Архитектура для начинающих

— Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти? — спросила Алиса. — А куда ты хочешь попасть? — ответил Кот. — Мне всё равно… — сказала Алиса. — Тогда всё равно, куда и идти, — заметил Кот. Сонечке всего пять. Она сладко спала, уткнувшись носиком в мягкую подушку с изображением сказочных зверей. Щёчки чуть порозовели от тепла, прядки тёмных волос разметались по подушке, а губы приоткрылись в безмятежной улыбке, будто во сне она видела что-то особенно хорошее. Вряд ли она до конца поняла мамину сказку, но мелодичный голос стал для малышки колыбельной. Рита тихо поднялась, поправила одеяло, укрывая дочку до самого подбородка, и с нежностью провела пальцем по волосам. Она задержалась на мгновение, словно пытаясь запечатлеть эту картину в памяти. Затем выключила ночник, оставив комнату в мягком свете уличного фонаря, пробивавшемся сквозь полупрозрачные занавески, и бесшумно вышла, прикрыв дверь. На полутёмной лестнице мягко скрипнули ступени под её шагами. Она спустилась вниз, туда, где горел свет из кухни и гостиной. Светлая, тёплая обстановка первого этажа словно противоречила и её усталости, и мраку за окном. В кухне Рита увидела Мишку. Видимо, он только пришёл, потому что был ещё в офисной одежде, только бос и растрёпан. Он стоял перед открытым холодильником, бездумно разглядывая содержимое: контейнеры, бутылки, какие-то пакеты. Лица его было почти не видно, но выражение досады читалось даже в напряжённых плечах. — Ужин на столе, — негромко сказала Рита, проходя мимо. Она потянулась к выключателю и погасила лишний свет, оставив кухню в мягком свете лампы над столом. Миша обернулся. Взгляд скользнул по столу, где стояла тарелка с ужином, заботливо накрытая крышкой, чтобы не остыла слишком быстро. — Угу, — коротко буркнул он и пошёл к раковине мыть руки. Угловатые движения выдавали смертельную усталость. Рита наполнила большой металлический чайник водой, аккуратно повернула вентиль на газовой плите, и синий огонь заплясал под широким дном. Затем она открыла дверцу шкафа и вынула небольшой заварник из белого фарфора с синим узором. — Ты будешь? — спросила она, повернувшись через плечо. Её голос был спокойным, даже безразличным. Она не видела Мишку, но слышала, как он устроился за столом и с аппетитом ел, торопливо и небрежно, как всегда, когда был голоден. — Холодное, — для порядка пробурчал он, проглотив очередной кусок. Рита пожала плечами, словно это замечание её не касалось. Она высыпала в чайничек двойную порцию заварки. — Мог бы предупредить, что задержишься. Ел бы горячее. — Это отец всё… — начал было Миша, но не успел договорить: свист большого чайника прервал его возмущение. Рита спокойно выключила газ, залила кипяток в заварник и аккуратно закрыла крышку. — Не веришь — у матери спроси! — бурчал Миша, мешая раздражение с досадой и голодом, не прекращая жевать. — Заставил меня домой его везти, а завтра ещё и на работу утром отвозить. Рита поставила заварник на стол, взяла две чистые кружки и села напротив него. Её лицо, освещённое мягким светом, было спокойным и умиротворённым. — А что случилось? — спросила она, глядя на мужа. В её взгляде промелькнуло тепло. Совсем немного тепла, но оно обволокло Мишку, словно невидимая волна, мгновенно стирая раздражение. Миша отвёл взгляд, пожал плечами, вздохнул. Всё напряжение, всё недовольство буквально на глазах испарились, оставляя только усталость. Эта магия была тихой и незаметной, но такой сильной, что даже самые острые углы сглаживались и самые тёмные тучи развеивались. Перед Ритой теперь сидел не хмурый и злой мужчина, а просто усталый человек, которому нужна была не тарелка еды, хотя и это тоже, но ещё поддержка Риты и её тепло. Чувствуя, как постепенно уходит тяжёлое напряжение, Миша тяжело вздохнул. Он бездумно ковырял вилкой в остатках ужина, будто надеясь, что вместе с остывшей едой найдёт и слова для объяснения. С чего начать? Может быть, с того, что Олька никогда не давала ему покоя? С самого первого момента их знакомства. Словно айсберг, появившийся из сумерек белой ленинградской ночи, она стала фатумом «Титаника» его успешной жизни. Разрушив иллюзию его детства о том, что он знает всё. — Я сам над ним работал, — говорил он сейчас себе и жене. — Только… не получалось всё, не складывалось, и отец… — Миша с досадой отодвинул тарелку, принял от Риты кружку с чаем. — Если бы он поддержал меня — понимаешь? — я бы сам перебрал «Северо-Запад». Но я точно знал, что он зарубит… А вот её вряд ли! Рита молча кивнула, делая небольшой глоток. Чай оказался терпким, с лёгкой горчинкой, но именно этот вкус сейчас подходил к её настроению. — Теперь она задаст ему! — вдруг оживился Миша. Его голос набрал обороты, а вместе с тем и эмоций. — Ты даже представить не можешь, что она за человек! Отец тоже не понимает. Он предлагает мне плагиат! Это абсурд! — Его голос то взвивался, то резко падал, будто он пытался вложить в слова сразу и страх, и восхищение. — Но я поддержу её! Ради него же, ради, мать её, Компании! Рита слушала мужа молча, но её взгляд постепенно менялся, становился пристальным и настороженным. Иногда даже самый близкий человек вдруг открывается с новой стороны, как если перевернуть карту и увидеть её изнанку. Золотарёв никогда не был особенно уравновешенным, но сейчас выглядел совсем чужим и незнакомым. Его руки слегка дрожали, взгляд метался, словно пытался найти опору, а в голосе странно смешались страх и страсть. — Кто она? — тихо спросила Рита. Её голос был мягким, почти нежным, но вопрос прозвучал неожиданно. Миша замолчал, застигнутый врасплох. Он смотрел на Риту, будто впервые видел её здесь, на этом месте, за этим столом. Его взгляд был ошеломлённым, как если бы он только что объяснял сложнейшее уравнение, а его спросили, почему солнце встаёт на востоке. — Кампински, — неуверенно произнёс он. Сама фамилия прозвучала неловко, словно неестественно выпавший из предложения звук. — Мы с ней в школе учились. Я тебе не рассказывал. Она не человек, а танк… Рита отрицательно покачала головой. — Так не рассказывай мне и сейчас, — ответила она негромко, но в её голосе ясно слышались искры презрения. — Я не намерена обсуждать твоих фавориток за вечерним семейным ужином. Вздыхать вместе с тобой: «Ах, какая женщина!» — и что там ещё тебе хочется. У Михаила потемнели глаза, в них закипела злость. — Дура! Я не о том! Вы вообще похожи с ней… — психанул, рявкнул, а потом ошарашенно замолк, удивлённый какой-то своей внезапной догадкой. — Сам дурак! — иронично и зло ответила Рита. — И ещё одна твоя дурацкая мечта про любовь втроём! — Она поднялась, выплеснула остатки чая в мойку, автоматически ополоснула кружку и поставила на место. — Ага! С бревном и феминисткой! — огрызнулся Миша, бессильно хлопнув по столу ладонью. Рита не дала ему договорить. Уже выходя из кухни, бросила через плечо: — Вот и поговорили, дорогой! Спи на диване и не забудь позвонить своей гейше! Её голос был резким, как хлёсткий удар. Она ушла, оставив его сидеть за пустым столом, с холодным чаем и остывшим раздражением.

