Отребье

      Старенький мопед надсадно кашлял, прорезая неоновые сумерки Токио. Фумико крепче вцепилась в руль, чувствуя, как ледяной ветер забирается под куртку, заставляя неметь пальцы. На ее спине тяжелым коробом висел терморюкзак — уродливое клеймо ее новой жизни, в которой не было места частным школам и шелковым лентам. — Ваша лапша и сет роллов! Приятного аппетита! — она фальшиво сияла, протягивая пакет очередному клиенту.       Мужчина в дорогом пальто брезгливо поморщился, глядя на её заляпанные дождем кроссовки. — Ты там что, пешком шла, бестолочь? Еда, небось, уже ледяная.        Он выхватил заказ, а затем, словно забавляясь, швырнул купюры прямо на заляпанный дождем пол. — Прошу прощения за ожидание! — она не дрогнула, улыбнувшись еще шире, обнажив ряд ровных зубов — Надеюсь, вкус блюда скрасит ваше разочарование. Хорошего вечера!        Тяжелая дверь захлопнулась с сухим щелчком. Фумико замерла на секунду, глядя на деньги, рассыпанные по кафелю. Внутри, где-то глубоко под слоями выученной вежливости, всколыхнулась прежняя Сакитама — та, что влепила бы этому человеку пощечину, не раздумывая. Но она лишь медленно опустилась на колени и собрала наличность. Она давно усвоила: гордость не оплатит счета за лекарства матери и не купит сестре учебники. Злость стала для нее слишком дорогим удовольствием.       Путь лежал в Роппонги, к клубу «Heavenly Gate».       Остановившись в тени переулка, Фумико на мгновение задержалась, глядя на главный вход. Там, под слепящими вспышками прожекторов, жизнь текла иным, золотым ключом. Из лакированных машин выпорхивали женщины в шелковых платьях, их кожа казалась фарфоровой в свете огней, а смех — беззаботным и легким, как пузырьки шампанского. Девушка невольно взглянула на свое отражение в стекле витрины: шлем, безликая ветровка, темное пятно на штанине.       Ей не было больно — она просто чувствовала сосущую пустоту, понимая, что этот мир больше не принадлежит ей. Нырнув в узкий коридор у черного входа, где пахло сыростью и старым картоном, она пыталась скрыться в подсобке клуба, но стоило ей переступить порог кухни, как над ухом взорвался резкий голос Мадам. — Сакитама! Где тебя черти носят?! — грузная женщина возникла перед ней, уперев руки в бока — Ты думаешь, я плачу тебе за вечерние прогулки? Посмотри на мойку!       Женщина зло указала на чудовищную гору грязной керамики, которая, казалось, подпирала потолок. — Виновата, Мадам. Задержка на линии, — Фумико на ходу сбрасывала куртку, обнажая сутулые плечи. — Живее! — прикрикнула та, теряя интерес к оправданиям — Официанты уже тарелки друг у друга вырывают. Работайте, работайте бездельники!  — Сегодня она злее, чем обычно, — негромко произнесла девушка , едва заметно кивнув в сторону двери, за которой скрылась Мадам.        Набросив выцветшую рабочую футболку, она затянула на талии грубый фартук — её нынешние доспехи в ежедневной битве за выживание. Убрав некогда длинные шелковые волосы, бывшие когда-то её главной гордостью, под безликую сетчатую шапочку, Фумико на мгновение поймала в мутном зеркале над раковиной свой взгляд: холодный, сосредоточенный, лишенный прежнего девичьего легкомыслия.       Она сделала шаг к своему рабочему месту — глубокой металлической раковине, которая была до краев забита грязной посудой. Керамика и стекло громоздились друг на друге неустойчивыми башнями, словно молчаливое напоминание о том, как много ей еще предстоит сделать, прежде чем она сможет вернуться в свою холодную квартиру. — Еще бы ей не злиться, — прошептал один из официантов, лихорадочно оглядываясь на дверь — А всё из-за того, что в главный зал заявились «Бонтен». Весь клуб на ушах. — «Бонтен»? — она чуть повернула голову, вскинув бровь с тем самым легким высокомерием, которое не смогла вытравить даже нищета — Это не те бандиты, о которых в утренних новостях твердят?       