Архитектура для начинающих

— Рит, ты меня слушаешь? — спросил голос Дианы Рудольфовны и словно крючком подцепил внимание, постоянно уносящееся в неизвестном направлении, потащил обратно в разговор. Диана, конечно, не могла видеть, что Рита сидела за компьютерным столом, где её очередной проект уже был завершён. Об этом свидетельствовала всплывающая надпись «Сохранено», которая тут же исчезла, уступив место экрану заставки. На мониторе стали высвечиваться, сменяясь и перетекая из одной в другую, абстрактные геометрические фигуры. Рита на них не смотрела, откинувшись на спинку кресла, она лениво наблюдала, как за распахнутым окном сад утопает в буйстве весны. Цветущие деревья и сиреневые кусты тихо колыхались под лёгким дыханием ветра, насыщая воздух ароматами, которые казались почти осязаемыми — настолько были густыми. Смартфон, включённый на громкую связь, лежал на столе. — Да, мам, — наконец отозвалась Рита, не отрываясь от вида за окном. Её голос звучал рассеянно, будто слова приходилось вытягивать из тягучего спокойствия. — Ты сказала, что время в этом году летит так быстро, что даже страшно, и я с тобой полностью согласна. Три месяца пролетели, как три дня. Голосом Дианы смартфон уже с лёгким раздражением удивился: — Какие три месяца, Рит? Ты о чём? — Да так… — отмахнулась дочь. — Лучше скажи, где будешь праздновать? Соня подарок тебе приготовила. Вся в нетерпении вручить. — На даче с Пал Юрьичем. — Теперь по голосу было слышно, как Диане приятна эта весть. — Погода сказочная. Мы — на выходных. Вы приедете? Втроём? — Хорошо, — не совсем логично отозвалась Рита. — Погода и правда загляденье. — Всё действительно хорошо? — переспросила Диана. — Ты в последнее время даже для себя какая-то слишком загадочная. Рита пожала плечами и улыбнулась: — Весна, пора любви. Даже пни в это время расцветают. — С Михаилом поругались? — поняла по-своему Диана Рудольфовна, и теперь в её голосе поселилось настороженное напряжение. Разумеется, она знала, что дочь несчастлива в идеальном, правильном браке, но… брак-то идеальный и правильный. — О чём нам с ним ругаться? — Рита снова пожала плечами, запрокинула голову и закрыла глаза. В самом деле — что могут делить совершенно посторонние люди, волею судьбы живущие под одной крышей, но совершенно разными жизнями? Даже где-то параллельными жизнями. — Так говоришь, будто вы чужие, — словно каким-то образом услышав мысли дочери, сказала мама. — Ты всё ещё любишь с вишней? — внезапно спросила Рита. — Соня ведь шоколадный захочет. — Не уходи от темы, — без энтузиазма отозвалась Диана Рудольфовна и сама же переключилась на более желанную линию: — Там, кстати, вишнёво-шоколадные недавно появились. — Отлично, — чуть убыстряясь, отозвалась Рита, для достоверности даже взглянув на часы. — Мне бежать нужно, мам. Давай вечером поговорим, ладно? Пока. Пока. Дважды повторив слова прощания, Рита отключила связь, не давая шанса продолжить разговор. Словно нырнув с разбега в прохладную воду, она мгновенно и как-то жадно растворилась в наступившей тишине. После разговора с мамой нужно было восстановиться, надышаться, стать собой. Замерев, Рита слушала пространство, в котором её окружали едва уловимые звуки жизни. Обычно они теряются в суете и нескончаемом потоке мыслей. За окном шелестела листва, наполняя воздух лёгким шорохом, будто отголосками невидимой беседы деревьев. Концентрированный, почти ощутимый запах сирени, тяжёлый и сладкий, проникал в комнату, обволакивая всё вокруг. Ритино собственное дыхание звучало ровно и размеренно, будто подчёркивая эту гармонию. Под столом негромко гудел кулер системного блока, добавляя едва заметный фон к этой тихой симфонии. Всё это создавалo атмосферу покоя, освобождая мысли и позволяя почувствовать себя лёгкой и невесомой, как пёрышко, на миг вырвавшись из захвата реальности. — Кулер особенно романтичен, — с иронией отметила