***

Почти с ненавистью Ольга смотрела на экран: два слова, вопросительный знак — «Не спишь?». Простая фраза, но как она резонировала внутри, будто ловушка, тщательно спланированная и с каким-нибудь тайным ножом в арсенале, чтобы вскрыть сознание Ольги до основания. Сообщение мигнуло. «Опера № 5» ждала ответа, и её требовательное ожидание прорывалось через экран. Ненастоящее имя светилось сигналом тревоги, и с каждым новым миганием, пусть и существующем лишь в Ольгиной голове, злость закипала сильнее. Необъяснимая, необоснованная — но такая жгучая, что пальцы невольно сжимались в кулак. Она не открывала сообщение, тщательно избегая выдавать Вере, что видит её вопрос. Не давала ей ни единого шанса узнать о себе, своей реакции. Казалось, Ольга даже видела Веру в своей голове: где-то в тёплой московской квартире, уютно устроившуюся с телефоном в руках. Вероятно, та скучала. Может быть, даже по их встречам. Внутренний спор был яростным и изматывающим. Он подрывал Ольгу: разбить телефон о стену или всё-таки ответить? Рука сжалась в кулак, потом разжалась. Злость требовала выхода, и она выбрала его — вызов. С гулким звуком набора номера в тишине квартиры Ольга представляла, как Вера сейчас пялится на экран своего телефона, на надпись «Вызывает…». Её испуг, замешательство — это доставляло Кампински мрачное, почти злорадное удовлетворение. — Почему не отвечаешь? — резко спросила она, как только услышала тихое, сдавленное «Оль?». Вера явно не ожидала вызова. Её голос звучал глухо, был пропитан слезами и чем-то глубоким, вязким, тягучим, как тоска. Этот звук Ольга ненавидела больше всего. И в то же время жаждала. — Не ожидала, — пробормотала Вера. Ольга стиснула зубы. Её злость искала оправдания. — Как прошёл день? — наконец выдавила Вера. Её голос обрёл немного больше уверенности, словно за время короткой паузы нашёл точку опоры. — Надеюсь, нас не подслушивают? — Ольга резко выбила её из этого хрупкого равновесия холодным, почти отстранённым тоном. На том конце повисла пауза. Затем короткий смешок. — Я в Москве, Оль. У нас не та игра. Ольга прикрыла глаза. Под ледяной маской спокойствия пылало «я», и ему было больно. Полумрак комнаты казался ядом. — Ты в гостинице? — внезапно спросила Вера. Так близко и… почти заботливо. — Там квартира пустая. — Ольга ответила шёпотом. Злость притупилась, её место заняло что-то более сложное. — Что мы делаем? Слово «мы» прозвучало почти неуловимо. — Мы? — переспросила Вера. «Нет никаких „мы‟!» — крик Ольги из недавнего прошлого отразился эхом в голове. Она отняла телефон от уха, посмотрела на экран. Горящий значок соединения выглядел как портал в другую реальность — туда, где Вера, вероятно, тоже смотрела в свой экран. Их тишина висела в эфире, объединяя обеих в это самое эфемерное «мы». Касание. Лёгкое и бескомпромиссное. Ольга разорвала соединение, словно перерезала тонкую нить. Телефон всё ещё был в её руке. Собственное дыхание казалось громким, в тишине — оглушающим. Она нажала и удержала кнопку включения. Выход. Он почти всегда там же, где вход. Экран погас.