Наживка для натурала

Знаете, что меня удивило? Что поцелуй с мужчиной — это просто поцелуй. Я не умер от отвращения, у меня не отвалились губы, я не убежал с криками в гримерку, чтобы найти зубную щетку. Я только понял, почему моей жене нравится, когда я бреюсь. Потому что щетина колется. Арми Хаммер

      В сортире меня чуть не выворачивает — пахнет спермой, хлоркой и жестким перегаром. Из кабинки выплывает счастливая парочка: смазливое чудо в перьях и такой же невнятный типок с довольной рожей. Увидев меня, смущенно кивают и сбегают, оставляя во мне лишь едкий привкус нарастающей паники. Эти двое уже больше походят на придуманный мною контингент клуба, и в отличие от Сени пугают своей развратной открытостью. И сразу же наводят на мысль, что Ярцев, возможно, тоже заталкивал кого-то в эту узкую неуютную кабинку и… трахал? Или как этот, в коротком топике, отдавался? Ни та, ни другая картина не вселяют уверенности, только мерзкое чувство предательства. От чего? Самому бы понять, но четыре шота водки делают меня мягкотелым, обозленным и ни к месту расстроенным. Может, мне не стоило представлять, как Ярцев раздвигает ноги в кабинке под мерцающим светом лампы? — Наверное, это было лишнее, — произношу вслух и жмурюсь, отгоняя от себя видение и четкое желание сбежать. Но оставить Сеню одного и позорно смотать, поджав хвост — значит навечно получить «абонент не доступен» с его мобильного. Вот и получается, что оставаться нельзя, потому что брежу от ярких миражей, а уходить — от страха потери. Только смириться, ждать конца этой феерии и гнать домой, спать. Но подумать легче, чем сделать: в голове помимо Ярцева торчит колом какой-то незнакомый мне Слава. Кто он вообще? Чем зацепил тихого и мечтательного Сеню? Как выглядит? Лучше меня? Чертыхаюсь и расстегиваю ширинку. Под звуки приевшегося за два часа техно анализирую свое состояние. Не сказать, что я в дупло пьяный, но и трезвым меня назвать можно было с трудом. Процентов так на семьдесят — «готов». К чему? К свершениям и ебнутым поступкам. Могу и море переплыть, и вытащить Ярцева отсюда, где все провоняло этой голубой любовью. А дальше что? А дальше непонятки: реальность отличалась от моего воображения. Возвращаюсь, когда градус вечеринки поднялся до попсовых треков и полуголого ажиотажа на танцполе. Из всего пятничного празднества выделяется только наш столик, где Сеня одиноко наклюкивается водкой, бездумно пялясь в телефон. Ловлю себя на гадкой мысли, на победном злорадстве, что он остался без своего Славика, и даже не ругаю. Пусть лучше едет спать, ко мне домой или к себе. Но в мою квартиру — это в мои руки, где я смогу утешить и поддержать. И меня даже не мажет от этих раздумий, наоборот. — Чего приуныл? — это я падаю на диван, притягивая к себе друга. Ярцев сначала дергается, но, присмирев и выдохнув, греется у моего плеча, тихонько сообщая: — Конкурс классный. — Где? — Да тут, объявили, пока тебя не было. На самую красивую пару. Я пьян, весел и сразу понимаю, к чему ведет Сеня. — А что дают? — Бесплатный предзаказ второго «Сталкера». С удивлением оглядываю бар и поворачиваюсь к Ярцеву: — Норма-а-с тут подгоны. Вот тебе и гей-бар. Он резко мрачнеет и скорее утверждает, чем спрашивает: — Ты решил, что мы тут страпоны разыгрываем? Я честно киваю, потому что алкоголь дает о себе знать, да и врать ему я никогда не умел. — Ну, если честно, — тянет Сеня уже веселее, — иногда и разыгрываем. Мы вместе смеемся и, пока он бросает на меня взгляд, полный