Сакитама погрузила руки в мыльную пену, чувствуя, как обжигающая вода привычно кусает кожу. Парень, стоявший рядом с подносом, испуганно зашипел: — Тише ты! А если кто услышит? — официант побледнел так сильно, что на его лице стали видны мелкие капли пота. Он испуганно отшатнулся от раковины, словно сама близость к Фумико могла стать для него приговором — Когда-нибудь ты точно лишишься языка.        Фумико принялась за работу, методично намывая тарелки одну за другой. Вода казалась чересчур горячей, но она лишь крепче сжимала скользкую керамику, превращаясь в живой автомат. Официанты, снующие туда-сюда, словно встревоженные муравьи, то и дело приносили новые стопки грязной посуды. Каждый раз, когда очередная гора с глухим стуком опускалась на столешницу, из груди девушки вырывался едва слышный, надрывный стон.       Спина, не знавшая отдыха с самого утра, когда она еще лавировала на мопеде между машинами, теперь отозвалась тупой, пульсирующей болью. Фумико казалось, что её позвоночник превратился в натянутую до предела струну, готовую лопнуть в любой момент. Слизистую носа нещадно щипало от едкого, химического аромата моющих средств, который в душном, лишенном свежего воздуха помещении казался почти осязаемым.       В зале сегодня было куда больше оживления, чем обычно. Плотные, вязкие басы электронной музыки беспрепятственно пробивались сквозь двойные двери кухни, отдаваясь мелкой дрожью в полу и в самой груди девушки. Ритм, от которого наверху в экстазе извивались тела, здесь, внизу, превращался в монотонное, раздражающее давление, мешающее сосредоточиться на звоне хрусталя. — С ума сойти можно, — бросил проходящий мимо повар, вытирая пот со лба — Из-за этих типов из «Бонтена» клуб забит до отказа. На парковке места для велосипеда не найдешь, сплошные бронированные лимузины.       Фумико ничего не ответила. Она лишь сильнее вжала губку в очередную тарелку, стараясь вымести из головы навязчивый бит. Вибрация пола заставляла воду в раковине идти мелкой рябью, в которой дрожало ее искаженное, уставшее отражение. Этот гул напоминал ей о надвигающейся буре — предчувствие, которое она старалась подавить, списывая всё на обычную мигрень от недосыпа.       Домыв последнюю тарелку, Сакитама тяжело выдохнула и устало размяла затекшие плечи, слушая, как протестующе хрустят позвонки. Сил стоять больше не было. Она опустилась на низкую хромую табуретку и прислонилась затылком к холодному, покрытому испариной кафелю.       Прямо напротив висело небольшое, помутневшее от времени и сырости зеркало. Фумико нехотя подняла взгляд, рассматривая свое отражение так, словно видела в нем незнакомку. Свет мигающей люминесцентной лампы был беспощаден. На нее смотрела девушка с бледным лицом, чью былую аристократичную свежесть съели бесконечные смены и скудное питание. Темные круги под глазами казались глубокими провалами, подчеркивая лихорадочный блеск зрачков. От прежней «королевы школы» в ней остался разве что разрез глаз и упрямый изгиб губ, которые она теперь редко красила.       Она опустила взгляд ниже и посмотрела на свои руки. Фумико горько усмехнулась. Когда-то эти пальцы не знали труда тяжелее, чем перелистывание страниц учебника или игра на фортепиано; кожа была шелковистой, а маникюр — безупречным. Теперь же подушечки пальцев огрубели и сморщились от долгого пребывания в горячей воде, ногти были коротко обрезаны, а мелкие порезы и покраснения от едкой химии стали ее постоянными спутниками. — Хватит прохлаждаться! — резкий, как удар хлыста, голос Мадам вдребезги разбил мимолетную тишину подсобки.       