Отребье

      Небо над Токио истекало золотом и медью. Последний закат этой весны казался Рану Хайтани особенно душным. Воздух, пропитанный запахом цветущей вишни и разогретого бетона, застревал в легких, когда он стоял у самого края школьной крыши. Его школьная форма, вечно расстегнутая и небрежная, едва удерживалась на плечах, подставляя татуированную шею вечернему ветру. Внизу гремел праздник. Крики выпускников, смех и фальшивые ноты школьного оркестра долетали сюда лишь обрывками. Для всех это был конец пути, для него — лишь затянувшаяся прелюдия.       Ран замер, уловив едва слышный, но такой знакомый звук. Резкий, отчетливый скрип двери, ведущей на крышу, разрезал тишину, а следом за ним раздались шаги. Медленные, уверенные, чеканящие каждый миллиметр бетонного пола — только она могла ходить с таким непоколебимым достоинством, даже зная, кто ждет её в тени надстройки. Хайтани не спешил. Он смаковал этот момент, прислушиваясь к тому, как звук её каблуков становится всё отчетливее.       Оперевшись локтями о парапет и чуть склонил голову набок, он рассматривал Фумико Сакитаму так, словно они столкнулись случайно на прогулке, а не на заброшенной крыше в час выпускного. Его взгляд скользил по ней неторопливо, почти лениво, опустился ниже её талии, откровенно задерживаясь на пухлых бедрах, где ткань строгой юбки была натянута до предела, очерчивая каждый мягкий изгиб, который он сотни раз представлял в своих руках.  — А ты пунктуальна, Фумико, — лениво протянул он, наконец возвращаясь взглядом к её лицу, но на губах всё ещё играла та самая дерзкая, нахальная ухмылка.       Парень легко спрыгнул с бордюра, и этот мягкий, почти бесшумный прыжок напомнил движение хищника, который наконец-то дождался момента для броска. Он направился к девушке медленно, с той пугающей уверенностью, которая заставляла пространство вокруг него сжиматься. Каждый его шаг по бетонной крыше отдавался в тишине гулким эхом, пока он не остановился вплотную, бесцеремонно нарушая границы её личного пространства. Теперь он смотрел на нее сверху вниз, и в этом движении было столько первобытной доминантности, что воздух вокруг них, казалось, начал плавиться.       Его взгляд задерживался на каждой черте ее лица, впитывая детали с жадностью голодного зверя. Эти надменные карие глаза, в которых застыло ледяное презрение, сейчас казались ему самым желанным вызовом. Он видел в них свое отражение и ту невидимую стену, которую она возводила три долгих года, и эта стена только разжигала в нем темный, порочный азарт. Внимание скользнуло ниже, к её маленькому, идеально очерченному рту. Ран вспомнил, как часто этот рот холодно выплевывал гадости, ставя его на место, и от этого воспоминания внутри всё сжалось в тугой узел похоти. Он представлял, как этот надменный тон сорвется в хриплый вдох, если он наконец заставит её замолчать единственным доступным ему способом. А затем он уставился на её щеки. Они всегда сохраняли этот едва уловимый розовый оттенок, который сводил его с ума. Глядя на них, парень почувствовал, как пальцы сводит судорогой от желания. Ему до дрожи захотелось грубо сжать её лицо, впиться пальцами в нежную кожу, чтобы разрушить этот безупречный фасад, оставить на нем свои следы и заставить её почувствовать каждую каплю той одержимости, которой он был отравлен. — Зачем звал, Хайтани? — голос прозвучал бесцветно, с едва уловимым оттенком скуки — Церемония окончена. Твои дружки уже наверняка празднуют в каком-нибудь баре. Так почему ты все еще здесь?       Ран сделал последний шаг, окончательно стирая грань между ними. Он остановился так близко, что тишина между ними стала осязаемой, тяжелой и горячей. Теперь их разделяли лишь тонкие слои одежды и те несколько сантиметров пространства, которые выжигали в нем последние остатки здравого смысла. Но девушка не отступила — то ли от внезапного оцепенения, то ли из своего вечного, несломленного упрямства. Её высокая, пышная грудь при каждом глубоком, прерывистом вдохе мягко, но ощутимо касалась его торса. Это случайное, почти невесомое трение отозвалось в теле хулигана низким, тягучим разрядом, от которого на мгновение потемнело в глазах. Ощущение её близости, податливости её плоти, скрытой под строгой тканью формы, действовало на него сильнее любого осознанного прикосновения. Это не просто возбуждало — это вызывало в нем первобытный, яростный голод, превращая три года томительного ожидания в невыносимую пытку.       