Архитектура для начинающих

Олька держала в руках палку. Кряжистую, царапающую ладони и довольно увесистую. Мишка отчаянно пытался потереть ободранную спину под рубашкой. — Ещё шаг — и по башке, — мрачно пообещала девочка в ответ на его угрожающий взгляд. За её спиной маячила всё та же Джамала с чёрными косами, белыми бантами и в слезах. Им по восемь лет. Новая осень, и новое первое сентября кончилось прямо за школьным забором, где Мишка в шутку хотел стянуть с Джамалы трусы, да больно получил по спине корявой дубиной. — Я убью тебя! — Мишка искал прищуром слабое место в Олькиной обороне. Он не слышал ребят, галдевших вокруг. Он видел врага: непреодолимое и неожиданное препятствие — девочка с палкой! Что может быть более нелепым и дурацким? — Рискни здоровьем, — хмыкнула в ответ неправильная отличница. Она должна бы быть как Катя — нудная, высокомерная, в скучных очках и обязательно зубрящая какой-нибудь стих перед началом урока. — Кто твой отец, девочка? — смешно выговаривая слова, спросил отчим Джамалы, кривоногий, щуплый садовник, прибежавший на детский крик и совершенно не понимающий теперь, что ему делать. Над Мишкой тоже выросла неоднозначная, широкоплечая фигура. — Мой отец — адмирал! — ответила фигуре Кампински и предостерегла: — Не подходи. — Даже пытаться не буду, — пробасил Мишкин отец. Золотарёв-младший втянул голову в плечи, предчувствуя хорошую трёпку, а старший внимательно смотрел на Ольгу. — Дедушка твой — Фёдор Игнатьич? Девочка промолчала и утвердительно кивнула, не опуская, однако, палки. — А мама, дочь его, Даша? Ребятня затихла. Пытаясь понять, в чём подвох, Оля вновь подтвердила: — Да. Старший Золотарёв согласно кивнул со странной своей взрослой ухмылкой: — Так мы соседи. На одной улице живём! — Она из Ленинграда! — выкрикнул кто-то из толпы. — Правильно, — согласился Мишкин отец. — Там адмиралов много. — Легко подтолкнул сына вперёд: — Шагай давай, оболтус. С тобой дома поговорим. — Пойдём, пойдём, — увёл Джамалу за руку перепуганный садовник. Ребята, шумя, тоже начали расходиться по своим делам и домам, а Оля всё смотрела вслед удалявшейся фигуре Мишкиного отца.

***

— Здравствуй… те. — Ей шла эта блузка. Белоснежно-шёлковая, бесконечно нежная, она красиво обнимала трепетные плечи, уходила в глубокое декольте, оттеняя бронзу по-восточному мягкой кожи, вызывая ассоциации с кофе, корицей, гаремом. — Здравствуй… те. — Ольга посмотрела в глаза. Большие, карие, честно-пречестно-лживые. Ничуть не смущаясь, Джамала с какими-то папками в руках пригласила в переговорную, пояснила: — Все собрались, нет только вас и Никиты Михайловича. — Голос у неё бархатный, с колокольчиками. В ушках по бриллиантику, а пальцы в золоте, все, кроме безымянного. В последнюю их встречу, на школьном выпускном, она была так же прекрасна. — А Михал Никитич? — поинтересовалась Ольга, не торопясь проходить мимо. Ресницы Джамалы едва заметно дрогнули, зрачки расширились. — Здесь я, — хмыкнул из-за Ольгиной спины Мишка, подошёл с бумажным стаканом эспрессо в руках. — Секретарша у меня вредная. Не наливает мне кофе, пришлось самому. Осуждающе-милая улыбка Джамалы очаровательна. Целовать эти губы, должно быть, одно удовольствие, как и прижимать к столу эти бёдра. — Придётся нам задержаться, — интимно понизил голос Золотарёв. — Повторить ещё раз корпоративные правила. А? Как у вас с этим, Кампински? В Москве? Ольга перевела взгляд с Джамалы на Мишку. Он победителем смотрел поверх бумажного стаканчика с кофе, будто ставил в давнем споре очередную жирную точку, только она получалась с какими-то коричневыми разводами. Ольга пожала плечами, вспомнив глупую фразу, облетевшую мир в лохматом году: — В СССР секса нет. Только работа. Только хардкор! — И добавила от себя: — Сейчас я поимею ваш Филиал, а потом можете заниматься правилами, если сил хватит.