преданного обожания, понимаю, что «море по колено» я себе не придумал. Поэтому, для храбрости опрокинув в себя последний глоток, подрываюсь и веду его в центр танцпола. — Ты куда? — Записываться на ваше гомо-шоу! — кричу я через толпу, а вырывающегося Сеню держу крепко за ладонь. — Думаешь, не знаю, что ты от «Сталкера» разве что детей не хочешь? Пойдем, смелей. Пока я диктую наши имена короткостриженному пацану в кожаной портупее, Ярцев шипит мне в ухо: — Ты совсем сдурел? Мальчишка в коже со мной явно заигрывает — ведет по моей руке карандашом и, хлопая глазами, мурчит: «Лев? Ой, прямо как король зверей». — Губы закатай, это мой… дебил, — встревает Ярцев, отводя меня в сторону. Поначалу я радостно надеюсь, что «дебил» — это пацану, но одного взгляда на Сеню хватает, чтобы усомниться. Совершенно театрально поднимает глаза к потолку и уточняет. — Ты правила слушал, идиот? Разумеется, нет. Вспомнил сразу про игру, ярцевскую вечную любовь, и помчался. — Лев, ты самое дурное хищное двухлапое существо на этой долбанной планете, — отчитывает, как провинившуюся собаку. — Тут целоваться надо, безмозглое хвостатое. Це-ло-ва-ться! Губами! — Губами? — еще раз, чтоб до извилин добежало. — Губами, Лева, ими самыми.       Добегает. Стою и хлопаю «ими самыми», рот открываю. Это что ж получается… А додумать не дают, потому что в ухо бахает Black Eyed Peas, а короткостриженный уже торжественно приветствует публику. Я в немой угнетающей панике оглядываю наших «противников». Всего восемь: мы с Сеней, сжимающим мою похолодевшую ладонь с такой силой, что ни сбежать, ни шагу в сторону сделать; слева — две мощные греческие статуи с шикарными бицами и ослепительной реклама-пасты-для-зубов улыбкой; справа — обычные парни, таких на улицах — полным полно; через одного — две девчушки, одна из которых походит на Арбенину, вторая — барби с обложки глянца. Что приятно, Сеня на общем фоне смотрится выигрышно: белый приталенный жакет, серая водолазка, и удлиненные брюки ему несомненно идут. Да и сам он высокий, аристократически-тонкий и звонкий, с копной густых белых волос. Кра-са-вец. Зрителям улыбается неловко, теребит трогательно мою руку. Хотя это только кажется, что «неловко» и «трогательно», на деле — впивается мертвой хваткой, раздраженно испепеляя взглядом. Первыми приглашают девчонок. Под дружные хлопки и улюлюканья они неловко обмениваются красной губной помадой. Мило, по-детски, больше и добавить нечего. Барби довольно щурится, а Арбенина-не-Арбенина с улыбкой машет танцполу. Реклама пасты — следом. Сталкиваются в железо-бетонном поцелуе. — Серьезные парни, — комментирует Ярцев, продолжая давить не только на мою руку, но и на совесть, — таким в темном переулке «пидор» не крикнешь. На удивление те самые обычные ребята, столичная серость, не вызывают тошноту в горле. Целуются медленно под припев, прижимаясь друг к другу. — Эти — самые конкурентноспособные, — уверенно киваю на парней. Ярцев хмыкает язвительно: — В эксперты заделался? Сейчас наша очередь, давай сбежим. Он предлагает на полном серьезе, но во мне уже всего намешано доверху — и водки, и ажиотажа, и предвкушения. — Ты же так ждал эту игру. Такой шанс выпал, ну! Но Ярцев неожиданно вместо показательной радости обреченно тянет вперемешку с тоскливым помешательством: — Да никаких шансов нет. Давно уже все свои шансы проебал я, понимаешь? — в глазах — пьяная паника на грани с истерикой. Заплачет? Или просто разнервничался? — Ты чего? Боишься? Стыдно? Пошли, — и