Рита, качнув головой, словно отвечая собственным мыслям. Однако на этот раз заботы не отпускали её так просто. Открыла глаза, потянулась, позволяя себе последнее мгновение покоя, затем выключила компьютер и поднялась. И снова, вернув взгляд на сад за окном, Рита задержалась. Она словно застывала в сиропе действительности. Её переполняли противоречивые чувства: лёгкость, когда она могла вдохнуть полной грудью, и одновременно какая-то смертельная усталость, которая камнем тянула вниз. По общей договорённости Рита появлялась в студии только для того, чтобы передать выполненный заказ и забрать новый. Эта специально продуманная схема дарила ей несколько свободных часов каждый день — времени, которое никто из семьи не учитывал. И эти часы Рита проживала так жадно, как если бы каждое мгновение было глотком воды в пустыне, единственными каплями свободы, которые она могла позволить себе. Михаил ничего не знал о графике жены. Он был слишком занят собственными делами и любовными похождениями. Его мать, зоркая Нина Андреевна, которая первые годы ревностно следила за каждым шагом невестки, теперь тоже не проявляла особого интереса. Нина считала Риту скучной, асексуальной и фригидной — образ, который Рита неосознанно поддерживала. Эта тщательно выстроенная репутация стала для неё надёжным прикрытием, позволившим вырваться из оков их мира. Рита поправила волосы, которые немного растрепались, и, взглянув на своё отражение в затемнённом экране монитора, улыбнулась: «Пора». Каждый день Рита приходила в Ольгину квартиру. Не всегда удавалось встретиться с хозяйкой — Ольга была по-настоящему загружена работой, её дни проходили в бесконечных встречах, разъездах и прочих делах, связанных с проектом. Но для Риты и это было ценно, потому что оставляло драгоценное время побыть наедине с самой собой. Время, которого не было с тех самых пор, когда она семилеткой сидела на подоконнике и разглядывала московские крыши с лентой реки. Рита была абсолютно свободна в такие моменты. Могла наслаждаться тишиной или, выключив негромкую музыку, сосредотачиваться на обучении и практике AutoCAD. Курс, который нашла для неё Ольга, оказался куда глубже и интереснее, чем тот, на который Рита записывалась в феврале. Ольга вообще дала Рите гораздо больше, чем могла себе представить. Компьютер, уютное место для работы, поддержку, внимание — и самое ценное из всего: ощущение, что её понимают, принимают и ценят за то, что она именно такая, как есть. Три месяца Рита жила в двух мирах одновременно: старом, официальном — с его строгими рамками, обязательствами, притворством и необходимостью соответствовать. Второй мир был словно соткан из сна, тот, о котором она раньше только мечтала, не зная наверняка, возможен ли он. Её жизнь делилась на часы, которые она отдавала своим обязательствам и роли идеальной жены и матери, и те, которые она крала для себя, чтобы стать свободной, счастливой и быть с Ольгой. С Ольгой Рита узнавала любовь в её лучших проявлениях. Они занимались любовью, и Рита чувствовала столько тепла, сколько раньше не могла даже представить. Они говорили обо всём, и мир Риты вдруг раскрашивался яркими красками, становился огромным, полным жизни и смысла. Они вместе готовили, танцевали, смеялись и даже просто спали рядом, что само по себе было счастьем. Несколько раз Рите удалось провернуть хитрость: уговорить Соню поехать к бабушке на дачу, а самой вернуться на ночь в Городок. Эти моменты были для неё вершиной волнения и удовольствия — волнения от страха быть пойманной на месте преступления и удовольствия от того, что она украла это счастье у судьбы. Но это была лишь Ритина игра. Ольга не задавалась вопросами о причинах, заставлявших «зеленоглазую вселенную» придумывать сложные схемы. Она не лезла в то, что относилось к категории «неудобных вопросов». Возможно, она как-то сама объясняла себе эти нюансы или просто