***

Гул в переговорной затих, как только двери распахнулись. Вошёл Золотарёв-старший, а за ним Ольга Кампински. Она была здесь впервые, но одного беглого взгляда хватило, чтобы оценить обстановку и сделать выводы. Обширное помещение с высоким потолком и панорамными окнами, пропускающими блёклый свет зимних сумерек. Потёртый деревянный стол с вычурными ножками стоял в центре, окружённый стульями, на которых уже расположились участники встречи. В углу на массивной тумбе покоился кофейный аппарат, и аромат кофе мешался с запахом старой бумаги и свежей краски. И всё здесь такое — современное, но уставшее. Офисный интерьер скорее напоминал музей бюрократической нерешительности, чем штаб-квартиру городской застройки. Проходя к своему месту, пока Золотарёв-старший занимал кресло во главе стола, Ольга внимательно окинула взглядом тех, с кем ей предстоит работать — или расставаться. Человек пятнадцать, преимущественно мужчины разных возрастов, тоже словно из прошлого: их «царь» Никита Михайлович, чей авторитет был неоспорим; его заместитель Михаил Никитич, инженер-проектировщик, который юркнул к своему месту, как ученик, вошедший в класс после учителя; главы департаментов, юристы, представители среднего звена. Их лица читались легко, будто хорошо знакомый текст: кто-то настороженно гадал, что за новости прислал им с этой дамочкой Центр, кто-то откровенно скучал, рассчитывая на очередное формальное обсуждение, а кто-то пытался скрыть волнение, осознавая возможные последствия. «Именно эти, обеспокоенные, скорее всего, станут первыми союзниками, — просчитала Ольга. — Скучающие вначале предпочтут выжидать, но затем неизбежно разделятся на два лагеря. Ну а самым непримиримым оппонентом станет Золотарёв-старший — и, вероятно, несколько его приближённых». Она остановилась у своего места, уверенно опёршись о спинку стула. После формального представления, которое Никита Михайлович провёл с явным акцентом на её молодости и назначении Центром, заговорила: — Коллеги, здравствуйте. Я рада, что все мы здесь сегодня собрались, и хочу сразу сообщить… что я не ревизор. Выдержала паузу, позволяя словам прозвучать, и, отметив, что все взгляды обратились к ней, легко кивнула, словно подмечая про себя: хорошо. — Также ни для кого не секрет, что Центр крайне недоволен текущим положением дел. Последние несколько лет вы спокойно плыли по течению, игнорируя как вашу же очевидную реальность — градообразующий комбинат, получив госзаказ, сейчас работает за всю страну и людей тащит сюда тоже со всей страны, — так и прогнозы Центра, которые вам неоднократно направлялись. Потребность в новом жилье — колоссальная! А что сделано? Возведены целых три многоэтажки? Она сдержала усмешку, скользнув взглядом по лицам собравшихся. Кто-то тихо скрипнул стулом, пытаясь скрыть неловкость, другие переглянулись, и все избегали смотреть в сторону Никиты Михайловича; он же единственный со злым интересом открыто взирал на Ольгу. — Не мне вам рассказывать, что Городок переполнен. Огромный штат специалистов, которых привлекает комбинат и будет привлекать ещё, их семьи и дальше по цепочке — все сюда едут жить, а не временно арендовать. Я удивляюсь, как комбинат сам ещё не озаботился строительством. Она развела руками, как бы усиливая удивление и делая тем самым ещё одну небольшую паузу, чтобы подчеркнуть вес сказанного и дать собравшимся глубже прочувствовать крах ситуации. — Так вот, — интонационно двинулась к финалу. — Исходя из этих реалий в Центре принято решение: проекту «Северо-Запад» быть — и он будет реализован. Здесь и сейчас. С вашей помощью или без неё. Тоном поставив точку, Ольга замолчала, но осталась стоять, возвышаясь над собравшимися. Серьёзные, деловые, хмурые или задумчивые — все в этом зале знали, что такое проект «Северо-Запад». Некоторое время никто не произносил ни слова, словно вслушивались в эхо её выступления или прокручивали услышанное в голове. Всё, о чём она говорила, не было новым. Проблемы, о которых знали, видели, но предпочитали молчать, теперь прозвучали громко, чётко, с неоспоримым авторитетом. И это изменило отношение к