Девушка вздрогнула и открыла глаза. Управляющая стояла в дверях, и её пестрое платье, расшитое пайетками, выглядело вызывающе ярко, почти болезненно для глаз в стерильном и блеклом свете кухни. В этом сиянии Мадам казалась каким-то экзотическим, агрессивным насекомым, занесенным в чуждую ему среду. — Вынеси мусор, Сакитама. Живо! Нечего стены подпирать, я плачу тебе за работу, — она властно указала пухлым пальцем на переполненные баки и, не дожидаясь ответа, развернулась, шурша тяжелым подолом. — Как скажите, Мадам, — бесцветно отозвалась Фумико, не поднимая взгляда.       Фумико прикрыла глаза и набрала в легкие побольше воздуха, пытаясь усмирить взметнувшееся внутри раздражение. Она поднялась с табуретки, чувствуя, как предательски дрожат колени. Схватив тяжелые, лоснящиеся от жира черные мешки, она с трудом потащила их к выходу. Пластик врезался в ладони, а вес отходов заставлял плечи ныть еще сильнее, но она упрямо волокла свою ношу по коридору, пока не толкнула ногой тяжелую металлическую дверь. Задний двор встретил её запахом сырости, гнилого картона и долгожданной ночной прохладой. Избавившись от груза, Фумико не спешила возвращаться в удушливое марево кухни. Она выпрямилась, прислонившись спиной к шершавой кирпичной стене, и медленно подняла голову вверх.       Над Токио раскинулось бездонное черное небо. Городской неон в этом забытом богом переулке казался приглушенным, позволяя увидеть далекие, холодные точки звезд. Фумико замерла, глядя на них с какой-то детской растерянностью. Кажется, прошла целая вечность с тех пор, как она в последний раз вот так просто разглядывала небо, не думая о счетах, лекарствах и коллекторах. Звезды были такими же, как пять лет назад — равнодушными и прекрасными, и это мимолетное осознание стабильности мира принесло ей странное, почти забытое чувство покоя.       Тишина переулка казалась Фумико спасительным коконом, пока её не прорезал едва слышный щелчок зажигалки. Оранжевый огонек на мгновение осветил холеные пальцы и кончик носа, прежде чем снова утонуть в тени. Из темноты, от припаркованного в глубине двора роскошного седана, долетел ленивый, едва различимый смешок. — Какая встреча!        Фумико застыла. Сердце, до этого бившееся в мерном ритме усталости, внезапно пропустило удар и пустилось вскачь. Она узнала этот силуэт. Даже спустя пять лет, даже в этой непроглядной мгле, широкие плечи и специфическая, расслабленная осанка казались пугающе знакомыми. В памяти всплыли обрывки старых газетных заголовков: «Братья Хайтани — кровавая бойня в Роппонги», «Судебный приговор за убийство». Холодный пот выступил у неё на лбу. Человек, которого она когда-то считала дворовым псом, оказался вожаком стаи оборотней, и теперь он стоял здесь, в нескольких шагах от неё.       Мужчина медленно оттолкнулся от капота и двинулся в её сторону. Его походка была неспешной, хищной и пугающе уверенной. Когда он вошел в тусклый круг света от единственного фонаря, Фумико едва не вскрикнула.       Ран Хайтани выглядел безупречно. На нем был дорогой, идеально подогнанный по фигуре костюм, который подчеркивал его новый статус. Волосы были уложены с той небрежной элегантностью, которая стоила целого состояния. В его облике сквозила опасная, властная расслабленность человека, которому больше не нужно ничего доказывать — мир и так лежал у его ног. — А ты изменилась, Сакитама, — повторил он, и в его голосе прозвучало не то фальшивое сочувствие, не то искреннее наслаждение моментом — Признаться, я даже не сразу тебя узнал.       