Ран медленно наклонился к самому её уху, обжигая кожу горячим, неровным дыханием. Его голос, ставший непривычно низким и надтреснутым, едва перекрывал шум ветра. — Хотел попрощаться, — прошептал он, и в этом простом признании слышалось едва сдерживаемое рычание зверя, который больше не намерен сидеть на цепи.       Он чувствовал, как её грудь снова коснулась его торса, когда она сделала резкий вдох, явно собираясь возразить. Парень упивался этой случайной близостью, этим мимолетным контактом, который для неё был досадной случайностью, а для него — пределом мечтаний последних лет. Он не шевелился, позволяя этому напряжению расти, закручиваться в тугой узел внизу живота. — И сказать, что мне нужна ты, — добавил он, отстраняясь ровно настолько, чтобы снова поймать её взгляд — Всё еще нужна.  — Если это всё, то я ухожу, — бросила она, и её голос прозвучал сухим щелчком, мгновенно разрезая наэлектризованную тишину.       Сакитама даже не взглянула на него. В этом жесте было столько осознанной жестокости, что она ощущалась физически. Девушка просто обошла его, обдав волной холодного цветочного парфюма, и двинулась к двери с той же невозмутимостью, с какой покидала скучные факультативы. Стук её каблуков по бетону звучал как финал, методично уничтожающий всё, что Хайтани пытался до неё донести.       Ран застыл. На мгновение ему показалось, что воздух в легких превратился в свинец. Весь его мир, в центре которого три года непоколебимо стояла эта надменная девчонка, начал осыпаться пеплом к его ногам. Видеть её удаляющуюся спину, чувствовать, как она в очередной раз вычеркивает его из своей реальности одним лишь равнодушным движением, было выше его сил.       Внутри него что-то с оглушительным звоном лопнуло. Он рванулся с места, преодолевая расстояние в один широкий, рваный шаг. Грубая ладонь мертвой хваткой сомкнулась на её тонком запястье, резко дернув назад. — Я не закончил, — выдохнул он ей в затылок.       Его голос больше не был вкрадчивым — в нём вибрировала темная, опасная угроза, от которой по коже пробегал мороз. Фумико замерла, когда её тело качнулось назад под натиском чужой силы.        Гулкий удар о сталь эхом разнесся по пустынной крыше, вдребезги разбивая тягучую тишину вечера. Ран навис над ней всем телом, тяжелым и горячим, мгновенно блокируя любые пути к отступлению. Он с силой уперся ладонями в холодную, шершавую поверхность двери по обе стороны от её головы, заключая девушку в живой капкан из своего присутствия. Парень чувствовал, как её пышная грудь судорожно вздымалась, при каждом прерывистом вдохе касаясь его пиджака, но даже в этой тесноте она не позволила себе ни капли страха. Она смотрела на него снизу вверх, и в этом взгляде по-прежнему читалось то невыносимое высокомерие, которое служило ей броней. — Отпусти меня, — её голос прозвучал удивительно ровно, несмотря на то, что сталь двери за спиной обжигала холодом сквозь тонкую ткань формы. — Ты куда-то торопишься? — его голос, низкий и хриплый, вибрировал у самой её кожи, заполняя собой всё пространство между ними.       Хайтани медленно склонился к ней, сокращая последние дюймы пространства, пока его дыхание не стало её собственным. Он не спешил переходить к губам; его целью была высокая, беззащитно открытая шея, пульсирующая в такт её рваному дыханию. Он коснулся её кожи кончиком носа, ведя медленную, дразнящую линию от самого уха вниз. Кожа Фумико была обжигающей, лихорадочной, и этот жар кружил голову сильнее любого дурмана. Ран едва ощутимо вдохнул её аромат — жасмин, смешанный с запахом её собственного гнева, — и почувствовал, как внутри него с треском лопаются последние оковы самообладания.       