ситуации. Пауза затягивалась. Шёпот начал расходиться по залу, словно трещинки по стеклу. Время от времени взгляды присутствующих скользили в сторону Золотарёва-старшего в ожидании его реакции. Первым поднялся Михаил. — Не секрет, что я сам много раз хотел запустить этот проект, — начал он с лёгкой, чуть виноватой ухмылкой, — не такой масштабный, конечно, но… по мотивам. — Да скажи уж прямо: сплагиатить! — выкрикнул кто-то из зала. Другие рассмеялись. Смех снял часть общего напряжения. Стало немного легче дышать. Михаил развёл руками в жесте «ну да, было». — И хорошо, что тогда не получилось, — продолжил он. — Потому что проект Центра — это совершенно другой уровень. Я видел его, это Ольгин проект и это действительно то, что нам нужно. Я поддерживаю. Облегчение в зале поспособствовало оживлению. Те, кто недавно выглядел настороженными, заговорили увереннее. Те, кого Ольга мысленно нарекла взволнованными, — громче. Никита Михайлович Золотарёв негромко кашлянул, прерывая шум. Подниматься он не стал, но его голос, глубокий и медленный, заставил всех замолчать. — А я сомневаюсь, — веско произнёс он. — Первый проект «Северо-Запада» был предложен ещё до рождения Ольги… Владимировны. Поэтому, к слову, любые намёки на плагиат — это ложь, клевета и зависть. Ольга коротко кивнула, подтверждая его слова. — Все материалы тех исследований, планы и расчёты хранятся в архиве компании. Ими мог воспользоваться любой желающий, — добавила она спокойно. Золотарёв принял её уточнение. — В своё время проект был признан перспективным, но слишком дорогим. Сегодня дешевле он, конечно, не стал. Однако если Центр готов взять на себя риски, то только дурак откажется. Он позволил себе лёгкую усмешку, давая понять, что дураков здесь нет. — Но! — Его голос стал резче. — Местные особенности никто не отменял. Мы с вами знаем их лучше, чем любой Центр. Поэтому я предлагаю сформировать рабочую группу для изучения ситуации и только после этого огласить окончательное решение. Начавшиеся было обсуждения он пресёк одним поднятием руки. — Теперь о громких заявлениях. — Он перевёл тяжёлый взгляд на Ольгу. — «С нами или без нас», говорите? Ольга Владимировна назначена к нам из Центра, но она ведь наша, здешняя. Это, возможно, и даёт ей право выражаться так… эмоционально. Однако жить здесь нам. И решать — нам. Ольга встретила его взгляд спокойно. Её голос прозвучал с той мягкой твёрдостью, которую можно встретить в арсенале мошенников или юристов: — Вы правы, Никита Михайлович. Вам решать, какими будут последствия ваших решений. А я здесь не для того, чтобы угрожать, а чтобы дать шанс. Рабочая группа — хорошо. Завтра — отлично. Я готова отвечать на все вопросы; работать с вами над адаптацией проекта — мой долг. Напомню лишь одно: время — наш самый ценный ресурс. И его уже потеряно слишком много. Золотарёв усмехнулся; на этот раз в его улыбке было меньше язвительности, однако она присутствовала. — Если даже так, Ольга Владимировна, то это именно вы задерживаете нас от формирования группы. Новость мы услышали. Спасибо. Дальше мы сами. Ольга оглядела зал, фиксируя реакции. Кто-то прятал ухмылки, кто-то выглядел задумчивым. — Разумеется, — коротко ответила она. — Жду сведений о составе рабочей группы. Благодарю за внимание. Когда дверь за ней закрылась с мягким щелчком, оставив переговорную в полной тишине, на миг показалось, что никто даже не дышит. Но затем эта тишина разорвалась взрывом шёпотов, гулких фраз и возмущённых выкриков. Голос Никиты Михайловича, резкий и полный раздражения, перекрывал остальные. Никита Михайлович неистовствовал! И его возмущение понятно — он был плотью от плоти этого города, которую теперь пришёл резать и делить Центр. На его незыблемую власть брошена тень, и ещё родной сын чересчур прогрессивен! Распаляясь в таком духе, Никита Михайлович бодрил подчинённых, и всем было понятно, что домой сегодня поедут гораздо позже обычного. А над Городком тем временем начался снегопад. Словно ему тоже стали любопытны события в жизни людей, он заглядывал в светящиеся окна, но ничего не понимал и только глушил звуки, засыпая всё вокруг.