не думала о них, полностью поглощённая своим проектом. Стоя перед открытым шкафом, Рита перебирала одежду, но мысли её носились где угодно, только не в текущем моменте. Они перескакивали из прошлого в будущее, путались, наполнялись несбывшимися надеждами и страхами, но никак не могли задержаться в настоящем. Сегодня они договорились встретиться не в квартире. Ольга сказала, что заберёт Риту из парка. «Хочу тебе кое-что показать», — прозвучал её голос в телефонной трубке, глубокий, тёплый, магнетический. Рита сразу согласилась, даже не спросив, что именно, — отказаться было невозможно. Эта невозможность отказа, полное растворение в Ольгином присутствии, которое начиналось даже с её голоса, всё чаще выбивало Риту из равновесия. Она чувствовала себя потерянной, словно стояла не там, где была мгновение назад, а где-то в чужом, непонятном пространстве. В какой-то странной невесомости, как во сне, из которого невозможно вырваться. Видимо, двойная жизнь начала давать о себе знать. Слишком сильное напряжение — жить сразу в двух реальностях, разделённых железной гранью, но постоянно перетекающих одна в другую. Бесследно это пройти не могло. Но самым мучительным для Риты было осознание, что она стала лгуньей. Она обманывала в обоих своих мирах. Мишке изменяла, а Ольге так и не смогла рассказать правду о том, кто всё это время оставался за стеклянной стеной их договора. Каждый раз, когда в доме Золотарёвых проскальзывало в разговорах имя Ольги, Рита чувствовала, как её пронзает боль. Или когда Ольга с лёгкой неприязнью и сарказмом упоминала кого-то из той фамилии, не зная, что сама Рита с ними связана. Эти моменты становилось всё труднее переносить. Они оставляли в душе невидимые раны. Снаружи всё выглядело красиво, прикрытое элегантной ширмой счастливых встреч, но внутри Риту постепенно разъедала ложь. Она вымоталась, но остановиться не могла. Ей не хватало смелости ни для признания, ни для того, чтобы придумать, как быть дальше. Ложь сковывала её, лишала свободы и уверенности. Тревога стала постоянным спутником. Камень, который лежал на сердце, с каждым днём становился тяжелее. С каждым новым обманом он давил с новой силой и новой болью, и Рита уже не знала, как долго сможет выдержать. Но если камень тревоги давил на сердце, то предчувствие неизбежного конца — расставания с параллельной, счастливой жизнью и краха обеих её реальностей — разъедало изнутри, словно чёрная вода. — Без этой параллели я не смогу притворяться, терпеть или исполнять долг, как раньше, — проговорила она вслух, вынимая из шкафа блузку, хотя её руки действовали машинально, без осознанного участия. — Можно облечь это в разные слова, но суть неизменна. Как Элиза Дулитл: я простая, невежественная девчонка, которая в своём положении должна быть порядочной. Но если я вернусь к своей корзине с цветами, я стану хуже потерянной души. Она замолчала, переворачивая в голове невысказанные мысли. Назад дороги не было, но и вперёд она не сделала ни одного полного шага. — Я даже не знаю, люблю ли я Ольгу… или просто боюсь потерять источник этой маленькой, ненастоящей свободы, — сказала она тихо, больше для себя, чем для отражения в зеркале. — Знаю только одно: она меня не любит, — добавила Рита, застёгивая блузку и подбирая к ней простую юбку в тон. Движения были уверенными, но взгляд оставался рассеянным. Рита расчесала волосы, убрала их в аккуратный узел и закрепила заколкой. Отражение в зеркале выглядело готовым к встрече, но в душе царил хаос. В феврале, в начале их отношений, Рита боялась, что Джамала может быть связана с Ольгой больше, чем ей хотелось бы. Они работали вместе в одной компании, часто виделись и, вероятно, проводили друг с другом больше времени, чем Ольга с Ритой. Тогда её снедала ревность, особенно после экскурса по старым школьным фотографиям, но со временем Рита убедилась, что Ольге важен только проект. Несколько