Губы коснулись девичьей шеи — мимолетно, почти невесомо, но в этом жесте сквозило пугающее обещание. Ран чувствовал, как она замерла под его напором, прижатая к холодной стали двери, и этот контраст между льдом металла и её пламенем сводил его с ума. — Ты выглядишь жалко, — бросила она, и эти слова, пропитанные ледяным ядом, на мгновение заставили его замереть. — Жалко? — Ран переспросил это слово почти шепотом, и в его голосе прорезались опасные, дребезжащие нотки.       Он заглянул ей прямо в глаза, пытаясь отыскать в этой карей глубине хоть трещину, хоть мимолетный намек на то, что его близость её трогает. Но Фумико была непоколебима. Её взгляд оставался чистым и режущим, как отполированное стекло. — Боже, ты и вправду влюблен в меня? — Сакитама внезапно рассмеялась, и этот звук, чистый и звонкий, разрезал тяжелую атмосферу, словно удар хлыста — И это после стольких отказов!        В её смехе не было ни капли ответного чувства или кокетства — только едкое, искреннее веселье человека, обнаружившего нечто нелепое и абсурдное. Она запрокинула голову, и несколько русых прядей скользнули по холодному металлу двери, пока она содрогалась от этой издевательской насмешки.       Ран замер. Его пальцы еще сильнее впились в её запястья, костяшки побелели от напряжения, но она, казалось, даже не замечала боли. Этот смех бил по его самолюбию прицельнее, чем любые оскорбления. Он три года выстраивал образ опасного, недосягаемого короля школы, а она только что превратила его в клоуна одним движением губ. — У тебя вообще нет чувства собственного достоинства? — она произнесла это почти шепотом, но в тишине крыши её голос прозвучал громче грозового разряда.       Фумико смотрела на него в упор, и в её взгляде не осталось даже злости — только кристально чистое, бездонное разочарование. Парень чувствовал, как её запястья под его пальцами остаются неподвижными; она даже не пыталась бороться, и это бездействие унижало его сильнее, чем любая попытка вырваться. — Скажу прямо, Хайтани. — она посмотрела на него в упор, и в её глазах отразилось всё золото заката, смешанное с ледяным равнодушием — Я никогда не опущусь до уровня уличного мусора, как бы дорого этот мусор ни пытался себя продать.       Слова девушки падали тяжело, как камни в стоячую воду, и с каждым слогом внутри Рана что-то безвозвратно чернело. «Уличный мусор». В ушах зашумело, пульс забился в висках тяжелыми, неритмичными толчками, а мир перед глазами заволокло красной пеленой.  — Закрой рот, пока я не вырвал тебе язык, — прорычал он, и этот звук, низкий и утробный, больше не имел ничего общего с человеческой речью.        Ран больше не колебался. Его ладонь, широкая и тяжелая, метнулась вперед, мертвой хваткой смыкаясь на тонкой, беззащитной шее. Пальцы впились в нежную кожу, мгновенно пресекая поток ядовитых слов, и издевательская улыбка Фумико мгновенно сползла с её лица. Её глаза расширились, а зрачки затопило темным, неосознанным страхом — тем самым первобытным чувством, которое он так жаждал в ней пробудить.       Одним резким, властным движением он приподнял её за горло, вынуждая девушку беспомощно встать на носочки. Девушка судорожно вцепилась пальцами в его запястье, тщетно пытаясь ослабить хватку, но Хайтани был непоколебим, словно гранитный утес. Он упивался её уязвимостью, тем, как её дыхание и сама возможность говорить теперь полностью зависели от малейшего движения его кисти. — Ты слишком много на себя берешь для той, кто находится в моих руках, — выдохнул он ей в самые губы, прежде чем окончательно сорваться в бездну.       Он впился в её рот грубым, карающим поцелуем, который больше напоминал акт возмездия, чем проявление нежности. В этом жесте не осталось и следа от той любви, о которой он грезил три долгих года — только яростная, темная похоть и желание вдребезги разбить её надменность. Ран кусал её губы до солоноватого привкуса крови, силой врываясь внутрь, подчиняя и клеймя. Это был захват территории, разрушение последней крепости её достоинства под аккомпанемент гулкого, загнанного стука её сердца о его собственную грудь.       