***

Закрыв красивые ушки красивыми пальцами, Джамала в сердцах поспешила прочь из приёмной. Нужно было бежать дальше — домой, но утром стояла настоящая весна и на работу Джамала оделась слишком легко, рассчитывая, что в крайнем случае Мишка всегда подбросит до дома, однако сегодня этого ожидать не приходилось. Никита Михайлович никого не отпустит рано, особенно своего сына. А если он увидит Джамалу, то точно найдёт, на ком выместить свою злость. Она спустилась вниз в поисках коллеги. — Оксан? — тихо окликнула Джамала, заглянув в едва приоткрытую дверь курилки. — Уже ушла, — ответил знакомый голос. Постепенно глаза привыкли к полумраку, и Джамала различила фигуру в пионерской форме секретарей. Белый верх, чёрный низ. — Оль… — растерянно прошептала она, заметив рядом ещё одну фигуру. Тень, почти сливающаяся с мраком. Огонёк сигареты осветил черты её лица, и Джамала совсем уже испуганно спросила: — Ты на машине? Там снег такой повалил. Страшно.

***

После всего пережитого в этот день и странной поездки, подытожившей нервный вечер, Джамала, забыв обо всём, забралась в кровать и, пытаясь забыться, обняла большого плюшевого медведя — розового, нелепого, как вся её жизнь. Медведя ей подарил Мишка, а она, чтобы не разжигать ненужные разговоры, всегда убирала его в шкаф перед приходом Золотарёва. Он приходил часто. Порой дважды в неделю, иногда реже, но всегда неожиданно, без предупреждения. Ему было всё равно, даже если у неё были месячные. — Мы же всегда можем что-то придумать? — с ленивой полуулыбкой говорил он, и Джамала, сглатывая унижение, находила, чем его развлечь. Это было нужно ей. Так она сохраняла всё, что давала ей сделка. Квартиру, за которую он платил львиную долю ипотеки. Работу в Компании, для которой её базового среднего образования едва хватало. Украшения — те, что она покупала сама, и те, что он приносил ей в подарок, будто взамен на право ломать её достоинство. Джамала всегда мечтала быть независимой, но чаще эта мысль казалась ей самой дурацкой шуткой в мире. Она уткнулась лицом в мягкий розовый плюш, её тихие слёзы пропитывали ткань. — Спи, спи, мой хороший, — шептала она мишке. Голос срывался от боли. — Мы их всех победим. Вот увидишь. Только надо быть умнее. Надо терпеть и улыбаться. Джамала свернулась клубочком под защитой игрушечного медведя, как ребёнок, и погрузилась в сон. Во сне был сад. Светлый и пахучий, он утопал в цветах, бело-розовых, как шербет. Дворик, где пол и стены выложены мозаикой. Во дворе — странная печь, похожая на нору, а из неё доносился аромат лепёшек с вареньем из лепестков роз. Всё казалось одновременно знакомым и чужим. Там была девушка — красивая, как утренний рассвет, счастливая своим весёлым пением. Малика. Она смотрела на мужчину взглядом, в котором переплетались любовь и обожание. Его глаза и цвет волос были такими же необычными, как его фигура. Загорелый до иссиня-чёрного, он казался великаном: