Архитектура для начинающих

Рите шёл седьмой, когда из квартиры арт-деда они переехали в малосемейку. Крохотную такую, одну тысячную часть огромной многоэтажки. С первого этажа взлетели сразу на восьмой, из палисадника, заросшего кустами, Рита воспарила над широченным проспектом с видом на Москву-реку и крышами, по которым можно было изучать историю города. Рита буквально поселилась на подоконнике, во все глаза пялясь в это небо, рассветы, закаты, дожди, птицы, город… Мама даже боялась, что дочь однажды выпадет из окна, но ничего не могла с этим поделать — при каждом удобном случае Рита оказывалась на своём наблюдательном посту. Потом началась школа. Риточка в младших классах ничем особенно не отличалась от своих сверстниц. Училась средне, увлекалась рисованием. В средних и выше полюбила литературу и математику, а ещё полюбила рассказывать небылицы, играть с папой в шахматы, а с мамой в «уголки», рассматривать магическую картину деда. Нимфа, изображённая на холсте, была не просто красивой, а живой и временами даже казалась дерзкой. Со временем Рита заметила, что смотреть на картину стало невыносимо: она смущала её до головокружения. И одновременно было невозможно оторваться. Это чувство тревожило, как шёпот, от которого не скрыться. К четырнадцати Рита всерьёз задумалась о своей «неправильности». Она чувствовала, как внутри всё плавится и меняется, принимая неведомую форму, которую невозможно назвать. Ответы пришли с первыми месячными. Всё худо-бедно успокоилось. Да и, к слову, в это время мир Риты рушился не только от осознания своей сексуальности и того, что детства больше нет, а ещё и по семейным обстоятельствам. Год назад у папы диагностировали рак, и с тех пор веселье их дом покинуло. «Хотя, если быть честной, эта беда вползла вместе с неожиданным визитом его интеллигентной матери». Рита впервые тогда увидела свою бабушку, а та презрительно-жалостливо улыбалась крашеным ртом и рассматривала её водянисто-бесцветными глазами. — Это и есть твоя дочь, Иннокентий? Она на тебя совсем не похожа. Ты уверен, что она твоя? Рита возненавидела её с первого взгляда, а после возненавидела и отца за то, что он не мог дать отпор своей матери и просто заболел, будто сбежал в эту болезнь и спрятался. Позже Рита много раз мысленно просила прощения у памяти отца за свои тогдашние мысли. Она никогда их не озвучивала, но они жгли её, оставаясь частью прошлого, которое невозможно переписать.

***

— Ты это чего? — прервал мысли голос Мишки. Рита вздрогнула и открыла глаза, медленно возвращаясь из воспоминаний в реальность. Обложившись старыми фотоальбомами, она сидела в гостиной, укутанная пледом. На коленях у неё лежал один из альбомов, остальные были разложены на софе и журнальном столике. Часы показывали половину десятого вечера. — Ты рано, — ровно произнесла Рита, голос прозвучал почти автоматически. Мишка хмыкнул и прислонился к дверному косяку. — Я уже целый час дома, — поправил он. — До этого у родителей был. Ты что, спать на диване будешь? Рита потянулась, потёрла глаза, встряхнула волосы. — Ещё полчасика, — вздохнула она и кивнула на альбомы. — Доделаю, потом пойду. Мишка подошёл ближе, сел на софу, почти рядом. Пробежал взглядом по разложенным альбомам и взял один в руки. — А что ищешь-то? — Мама попросила коллаж сделать, — пояснила Рита. — Её детские снимки, мои и Сони. Мишка перелистнул несколько страниц, разглядывая старые фотографии. — Она на вас похожа, — сказал он, имея в виду Соню. — На неё даже больше, чем на тебя. Только характер мой — смеяться любит. Рита пожала плечами. Спорить не стала, её отвлекло то, что он принялся перелистывать страницы, которые сама не решалась тронуть, но именно ради них подняла сегодня весь архив целиком. Разглядывая свои детские фотографии, Мишка хмыкал, усмехался, остановился на развороте, где с одной стороны были приклеены одиночные фото мальчишки с цветами, за партой и с портфелем, а с другой — большое и какое-то мутное фото класса. — Это я в первом, — пояснил он, придвинув альбом ближе к Рите. — Погоди, — остановила она, когда он потянулся перевернуть страницу. — Дай посмотреть. Тут мелко. Мишка усмехнулся: — Угу, и качество так себе. Вот я, а это Прокопьев. — Он указал на мальчика справа от себя. — А это Серый, они на Куйбышева тогда жили. Серый целый час до школы пешком ходил. Его голос стал мягче обычного. Мишке было приятно сидеть вот так с Ритой, листать страницы, рассказывать о друзьях и показывать себя в первом классе. Рита кивала, слушала, но первой узнала на снимке вовсе не его, а Джамалу. Её невозможно было спутать ни с кем. Чёрные, толстенные косы, белые, огромные, словно паруса, банты. Под ними — недоверчивый, слегка испуганный взгляд. Девочка рядом смотрела прямо и спокойно. На старом фото у всех глаза казались чёрными, но Рита знала: у этой девочки глаза тёмно-серые. Дальше они всегда были рядом — Джамала и Ольга. Из года в год обе менялись. Ольга вытягивалась, взрослела, загораясь странным внутренним волнением. В младших классах её взгляд