Фумико задыхалась, зажатая между ледяной сталью двери и его раскаленным телом, пока он вырывал у неё безмолвное признание её собственной беспомощности. Каждое его движение было пропитано желанием отыграться за годы её холода, за каждое «нет» и за каждый презрительный взгляд, которым она его одаряла.       Ран часто представлял себе этот момент. В его снах этот поцелуй всегда был другим: тягучим, пропитанным нежностью и долгожданным облегчением. Он сотни раз воображал, как его губы впервые коснутся её кожи, и Фумико наконец-то сдастся, ответит на его зов, признавая его равным себе. Эти фантазии были его тайным убежищем — там она не была холодной стервой, а он не был для неё пустым местом. Но реальность оказалась горькой и острой, как привкус крови на языке. Вместо долгожданного тепла он чувствовал лишь её отчаянное сопротивление и собственную яростную потребность сломать это упрямство. Всё, что он копил внутри — всю ту болезненную привязанность, которую она так легко обесценила своим смехом, — теперь вырывалось наружу через эту грубую, животную страсть.       Ему больше не была нужна её любовь; он жаждал её подчинения. Каждое движение его языка, каждый укус был заявлением о правах. Он хотел, чтобы вкус этого поцелуя — вкус унижения и его власти — преследовал её до конца жизни, разрушая тот безупречный мир, в котором ему не было места.       Его ладони, широкие и горячие, начали свой бесстыдный путь вниз, сминая ткань её блузки. Он коснулся её живота, ощущая под пальцами мягкую, лихорадочно пульсирующую кожу, и этот контраст с её ледяным взглядом сводил  с ума. Желание, долгое время томившееся за решеткой, теперь вырвалось наружу, темное и неуправляемое. Хайтани не просто касался её — он клеймил. Его рука бесцеремонно нырнула под подол узкой юбки, добравшись до самого сокровенного. Когда его пальцы впились в нежную, бархатистую кожу бедер, Ран едва не застонал от накатившей волны обладания. Он подался вперед, еще сильнее вжимая её в металл двери, и его ладонь грубо, по-хозяйски накрыла её попку.       Она была именно такой, какой он её представлял: пухлой, невероятно мягкой и обжигающе горячей. Ран сжал пальцы, сминая её плоть, желая оставить глубокие, багровые следы, которые завтра напомнят ей о каждом мгновении этого безумия. Ощущение её податливости под его грубой хваткой вышибало из легких воздух.        Фумико хрипло мычала сквозь поцелуй — этот звук, полный подавленного протеста и внезапного, невольного шока, окончательно снёс Рану последние остатки рассудка. В отчаянной попытке защититься её пальцы судорожно вцепились в его запястья, и аккуратные, острые ногти глубоко вонзились в кожу, оставляя рваные багровые полосы. Парень зашипел от резкой боли, но это лишь подлило масла в огонь его безумия. Вспышка боли мгновенно смешалась с первобытным восторгом от её сопротивления, превращаясь в чистый, неразбавленный адреналин. Вместо того чтобы ослабить хватку, он навалился на неё ещё сильнее, вжимая девушку в гудящую сталь двери всем своим весом. Он чувствовал, как её высокая грудь судорожно вздымается, расплющиваясь о его торс при каждом рваном вдохе, и это ощущение окончательно вытравило из его мыслей человеческое.       Хайтани резко отстранился, чтобы сделать жадный, рваный глоток воздуха. В легких нещадно пекло, а в ушах всё еще стоял гул от адреналина и собственной пугающей наглости. Он уже потянулся вперед, ослепленный желанием забрать следующий поцелуй и окончательно сломить её волю, но внезапно замер, словно наткнулся на невидимую стену. В сгущающихся сумерках крыши он увидел то, что заставило его сердце пропустить удар.       Из её глаз брызнули слезы — крупные, тяжелые капли, которые беззвучно покатились вниз по раскрасневшимся щекам, оставляя влажные следы на разгоряченной коже. Её губы, искусанные им до багровых пятен, припухшие и беспомощно-розовые, мелко подрагивали. А в карих глазах больше не осталось ни льда, ни привычного высокомерия — лишь глубокое, сокрушительное отчаяние, которое он выжег в ней своей грубостью. — Пожалуйста, отпусти... — прошептала она, и этот надломленный, лишенный былой стали голос полоснул его по живому.       