высок, широк в плечах, силён, как бык, хитёр, как лис. Алексей. Алексей всегда брал то, что хотел, считая это своим неотъемлемым правом. И любовь юной восточной красавицы он воспринимал как данность. И Джамала знала только, что была рождена из той любви — обо всём остальном лишь обрывки. Ей было слишком мало — четыре годика, и помнила она только сад, печь, запахи. Мать об остальном умалчивала, иногда лишь проговариваясь намёками о русском отце, армейских трибуналах, наркотрафике через границу. Они оставляли больше вопросов, чем ответов. Всё, что знала Джамала: после этой истории мать поспешно выдали замуж за вдовца Салима. Единственным его преимуществом перед другими женихами был отъезд в Российскую Федерацию. Это был билет в новую жизнь. Ей тогда было четыре года. Она не понимала, что больше никогда не увидит ни родного двора, где поднимались её любимые персики, ни того мужчины, который оставил шрам в сердце её матери. Дальше Салим перевозил их из города в город. Сменялись общежития, вагончики, коммуналки с миллионом чужих, неприветливых лиц. Не изменялась тоска в глазах матери, с которой она смотрела на каждую фигуру, схожую с тем призраком, что иногда снился Джамале. Не изменялись страх и ненависть, с которыми Салим смотрел на маленькую Джамалу. — Ты не нужна мне, — сказал он однажды её матери. — Я возьму себе другую, не такую красивую, но она родит мне детей и будет довольна, а ты можешь и дальше тосковать о том, кто никогда не любил ни тебя, ни твою дочь. — Хорошо, — ответила Малика. — Я не буду больше тосковать о нём. Я буду улыбаться тебе и рожу тебе столько детей, сколько захочешь. Но им нужен дом, а не эти бесконечные переезды. Джамала впервые остро чувствовала ложь в каждом слове и взгляде матери. В красивых песнях, которые она теперь пела в старом белёном доме с хлипким забором из деревянных палочек. Она впервые стала стесняться матери из-за большого, круглого живота, с которым та повела «свою красавицу» на праздник первого сентября, и впервые, переборов стеснительность, сама подошла к незнакомой девочке, так же одиноко стоявшей в стороне от остальных ребят. Лишь бы только мама не пошла её знакомить и рассказывать, какая трусишка у неё дочь. — Здравствуй! — почти правильно выпалила Джамала, от страха улыбаясь изо всех сил. Девочка со смешной стрижкой горшком повернулась и удивлённо посмотрела на неё, а потом неуверенно улыбнулась. — Привет. — Я здесь новенькая, а ты? — Сердечко бедной Джамалы готово было выпрыгнуть из груди от страха и непривычной смелости. — Я тоже, — ответила девочка. — Как тебя зовут? У тебя необычное имя. — Она ещё раз улыбнулась и потрогала толстенную косу Джамалы. — И необычные волосы. — А… — растерялась та. — А у тебя очень красивое платье! Ты откуда? — Из Ленинграда. — Из Ленинграда?! — походя громко рассмеялся белобрысый пацан с загорелой дотемна кожей и удивительно серыми на её фоне глазами. — Нет такого города!