был полон уверенности, а к восьмому в нём появилась горячая тревога и вопросы, которые она непременно собиралась задать миру. Джамала же расцветала, словно ветка персика: сначала округлялась в бутон, а к одиннадцатому классу раскрылась во всей своей красоте. Мишка, листая страницы, увлечённо рассказывал: тыкал пальцем в себя и друзей, объяснял, кто где жил, с кем дружил или дрался. Этот альбом его мама собирала годами — методично вклеивала снимки, подписывала даты и события. Финальным был разворот с фотографиями выпускного класса. На первой — школьники с линейки, строгие, с аттестатами в руках. На второй — кадр с выпускного вечера: Мишка и Джамала в центре, словно жених и невеста. — Кажется, здесь не все, — заметила Рита, разглядывая фотографии. К удивлению Мишки, она ничего не сказала о его паре с Джамалой. — Количественно меньше, чем должно быть… кажется. — Кампински нет, — ответил он неожиданно другим тоном — ниже, глуше. — И Слепакова с Петровым. Мишка закрыл альбом и вернул его на стол. — Я спать. — Он устало поднялся. — Я тоже скоро, — сказала Рита и открыла другой альбом — тот, где сама была первоклассницей. Несколько минут бездумно перелистывала страницы. Когда же Мишкины шаги стихли, снова вернулась к его выпускным фотографиям. К той, на которой Ольга Кампински держала аттестат, словно билет на скорый поезд. На этом снимке она уже больше была похожа на ту, которую знала Рита и вместе с тем совершенно не знала. «В семнадцать я бы от тебя с ума сошла… как и сейчас», — шепнула Рита, замирая от странного и слишком сильного чувства, заливавшего всё тело раскалённой лавой. С волнением, задержав дыхание, Рита провела пальцами по лицу Ольги на фотографии. Память щедро одарила сохранёнными моментами: запахом тёплой кожи, вкусом поцелуев, негромкими, горячими словами, обращёнными к ней в самые обалденные моменты. И в этот момент Рита по-настоящему возненавидела восточную красавицу, пялящуюся на неё с фото. В попытке удержать нарастающий вихрь эмоций Рита захлопнула фотоальбом и зажмурилась. Сердце стучало так, словно стало метрономом всей вселенной. И что-то загудело в голове. «Что это за кармический ужас вокруг меня? — рождались в этом гуле вопросы. — Какое проклятие в виде этой таджикской полукровки продолжает преследовать даже здесь? Или — особенно здесь». И бог с ним, с Мишкой. Его измены Рите неприятны, как любой факт, о котором лучше не знать, но не ранят. Напротив, она даже успела мысленно оправдать их — хорошо, что у него есть постоянная отдушина. С Ольгой же всё оказалось совсем иначе. Неужели она тоже была влюблена в эту дрянь? Рита отказывалась верить в очевидное. Но её отказ ничего не менял — прошлое легко читалось в фотографиях, в лицах и в том, как изменилось Мишкино настроение, когда он захлопнул альбом. В том, как он каждый раз произносил фамилию Кампински, сопровождая её тирадой о том, какой Ольга человек. Они оба в неё были влюблены? А сейчас? Рита неожиданно ясно представила себе их офисные разговоры, мимолётные взгляды, случайные пересечения на рабочих встречах. — Но не в этот раз, — пообещала она мысленной троице и особенно двоим из них. Слова застряли в горле, а ярость, душившая её, лишила способности даже открыть рот. Эмоциональный ком, как ни странно, помог Рите сдержаться. Он удержал её от того, чтобы разорвать альбом на куски, зачеркнуть лицо Джамалы на каждом снимке, выцарапать его когтями. Остановило не благородство, а ясное понимание: Мишка воспримет это совсем иначе. Он подумает, что в Рите наконец-то проснулась ревность. А где ревность, там и страсть. И он, разумеется, зарифмует её с любовью. А потом снова станет невыносим в своих идиотских порывах проявить к ней внимание. — Нет, — тяжело прошептала Рита. Она зажмурилась, задержала дыхание так надолго, что в груди закололо. Обхватив себя руками, как будто связав их, она замерла. Было до ужаса страшно. И невыносимо больно. Словно из неё прежней — покладистой, рассудительной, слишком гордой, чтобы доказывать свою правоту, и слишком вежливой, чтобы отказать, — что-то вырывалось наружу. Рождалась новая Рита. Та, что могла ненавидеть отца. Та, что могла перечить матери и её извечному «так будет лучше». Бескомпромиссная, бессовестная, готовая на поступки, которые прежняя Рита даже не могла себе позволить вообразить. — Нужно признать: у них было прошлое, — холодно констатировала «новорождённая», игнорируя имя Джамалы, словно лишая её права на существование. — Но в настоящем с Ольгой — я. Мы завтра встречаемся. Сегодня встречались. И это было слаще в тысячу раз, чем все твои побегушки с Золотарёвым. Ты тогда выбрала его, да? Вот и оставайтесь же вместе навсегда! Отложив альбомы, Рита поднялась. Кровь приливала к лицу, губы горели предчувствием и желанием новой встречи. Тело казалось чужим — ленивым и одновременно наполненным странной, пульсирующей энергией. О сне и речи не было. Но принять ванну… Принять ванну с шиком и наслаждением в начале двенадцатого ночи — это самая подходящая прелюдия к завтрашнему дню.

