Отребье

      Чистота человеческих поступков всегда измеряется обстоятельствами, в которых они совершаются, но Фумико до хруста в пальцах мучил один и тот же вопрос: существует ли грех там, где не оставлено права на выбор? И в какой именно момент человек переступает черту, за которой его прежнее «я» рассыпается в прах?       В этой удушливой тишине Сакитама отчаянно боролась с самой собой, чувствуя, как её сознание разрывается на две непримиримые части. Одно её начало, человеческое и уязвимое, задыхалось от понимания масштаба грядущего краха. Оно шептало, что цена, которую с неё требуют, непомерно высока, ведь сегодня она добровольно отдает себя на растерзание чужим прихотям. Она никогда больше не сможет смотреть на мир прежними глазами, и этот позор навсегда останется с ней. Но в ту же секунду второе её «я», ожесточенное годами нищеты и отчаяния, безжалостно заглушало этот слабый голос. Оно твердило, что её личные страдания и потерянное достоинство — ничтожная цена — всё это делается ради семьи.        Это была извращенная, жестокая дилемма, где благородная цель достигалась самым постыдным путем. Этот выбор не оставлял места для компромиссов, заставляя её стать палачом либо для собственной семьи, либо для собственной души. — О чем задумалась? — этот вопрос, прозвучавший со стороны соседнего сиденья, был подобен удару хлыста.       Мадам наконец повернула голову, являя миру свое лицо, на которое годы наложили тяжелый отпечаток, хотя она и носила свой возраст как корону. Резкие, хищные скулы были подчеркнуты безупречным макияжем, а в уголках тонких губ, тронутых темной помадой, застыла вечная, презрительная усмешка, выдающая ее глубокое презрение ко всему живому. Тонкие пальцы лениво удерживали длинный, изящный мундштук, который женщина неторопливо поднесла к губам, сделав глубокую затяжку.       Она смотрела прямо на девушку, и этот оценивающий взгляд, полностью лишенный даже капли сочувствия, пугал до дрожи, заставляя кожу покрываться ледяными мурашками. В нем сквозила хладнокровная, расчетливая жестокость, отчего женщина неуловимо напоминала кобру, готовую к смертельной атаке.  — Выглядишь неважно, — ледяной, сочащийся ядом голос Мадам заставил Фумико оцепенеть.        Мадам недовольно и громко цыкнула сквозь зубы, подмечая мертвенную бледность девичьей кожи и ту сквозящую тень обреченности, которую не смог замаскировать даже плотный слой дорогой косметики. С тихим вздохом раздражения она потянулась к дорогому кожаному портсигару, выудив оттуда тонкую женскую сигару и плавным, почти гипнотическим движением протянула её девушке, безмолвно приказывая подчиниться. — Тебе нужно расслабиться, — вкрадчиво добавила она, пристально наблюдая за реакцией своей спутницы.       Но Сакитама лишь быстро замотала головой, отказываясь от сомнительного подношения и вжимаясь спиной в кожаную обивку кресла. Едкий дым и без того душил её, а попытка заглушить страх табаком сейчас казалась ей окончательным признанием собственного бессилия.  — Мне страшно… — едва слышно, одним лишь прерывистым выдохом сорвалось с подрагивающих губ Фумико. — Это естественно. Скоро ты привыкнешь, — ровно и безжизненно отозвалась хозяйка, даже не дрогнув лицом, словно обсуждала рутинную деталь скучной сделки. — А если нет? — девушка подняла на неё полные скрытых слез глаза, надеясь нащупать хотя бы проблеск человечности под этой маской. — Тем хуже для тебя, — отрезала Мадам, и в её змеином голосе промелькнули зловещие, леденящие душу нотки — Вместо пустых терзаний старайся думать о приятном. Например, о чеке, который ты получишь за сегодняшний вечер. — Но этот мужчина… — Фумико с трудом сглотнула горький ком, чувствуя, как липкое отвращение подступает к самому горлу — А что, если он будет мне противен?       Женщина хрипло и тихо засмеялась. Этот звук, сухой и бездушный, окончательно растоптал наивные девичьи страхи, обнажив всю циничную суть происходящего. Она лениво затянулась сигарой, выпуская новое облако сизого ядовитого дыма, и смерила подопечную уничтожающим взглядом. — Поверь мне, деньги умеют делать людей привлекательными, — её голос прозвучал как безжалостный приговор — А когда на кону стоят миллионы, любые недостатки растворяются.       Эта циничная фраза окончательно поставила точку в их разговоре, отрезая любую возможность для дальнейшего спора. Сакитама беспомощно опустила голову, понимая, что искать сочувствие у этой женщины бессмысленно. Пальцы девушки судорожно, почти неосознанно теребили дорогую изумрудную ткань платья, рискуя растянуть тонкие шелковые волокна. Она отвернулась, устремив пустой, остекленевший взгляд в боковое окно, за которым стремительно проносились угрюмые, безликие улицы ночного Токио.       На улице вовсю шел проливной дождь. Тяжелые капли с глухим, монотонным стуком разбивались о металл кузова и стекали по стеклу кривыми, рваными струями, превращая яркие огни мегаполиса в размытые неоновые шрамы. Весь город казался огромным, безжалостным монстром, где за блеском дорогих кварталов прятались непроглядная грязь, криминал и смертельная опасность. Прохлада дождливой ночи едва заметно просачивалась сквозь стыки дверных панелей автомобиля, смешиваясь с удушливым табачным шлейфом Мадам и создавая гнетущую атмосферу полной безысходности. В салоне по-прежнему царила тяжелая тишина, прерываемая лишь шумом бьющей по крыше воды и мерным шуршанием колес по мокрому асфальту. Каждое мгновение этой плавной поездки неумолимо сокращало расстояние до цели, и девушка чувствовала себя запертой в клетке, которая везла её прямо к эшафоту.       Машина плавно остановилась, и это мягкое прекращение движения отозвалось внутри Сакитамы сокрушительным ударом. