лили. — Нет, что ты, мальчик мой, совсем нет, — говорит Альбус, вглядываясь в него. Ну, раз перешли на «мальчика», значит, Дамблдор уже остывает. — Директор, полагаю, что чем ближе я буду находиться к мистеру Малфою, тем больше сведений я смогу вам поставить, когда Темный лорд вернется, — смиренно говорит Северус. — Меня беспокоит крайняя степень этой близости. Все то же самое можно делать, не впадая в нее. Краска бросается Северусу в лицо, но тон его остается ровным. — Заверяю вас, вам не о чем беспокоиться, директор. Эта крайняя степень близости, ни в коей мере, ни в коей мере, — подчеркивает он, — не помешает мне выполнять мой долг. Как не мешала этому на протяжении последних двенадцати лет. — Обстоятельства изменились, Северус, — тихо замечает тот. Руки Альбуса – на спинке стула, который стоит перед клеткой Фоукса, и, поскольку Альбус – высокого роста, спина его чуть сгорблена. Любой другой бы купился на эту позу, выдающую старческую слабость и беспомощность, но Северус, как карманный зельевар, слишком хорошо знает, каковы на самом деле состояние здоровья и магическая сила директора Хогвартса. Дело, однако, не в позе, дело в словах. Они беспощадны и с ними не поспоришь, потому как правдивы. – Правила игры ужесточились. Возможно, тебе придется выбирать, кому сохранять жизнь, Северус. Кого оставлять на свободе. — Позвольте вам напомнить, что я уже однажды выбрал, директор. Мой выбор останется неизменным, — он бросает взгляд на часы в простенке между окнами. — Поппи просила сварить зелье от желудочных колик: несколько учеников были неумеренны на пиру. Могу я идти? Дамблдор смотрит на него, кажется, целую вечность. Северус смотрит в стену. По спине стекает струйка пота. Май-солнце-жара, успокаивает он себя. И облегченно выдыхает лишь тогда, когда переступает порог собственного кабинета. — Люциус, ты придурок, — говорит он, усаживаясь за стол и подпирая голову руками. Впрочем, это стало очевидно еще в то лето, когда Северус совершил великую глупость в виде получения метки. Лет с 17 он только и делает, что разгребает проблемы, доставляемые ему старшеньким. Но, в-общем-то, и сам хорош, что тут говорить. Да и после драки палочкой, как известно, размахивать бесполезно. Дело не в том, кто виноват, а в том, что Дамблдор тысячу раз прав, и однажды ему придется выбирать. И он… он ведь выберет не Люциуса. Ощущая, как на глазах вскипают злые слезы, Северус смеется самому себе. Помнится, как-то в детстве мама оставила на столе остатки варенья, и на следующее утро на дне банки оказалась муха, которая так и не смогла оттуда выбраться. Сколько лет уже он напоминает самому себе эту муху? Предать Лили ради Малфоя, и потом предать Малфоя ради Лили. Самого близкого человека, почти сестру, ради сомнительной ласки будущего любовника, а потом единственного человека, которому он когда-либо позволил дотронуться до себя, ради памяти той, что и сама, пожалуй, предала его. И предавать, предавать без конца. Смотреть в серые глаза, целовать тонкие чувственные губы, ласкать длинные платиновые пряди, которые на ощупь много лучше самого прекрасного шелка, и предавать. Гладить атласную загорелую кожу — везде, куда поза позволит дотянуться, пробегать пальцами по редким белым волоскам на груди, целовать подтянутый живот, брать в руки малфоевское немалое сокровище с багровой головкой и слизывать с него прозрачные соленые капли. Потом рывком раздвигать и закидывать себе на плечи стройные сильные ноги, входить в тугое и одновременно податливое тело, и ощущать его дрожь и собственную нежность, которую больше никогда, ни с кем… Потом и самому отдавать себя до капли, с бесстыдством согласной на все портовой шлюхи, зная, что, возможно, настанет день, когда он тебя или ты его… Каждому из них было ясно, что в случае чего приказ Лорда не посмеет не выполнить ни один. И это-то и сводило почти на нет северусово чувство вины, и делало его отношения с Малфоем более глубокими. В них была своя честность. И это была гораздо большая честность, чем, к примеру, между Северусом и Дамблдором. И теперь, после стольких лет, отказаться? Отказаться. Северус тупо смотрит перед собой. На полированной крышке стола – затертая оскорбительная надпись, шутки предыдущего варианта близнецов Уизли, стоившая Гриффиндору сотни баллов лет так пять назад. Отказаться и остаться с этим? Хогвартс-зелья-тупые неблагодарные ученики и никогда – поцелуи, страстные — на поле позади Малфой-Мэнора, игривые — в липовой аллее, пьянка под оборотным в маггловском кабаке, куда Северус затаскивает Люциуса на спор, и быстрый, жесткий трах в туалетной кабинке, от воспоминаний о котором член встает как каменный еще пару месяцев, а задница ноет целую неделю. Никогда – ощущение спины за твоей спиной, когда ты, расслабленный, засыпаешь после секса, никогда – нежные пошлые глупости, которые тебе шепчут в ухо на светском приеме, пока ты пытаешься не рассмеяться над высокомерным выражением его лица, никогда – легкое прикосновение, которым ты даешь понять, что будешь ждать его в твоей, нет – вашей, комнате по окончании этого самого приема. Отказаться. Ну, уж нет! Он слишком многим пожертвовал во имя бесконечных игр Дамблдора, но только не этим. Пока можно держаться, он продержится, а, когда уже будет нельзя, там – хоть трава не расти. Да и что это изменило бы? Как будто то, что они перестанут встречаться, отменит желание, которое преследовало Северуса лет с тринадцати. То самое желание сделать недоступного, гордого и умного Малфоя своим и только своим. Осуществление его, в принципе, можно было бы зачесть как большую жизненную победу, если бы к ней не прилагались в комплекте череп со змеей. Но, видно, уж такова его, снейповская, судьба, что ему ничего и никогда, кроме зелий и заклинаний, просто так не дается. Альбус, конечно, не столько зол, сколько делится собственным опытом, и его, безусловно, можно понять. Дамблдора тоже не хило помотало, и уж он-то знает, каково это – выбирать. Но и ответное желание Малфоя принадлежать ему, Северусу, не вытравишь, кажется, никаким Обливиэйтом, а посему… посему сейчас, поскольку уже пять, он будет варить зелья для больничного крыла, а потом, когда работа будет закончена, отправится в Малфой-Мэнор, где, наконец, и выскажет своему недоумку все, что он сегодня думает о нем.