***

На следующий день к оговорённому времени Рита подошла к знакомой двери и замерла. Сердце колотилось так громко, что казалось, Ольга услышит его стук, как стук в дверь. Тишина подъезда только усиливала ощущение нереальности происходящего. На улице никого не встретилось. Вчера они договорились быть осторожными, не привлекать внимания, раскатывая вдвоём по Городку. По крайней мере в светлое время суток. Ольга обещала отвезти её позже. План сработал идеально. Кроме одного. Новая Рита, смелая и решительная у себя дома, собираясь на улицу, всё равно одевалась в одежду прежней Риты. И вот эта прежняя Рита вдруг застыла перед дверью, не решаясь даже поднять руку, чтобы постучать. Ей всё казалось сложным. И неправильным. Для чего она здесь? Для… Тут мысль зацепилась за слово, которого Рита старательно избегала. «Секс». Оно не ложилось на язык, не прикрывалось фиговым листочком других слов, как бы она ни старалась. Дверь открылась раньше, чем Рита решилась стучать или — честнее было бы признать — сбежать. В проёме появилась Ольга. Живая и взрослая версия фотографии из альбома. — Я тебя слышу, — сказала она с едва уловимой улыбкой в голосе. И, не дав Рите времени на ещё одну волну сомнений, мягко потянула её внутрь. Дверь закрылась за ними с тихим щелчком. Ольга прижала Риту к стене в прихожей, а все сомнения, страхи и приличия остались на лестничной площадке. Рита чувствовала, как её спина касается поверхности стены. От захватившего наваждения ей показалось, что она даже чувствует холод камня и он её обжигает, контрастируя с теплом, исходящим от Ольги. Дыхание стало заметным, громким, словно обе оказались в вакууме, где не было ничего, кроме шороха ткани, ритма вдохов и приглушённого стука сердец. Ольга не спешила. Её взгляд задержался на лице Риты — изучающе, мягко, словно она пыталась запомнить каждую черту, тень сомнения, прячущуюся в глазах. Рита хотела что-то сказать. Может быть, спросить. Но слова застряли где-то между горлом и сердцем, превращаясь в тихий выдох. Пальцы Ольги коснулись её волос — тёмный ветреный вьющийся океан, медленно скользнули к коже, оставляя за собой невидимый след, который будто пылал. Это было так явно, так осторожно… В этом движении читалось всё: уверенность, желание, молчаливый вопрос. — Ты такая красивая, — тихо произнесла Ольга, почти шёпотом, но её голос прозвучал ясно. Рита закрыла глаза, почувствовав, как это простое признание пробуждает в ней радость… жить. Она не привыкла, чтобы кто-то видел её по-настоящему. Когда она открыла глаза, их лбы почти соприкасались, дыхание смешивалось, создавая ощущение, что они дышат одним воздухом. — Не думай, — прошептала Ольга, её губы едва заметно коснулись виска Риты. Рита улыбнулась — неуверенно, словно боялась, что её разоблачат. Но эта улыбка была как первый шаг. Потом Ольга наклонилась чуть ниже, её руки легко легли на талию Риты. Движения были медленные, как будто она проверяла каждое прикосновение на прочность. Как будто это был танец, в котором одна ведёт, а другая следует, но их роли могли поменяться в любую секунду. Рита чувствовала, как её тело отзывается на эти прикосновения. Сначала робко, затем всё смелее. Она слегка повернула голову, позволяя губам Ольги скользнуть ниже, к её щеке, а потом к губам. Первый поцелуй был медленным, почти невесомым. Второй — настойчивее, теплее, в нём чувствовалась неотложность. Рита отвечала, пока не поняла, что её руки уже скользнули по спине Ольги, прижимая её ближе. Это был диалог без слов, где каждый жест говорил больше, чем могли бы сказать любые объяснения. Их дыхания стали сбивчивыми, смешанными, будто они соревновались, кто быстрее утонет в этом мгновении. Их движения, всё ещё осторожные, становились всё более