Он подошел почти вплотную. Фумико ощутила аромат его парфюма — сандал и терпкий табак, — который мгновенно смешался с запахом мусорных баков за её спиной. Ран медленно затянулся, прищурив глаза за стеклами стильных очков, и выдохнул густое облако дыма ей прямо в лицо. Фумико закашлялась, прикрывая рот рукой, и в этот момент ей захотелось провалиться сквозь землю. Стыд, жгучий и липкий, охватил её целиком. Она стояла перед ним в нелепой серой футболке, в сетчатой шапочке, скрывающей её когда-то роскошные волосы, с покрасневшими от едкой химии руками. Она — бывшая королева школы, теперь была лишь тенью в его сияющем мире. — А ты, — Фумико наконец подняла на него взгляд, и хотя её голос слегка дрожал от холода и усталости, в нём всё ещё звенела та самая сталь, которую он помнил — ты всё такой же, Хайтани. — Я часто думал о тебе, — произнес он, и его голос, обманчиво мягкий, окутал её плотнее, чем табачный дым — Гадал, как сложилась твоя жизнь.       Хайтани сделал еще полшага вперед, почти вжимая её в кирпичную кладку. Он вытащил руку из кармана и медленно, с пугающей небрежностью, поправил воротник её дешевой, пропахшей кухней куртки. Его пальцы, холеные и украшенные тяжелым золотом, на мгновение коснулись её шеи, и Фумико вздрогнула от этого ледяного контраста. — Представлял тебя в роскошном офисе или в уютном доме с каким-нибудь «достойным» мужчиной, — он снова усмехнулся, и в его глазах вспыхнул тот самый опасный огонек из их общего прошлого — Но реальность оказалась куда заманчивее, Фумико. Видеть тебя здесь, среди мусора, в этой нелепой форме... Знаешь, это доставляет мне куда больше удовольствия, чем любая из моих фантазий.       Она резко перехватила его запястье. Её пальцы, огрубевшие от бесконечной мойки посуды, вцепились в дорогую ткань его пиджака с неожиданной силой. Одним коротким, резким движением Фумико отбросила его руку прочь, словно коснулась чего-то омерзительного. — Не смей, — выдохнула она, и в этом шепоте было больше яда, чем во всех её словах до этого.       Мужчина закинул голову и рассмеялся. Это был не сухой, притворный смешок, а заливистый, искренний хохот, который гулким эхом отразился от кирпичных стен узкого переулка. Его плечи вздрагивали под безупречной тканью дорогого пиджака, а очки чуть сползли на переносицу. Ран вытирал выступившую в уголке глаза слезу, не сводя с Фумико взгляда, в котором теперь полыхало нескрываемое, почти детское веселье. Её яростная реакция, эта отчаянная попытка защитить остатки своего достоинства израненными руками, позабавила его до глубины души. — Невероятно, — выдохнул он наконец, пытаясь унять смех и возвращая себе привычную расслабленную позу — Ты стоишь здесь, пахнешь дешевой хлоркой и объедками, на тебе эта комичная сетка… и ты всё ещё смотришь на меня как на мусор? Сакитама, ты невероятна.        Злость закипела в груди Фумико, обжигая горло и вытесняя остатки страха. Она больше не могла выносить этот издевательский смех, этот взгляд, препарирующий её нищету, и эту невыносимую близость человека, который превратил её позор в своё развлечение. Не проронив ни слова, она резко развернулась, намереваясь скрыться в спасительной тесноте коридоров клуба, сбежать обратно к своей раковине, лишь бы не видеть этого торжествующего лица. Но Ран не позволил ей сделать и шага. Его рука метнулась вперед с быстротой атакующей змеи. Пальцы с силой впились в её плечо, рывком разворачивая назад и вновь пригвождая к шершавой кирпичной стене. Сайтама охнула от неожиданности, когда спина соприкоснулась с холодным камнем, а тяжелая ладонь мужчины придавила её, лишая малейшего пространства для маневра. — Куда же ты, принцесса? — его голос стал тихим, лишенным недавнего веселья, и от этой внезапной серьезности по коже Фумико пробежал мороз.        