уже сам начинаю его на буксире утаскивать подальше от всего этого. Лучше поцелую его дома, когда никого нет, если ему это нужно. И «Сталкера» сам ему куплю. — Да подожди ты, — Ярцев вдруг тормозит. Завис в грохоте публики — та жаждет хлеба и зрелищ. Ведущий орет в микрофон. Разбираю только «выбываете?». — Что такое? Объясни по-человечески. — Да не могу я по-человечески, — вскипает Сеня и жалобно оборачивается. — Напился? — я прикладываю руку к его горячему лбу. — Плохо? Тошнит? — Тошнит, Лева, — начинает было он, и мне хочется увести его подальше, но Ярцева как к земле приковало, — от тебя, от себя, от всего тошнит. Я не понимаю, о чем он, но мне и не нужно, потому что он резко подходит ко мне и впивается в губы, просовывая язык в мой рот. Не отталкиваю, плыву за его взбалмошностью под одобрительный рев скучающей публики, притягиваю. Ярцев жмется бедрами, мнет мою задницу руками, но ему можно, ему всегда было все можно. Это договор такой, водочный, пьяный, разрешающий ему любую шалость. Именно поэтому я не сбегаю, а полирую его десны, придерживая его за подбородок. Ярцев — послушнее котенка, тычется настойчиво и жарко. И так же настойчиво отталкивает меня в сторону одним легким жестом, вытирая рукавом губы: — Всё, хватит с меня этого цирка, стар я для этого дерьма. И уходит к бару, оставляя меня наедине с непониманием. В руки падает пышный букет цветов и пакет с подарками, щелкает вспышка. Вот вам и совместное фото: я, смятые тюльпаны в розовой бумаге и мой полувставший член. Приплыли, высаживаемся. У самой стены — моя пропажа. Снова глотает водку, морщится. На меня — ноль внимания, только двигается влево, чтоб мне места хватило. Плюхаюсь рядом, на немой вопрос бейджика-Дениса отвечаю отрицательно. Никакого алкоголя, хватит на сегодня. — Не понравилось? Арсений ведет плечем. Непонятно. — Может, тебе было неприятно? Опять игнор, опять водка. Начинаю немного злиться. — Ты из-за того, что на конкурс тебя вытащил? Снова не то, даже голову не повернул. А меня уже трясет. Кулаки сжимаю, не люблю эти его игры в молчание. Лучше б сразу сказал, чем водить хороводы. — Дело во мне? Тут он наконец-то очухивается. Кивает. Во мне, значит, дело. Ну и окей. Вскакиваю со стула, хватаю пакеты-букеты и кладу их вместо себя. — Ну, извини, что я не твой Славик. И херачу на выход, пока внутри клокочет. Черт с ним, с этим клубом, с дурацким поцелуем и моим свихнувшимся мозгом. Стреляю в гардеробщика номерком, тот, оценив мой вялый настрой, не мешкается, сразу возвращается с моей курткой. Выхватываю резко и вываливаюсь на улицу. Вызываю такси. Домой, в сон, подальше от этого места. Не вернусь сюда больше, навеселился, наразвлекался. Свободен, отпустили без чаевых и благодарностей. Обещаю себе, что прямо завтра позвоню Дашке с кадров, что с огромной упругой грудью. Или Таньке из «Укоямы», массажного салона на Ерепейном. Или еще кому. Но не Ярцеву, от которого все гудит в паху. Пусть катится со своим клубом на все четыре стороны. А, может, завтра выходной устрою, чтобы послезавтра, в понедельник, попроситься на проект позаебистее. Чтобы дедлайны горели, чтоб дышать было некогда. Погружусь во все это одним прыжком и забудусь.       