уверенными. Одежда, мешавшая танцу, падала на пол, как листья в тихую осеннюю ночь. Ольга слегка отстранилась, чтобы посмотреть на Риту, снова будто оценивая, но не с холодным расчётом, а с теплотой, с жаждой сохранить эту картину в памяти. — Уверена? — Её голос был низким, мягким. — Уверена, — ответила Рита, и её голос прозвучал тише, чем хотелось, но твёрже, чем она ожидала. Когда их тела снова соприкоснулись, всё остальное исчезло. Больше не было ни сомнений, ни прошлого, ни будущего. Только они, их танец, их единство. Для Риты оно всё ещё оставалось новым, едва знакомым чувством, но с каждым разом она всё глубже позволяла себе быть открытой, доверяясь рукам Ольги, дыханию, ритму. Ольга, напротив, ощущала это как возвращение домой. Она знала, как сделать так, чтобы Рита почувствовала себя защищённой, желанной, нужной. Ольга скользила пальцами по её коже, улавливая малейшие изменения в напряжении мышц, вдыхая её запах. Она не думала, не анализировала — только чувствовала. Рита, чья голова была забита мыслями даже в те мгновения, когда она была одна, вдруг обнаружила, что не хочет думать. Она хотела раствориться в этой близости, стать частью ритма, который они создавали вместе. Каждое их движение, каждый выдох были словно осязаемым диалогом. Рита слушала его, чувствуя, как тело отвечает, следуя за Ольгой. А Ольга, напротив, подстраивалась под едва уловимые намёки, читая Риту так, как никто другой не мог, — как открытую книгу, где каждый пробел, каждая запятая имели значение. Это было признанием. Ощущением, что, вопреки всему, они здесь и сейчас нашли настоящее, своё. А когда танец затих и дыхания начали замедляться, они продолжали лежать, касаясь друг друга. Чувствуя, как мир проявляется заново, Рита размышляла о том, что обретённая ею гармония должна теперь сохраниться в настройках. — Но, чтоб она не исчезла и не рассинхронизировалась, лучше продолжить встречи, — подсказала Ольга. — А то эффект будет временным. Рита удивилась: «Разве я сказала это вслух?» — и согласилась: — Поддерживаю, но есть нюанс: я официально сейчас на занятиях по «Автокаду». — От оно что! — Ольга лениво рассмеялась. — А я всегда его считала скучным, не лишённым извращений, но… он оказался гораздо интереснее. — Ах-ха, — отозвалась Рита, — уже вводная часть захватывает. То ли ещё будет. — Я придумаю, как с этим быть, — помолчав, пообещала Ольга. В её голосе была та тихая уверенность, которая успокаивала Риту, даже если она и не говорила многого. — Не хочу, чтобы твоя учёба пострадала. Тем более из-за меня. Вместо ответа Рита потерлась носом о её щеку, словно этим движением можно было сказать больше, чем словами. Потом почувствовала, как краснеет, но всё же решилась: — Ты самый лучший преподаватель. Жаль… что в следующий раз смогу прийти только послезавтра. Ольга улыбнулась, мягко, лукаво. — Завтра тяжёлый день, — двусмысленно отметила она. Рита рассмеялась, насколько хватило остатка сил. Её смех был лёгким и искренним, словно луч света в тихом вечернем полумраке. — Жаль… в выходные мне нужно будет уехать, — невольно или вольно копируя Ритину интонацию, добавила Ольга. В голосе проскользнула грусть, как слабая тень нежелания. — Нужно. — Она повторила это слово, будто убеждала себя саму. Рита посмотрела на Ольгу, заметила или только придумала для себя неуловимую печаль в её глазах. Она хотела спросить: куда, почему, надолго ли? Но понимала: есть области, которые они должны обходить стороной. Ведь они договорились. — Но сейчас-то мы здесь, — тихо сказала она, обрывая цепочку размышлений. Соглашаясь, Ольга обвела пальцами линию её плеча, легко рисуя заново. — И это главное, — мягко ответила она. — Пусть сейчас будет нашим, без вопросов и оговорок. Всё остальное подождёт.