Она предприняла отчаянную попытку вырваться, дернувшись в сторону, но хватка Хайтани была стальной. Его пальцы сжимали её костлявое плечо почти до боли, игнорируя её сопротивление так, словно она была не человеком, а бьющейся в силках птицей. — Отпусти меня! — прошипела она, вкладывая в эти слова всю оставшуюся ненависть.       Хайтани лишь склонился ниже, нависая над ней всей своей массой. Воздух между ними, казалось, наэлектризовался, пропитавшись запахом его дорогого табака и едким ароматом её чистящих средств. Это был удушающий коктейль из роскоши и грязи, из их общего прошлого и этого позорного настоящего. — Навевает воспоминания, не правда ли? — вкрадчиво спросил он.       Мужчина склонил голову, изучая её лицо с пугающей тщательностью. Его ладонь на её плече ощущалась как раскаленное клеймо, тяжелое и неоспоримое. Фумико чувствовала, как по спине ползет холод от кирпичной стены, а сердце в груди бьется так сильно, что, казалось, Ран мог слышать его ритм через ткань своего дорогого пиджака.       Она сглотнула вязкий ком в горле, пытаясь собрать остатки своего достоинства. Взгляд её, на мгновение дрогнувший, снова обрел ледяную четкость. — Чего ты хочешь? — выдохнула она, и её голос, хоть и тихий, прозвучал неожиданно твердо в тишине пустого переулка — Извинений?       Тишину переулка, натянутую до предела, внезапно разорвал грохот распахнувшейся двери и резкое, задыхающееся пыхтение. — Сакитама! Живо возвращайся к работе, бездельница! Гора тарелок сама себя не... — Мадам вывалилась на задний двор, яростно поправляя свое аляпистое платье, пайетки на котором негодующе сверкнули в тусклом свете.       Слова застряли у неё в горле, когда она наконец разглядела вторую фигуру в тени стены. Мадам замерла, и гнев на её лице мгновенно испарился, сменившись выражением чистого, раболепного ужаса, который тут же засахарился в подобострастной улыбке. Она побледнела так сильно, что румяна на щеках стали казаться трупными пятнами. — Хайтани-сама! — её голос внезапно обрел певучие, маслянистые нотки. Она склонилась в таком глубоком поклоне, что едва не задела подолом грязный асфальт — Простите покорно, мы и не знали, что вы решили подышать воздухом! Мы... мы всё подготовили, ваш столик в VIP-зоне ждет, лучшие напитки уже поданы.        Хайтани лениво, почти небрежно, оттолкнул Фумико от стены. Это движение не было грубым, но в нем сквозило такое абсолютное превосходство, словно он отодвигал мешающий ему предмет мебели.       Сакитама, чувствуя, как дрожат колени, мгновенно воспользовалась этой секундной свободой. Девушка метнулась в сторону, за спину Мадам, пытаясь скрыться от этого обжигающего, торжествующего взгляда. Она видела, как Ран поправляет манжеты своего безупречного пиджака, сохраняя на лице маску скучающего божества. — Иди, — едва слышно прошипела Мадам, не оборачиваясь к ней, но девушка чувствовала исходящий от неё холод. Губы женщины почти не шевелились, когда она выдавила сквозь зубы: — Убирайся из клуба немедленно. С глаз моих долой. Чтобы духу твоего здесь не было, пока я не разрешу.       Сакитама не заставила себя ждать. Не оборачиваясь, не чувствуя ни холода, ни боли в сжатом плече, она бросилась к черному входу. Последнее, что она услышала, прежде чем дверь захлопнулась, отсекая звуки переулка, — это тихий, бархатистый смех мужчины, который знал, что эта «победа» была лишь началом её долгого падения.