До дома — двадцать минут беспокойного сна под инди из опелевских колонок и заинтересованные взгляды водителя. Едет небыстро, плавно, и я проваливаюсь в дрему. Градусы берут свое — на резком повороте вздрагиваю, желудок взметается вверх птицей — плохой знак, блевать тянет. Таксист на панике руками машет, типа не нужно в машине, новая, свежая. А я держусь, успокаиваю. И его, чтоб не напрягался, и себя, чтоб реально не стошнило. И чтоб не скинуться. В рот все еще проскальзывает Сенин язык, чувствую это, ручку двери сжимаю. Так явно, так ощутимо. У подъезда — знакомая фигура. Сидит на лавке, ждет меня. Как добрался быстрее? Непонятно. Расплачиваюсь, сгребаю свое добро и гордо дефилирую мимо, пытаясь нащупать в кармане ключи. Пусть хоть всю ночь тут торчит, срать я хотел. — Поговорим? — невнятно тянет, нетрезвый. — Не поговорим, я устал, — и прижимаю кружок к домофону. Тот орет на весь двор, пока я открываю дверь. — Лев… — уже за спиной. Вокруг моей талии — его руки. И дыхание в шею. — Свали, тошно от тебя. — А мне от водки тошно, прикинь? — и смеется прямо в меня, в ухо. Горячо, хрипло. — Рад за тебя, а мне домой пора, — и отталкиваю его, а он не отлипает. Только сильнее прижимается. — Что мне делать? — и целует пьяно. В плечо, в загривок. И дышит, дышит, дышит. — Домой ехать. — Не хочу, к тебе хочу. — Не выйдет. — А если попробовать? Давай к тебе, — кусает. Цепляет зубами кожу и всасывает. — Если не пустишь, я здесь разденусь. Слышишь? А я и правда слышу. Вот, пряжкой ремня звякает, вот ширинка вниз ползет. Вымогает, клянчит. — Пойдем, соседей распугаешь. Только не шуми, — сдаюсь, затягиваю его внутрь. Дверь хлопает, а потом ведут уже меня. И целуют в губы рвано, жадно. — А у нас сегодня что-то будет..? Разрешишь? — Сон у нас, Сеня, будет. Сон. А утром уже решим. Он отводит глаза, сжимает мою ладонь, нервно теребит футболку. — А если ты утром протрезвеешь и не захочешь меня? До меня доходит, к чему он клонит, но этот вечер меня покорежил и сломал. Я не сбегаю, не отталкиваю его, а разом понимаю, от чего так болело все эти годы. — Захочу, не беспокойся, не зря же в гей-баре вечер коротал. — Ага… И снова меня целует. И всю ночь мы действительно спим. Друг на друге, помятые, в одежде. Утром по очереди сбегаем в душ — от себя, от размышлений. А потом уже за чашкой чая и перекуром на балконе Сеня предлагает переспать. А я беру и соглашаюсь. Всё выходит странно, липко, непривычно. И входить в него, тугого и сонного, и целовать утреннюю щетину, и член чужой держать в ладони — ново, классно. А еще он стонет тихо, но возбуждающе, уши греет этими еле слышными звуками. И сосет мастерски, целиком берет, не давится. Я пока что никак не умею, не решаюсь, сил не хватает. Он не обижается, понимает. А у меня — как во сне. В том, который приснился недавно. Там Сеня тоже был таким — принимал меня, иголочками-щечками терся и кончал громко, давился воздухом. Вместе плавились от перегара, от запахов, от рук на члене. Позже — совсем не как в порно, за кадром — убираемся, резинки — в мусорку, простыни — в стирку. Он глаза отводит, пытается одеться, пока я не вижу. — Сбегаешь? Молчит. — Лучше сгоняй в кондитерскую за углом, принеси эклеры, — и тяну ему две тысячи, — и презервативы, а то мои кончились. А потом возвращайся, буду тебя кормить с рук. — Правда? — Правда. А что ты думал? — Что тебя на опыты потянуло. Я улыбаюсь и тяну к себе этого идиота: — Как ты там сказал? Стар я для этого дерьма. — Лев, ты только скажи мне, если это временно. Я не выдержу, сил нет. — Какое там. Беги уже, жрать охота. И тебя — тоже охота. Только вернись. Он и правда потом вернулся. С эклерами, с презервативами, с банкой пива. А я действительно кормил его прямо с рук, ему можно. Ему вообще, наверное, все можно.