Вся темная похоть и ярость, что гнали его вперед эти три года, мгновенно испарились, оставив после себя лишь горький пепел и липкое чувство неудовлетворения. Фумико не кричала, не пыталась вырваться; она просто смотрела сквозь него, и в этом застывшем взгляде читалось такое унижение, что Рану стало физически тошно от самого себя. Он всё еще сжимал её тонкие запястья, но теперь его хватка казалась ему не проявлением силы, а позорным клеймом, которое он собственноручно поставил на то что так яростно желал.        Парень отступил на шаг, и это движение далось ему с трудом, словно он преодолевал сопротивление густого, вязкого воздуха. Его ладони, еще хранившие жар её кожи и мягкость её плоти, теперь казались ему чужими и грязными. Он смотрел на свои пальцы, на которых остались багровые полосы от её ногтей, и не чувствовал ничего, кроме оглушающей пустоты.       Фумико, лишившись опоры его тела, едва не осела на бетон. Она не бросилась бежать и не закричала; она лишь сильнее вжалась в холодный металл двери, пытаясь стать как можно меньше, словно мечтая раствориться в наступающих сумерках. Её движения были жалкими и прерывистыми: дрожащими, потерявшими всякую уверенность руками она судорожно потянула вниз задравшуюся ткань форменной юбки. Она пыталась скрыть те самые изгибы, которые он только что клеймил своими грубыми прикосновениями, но пальцы не слушались, путаясь в складках ткани.       Хайтани невольно подался вперед. Инстинктивное, глупое желание утешить ту, которую он сам только что довел до края, заставило его протянуть руку. Но стоило его пальцам лишь мимолетно коснуться ее плеча, как Фумико вздрогнула так, словно к ней прикоснулись раскаленной качергой. Она сжалась, втягивая голову в плечи, и этот жест был полон такого искреннего, животного страха.  — Не трогай... — ее голос сорвался, превратившись в неразборчивый, сбивчивый шепот — Пожалуйста, не трогай меня.       Она произносила это, не поднимая глаз, судорожно вцепившись в ручку двери. Каждое ее слово было пропитано такой брезгливостью и ужасом, что рука Рана безжизненно повисла в воздухе. Он понял, что в ее глазах он больше не был влюбленным парнем или даже опасным врагом. Теперь он был для нее лишь грязью, чем-то глубоко порочным, от чего хотелось отмыться и никогда больше не вспоминать.       Слезы продолжали капать на бетон, а она всё пыталась справиться с дрожью в руках, не в силах даже повернуть ключ в замке.        Ран замер, глядя на неё сверху вниз. Фумико, всегда такая недосягаемая, гордая и ледяная, теперь буквально рассыпалась на части у его ног. Сотни раз он прокручивал этот сценарий в своем воспаленном воображении: её полное поражение, её слабость, её окончательную покорность перед его силой. Он грезил о том, как сорвет с неё маску безразличия, но сейчас, когда это наконец произошло, триумф оказался на вкус как сухой пепел.       Вид её вздрагивающих плеч и сбивчивый, испуганный шепот больше не приносили ему того извращенного удовольствия, на которое он рассчитывал. Вместо ожидаемого прилива власти он ощутил лишь глухую, давящую пустоту в груди. Она была сломлена, но вместе с её гордостью в этот вечер внутри него самого окончательно умерло что-то человеческое. Картина её унижения, еще вчера казавшаяся пределом мечтаний, теперь вызывала лишь глухое раздражение и тошноту.       Он принял решение мгновенно, повинуясь внезапному порыву брезгливости — то ли к ней, то ли к самому себе. Ему нужно было уйти, пока это удушливое чувство не затопило его окончательно. Ран медленно двинулся вперед, равнодушно и почти механически перешагнув через девушку, словно она была лишь досадным препятствием на его пути.       Хайтани взялся за холодную металлическую ручку, толкнул тяжелую дверь и вышел в полумрак школьного коридора. Он больше ни разу не обернулся. Он не взглянул ни на её горькие слезы, ни на то, как судорожно её пальцы продолжали сжимать подол юбки. Гулкий щелчок захлопнувшейся двери поставил окончательную точку в их истории, оставляя Фумико в сгущающихся сумерках крыши, а его самого — наедине с холодом, который теперь не могла согреть ни одна победа в мире.       Напоследок он бросил, не оборачиваясь и даже не замедляя шага: — Поздравляю с выпуском, Фумико.