случайных телефонных разговоров, которые Рита подслушала, убедили её в этом окончательно. В них не было ничего личного. Ольга говорила с Джамалой вежливо, но сухо и деловито, словно с подчинённой. Ни намёка на близость или былые чувства. — Сейчас никого другого у неё нет, — заключила Рита, нанося тонкую линию тёмно-зелёного карандаша вдоль ресниц, чтобы добавить глазам загадочности. — Возможно, именно поэтому она дошла до меня свободной. Она остановилась на миг, задумалась и добавила, как ей показалось, истинное: — Никто не может жить с тобой наполовину, Ольга. Бо́льшую часть твоей жизни занимает работа. И, не будь у меня параллельной семьи, я бы тоже чувствовала себя выселенной куда-то на задворки твоей основной жизни. А это больно. Это обидно. Вначале Рита пыталась выяснить что-то о прошлом своей ненаглядной. Её интерес был искренним, но пару раз это привело к неловким моментам, неприятным в первую очередь ей же самой, и очередной из таких эпизодов навсегда отбил желание копаться в чужих воспоминаниях. — За что ты гречку так не любишь? У тебя к ней идейные предубеждения? — спросила как-то Рита, пытаясь пошутить. — Мне кажется, это не очень удобный вопрос, — с лёгкой прохладой в голосе ответила Ольга. — Если кажется, то… всего лишь кажется, — попыталась смягчить Рита. — Алька меня ею два года кормила. Вечные диеты для идеальной фигуры, — добавила Ольга сухо, давая понять, что разговор на эту тему окончен. Знать о прошлом Ольги Рите больше не хотелось. Она поняла: лучше не касаться этой темы, не вызывать воспоминания, которые могут вдруг ожить и встать между ними. Но как только прошлое мелькало в случайной фразе или неосторожном намёке, её охватывала ревность — дикая, обжигающая, до того сильная, что казалось, она разорвёт и сожжёт её изнутри. Рита никогда не испытывала ничего подобного. Это чувство топило её неожиданной волной, накатывало и сбивало с ног, не давая шанса бороться или спрятаться. Она просто замирала, впадая в ступор, а внутри всё кричало. Но и это было не самое страшное. Куда сильнее Риту ранило другое: Ольга совсем не проявляла любопытства к её, Ритиной, жизни. Ни намёка на попытку заглянуть за тщательно выстроенную витрину, которую Рита демонстрировала. Ольга уважала её границы, не задавала неудобных вопросов, не требовала признаний. На первый взгляд, это было даже удобно. Но на самом деле — невыносимо. Рита ловила себя на мысли, что мечтает о том, чтобы Ольга хоть раз перешагнула невидимую черту, нарушила это равнодушное спокойствие. Она хотела быть для неё важной, настолько важной, чтобы та тоже могла ревновать, интересоваться, чтобы её трогали даже те мелочи, которые Рита так боялась выдать. Но этого не случалось. Ольга была внимательной, заботливой, искренне доброй. Но равнодушие к личному миру Риты било сильнее любой ссоры. Оно ранило до слёз, до того тихого, иррационального ужаса, что закрадывался в душу, словно холодный ветер. Рита понимала, что Ольга предлагает ей ровно столько, сколько может дать. Ни больше ни меньше. И казалось, она должна благодарить судьбу за эту идеальную, почти сказочную картину, за свободу, которую получила. Но она не могла. Она больше не хотела соглашаться. Её сердце отказывалось принимать эти холодные рамки. «И что теперь? — думала Рита, закрыв глаза и прислонившись к шкафу, который вдруг показался преградой, отбрасывающей её обратно в границы. — Не соглашусь, но и уйти не могу. Я не готова к правде. Не готова к свободе. Не готова к тому, чтобы потерять её». Мысли перемешивались, обида вспыхивала и гасла, оставляя за собой выжженные, болезненные следы. Рита выпрямилась и посмотрела в зеркало. — Но я не готова и жить так, как сейчас, — сказала она вслух, глядя себе прямо в глаза. Это была правда. Её собственная, сырая, режущая до боли правда. И пока в ней звучала эта мысль, она поняла: точка невозврата давно пройдена.

***

— Мне нужен Золотарёв, — мрачно начала Катя, сверкая глазами, полными обиды. — Ты мне его ещё в марте обещала, а сейчас уже конец мая! Джамала молча слушала, о чём-то думала и постоянно выглядывала что-то за полупрозрачной стеной кустов старой аллеи. Её молчание с озиранием только раззадоривали Катю. — Ну зачем нужно было следить за этой… недалёкой идиоткой? — взрывалась та и только что ногами не топала. — Никого вокруг неё нет, кроме вашей архитекторши! Ну, мама, дочь, и всё! Она святая, блин, да? Катя с раздражением хлопнула себя по бедру, явно наслаждаясь собственным красноречием. — Замолчи, — бросила Джамала, всё ещё не глядя на неё. Но Катя только разогналась. — Это вообще что за задание такое? Я, между прочим, рассчитывала на конкретные действия, а не на это дурацкое… — Заткнись, — отрезала Джамала так резко, что Катя прикусила язык. Джамала сделала знак молчать и смотреть. По аллее, словно не касаясь земли, летела Рита. Она выглядела… по-другому. Ни следа её обычной сдержанности. Лицо светилось счастьем и нежностью. Направлялась она из студии, откуда Катя была вызвана Джамалой, едва успела сообщить о её приходе. Не замечая притаившихся за кустами шпионок, Рита подошла к припарковавшейся машине. За рулём сидела Ольга, и, едва Рита оказалась рядом, Ольга наклонилась к ней. Поцелуй был таким… настоящим, что Катя, вытянув шею, закрыла себе рот обеими руками, чтобы не вскрикнуть. — Вот так, — негромко, но весомо сказала Джамала, отводя взгляд только после того, как машина исчезла из виду. — Ты хотела знать правду? Теперь знаешь. Катя молчала, широко раскрыв глаза. Её взгляд метался, будто она искала, куда убежать от увиденного. — Как… это… они… — пролепетала она, заикаясь. Её лицо менялось: от ужаса до возмущения, от ненависти до… чего-то, что даже Джамале сложно было определить. Джамала смотрела на неё с холодным удовлетворением, скрестив руки на груди. — Если он узнает… — начала Катя, словно отрабатывая драматическую сцену. — Когда он узнает, — поправила Джамала с лёгкой улыбкой. — И узнает именно тогда, когда мне это будет выгодно. — Ты что-то задумала, — тихо и как-то очень банально сказала Катя, словно фразу из мыльного сериала. Возможно, это и была именно такая фраза из именно такого сериала… — Конечно. А ты думала, зачем я тут с тобой стою? Чтобы воздухом подышать? — Джамала помолчала, потом усмехнулась. — Слушай меня, Изотова. Ты ведь хочешь, чтобы он был с тобой? С его машинами, домами и счетами? Катя кивнула, с трудом глотая воздух. Выглядела она, мягко выражаясь, не очень. — Тогда успокойся и возьми себя в руки. Когда придёт время, ты сделаешь всё правильно. А пока — ни слова. Никому. Катя ещё раз взглянула на пустую аллею, где только что произошёл скандальный момент. — Я сама ему всё расскажу, — почти выкрикнула она, сделав шаг к Джамале. — Он возненавидит тебя, — с напускным спокойствием ответила та, глядя Кате прямо в глаза. — А потом придёт ко мне утешаться. — Но… — Та беспомощно огляделась. — Не будь дурой, Катя, — устало выдохнула Джамала, развернувшись. — У тебя один шанс получить то, что ты хочешь. И этот шанс — я. Так что никакой самодеятельности. Только работа! Только хардкор!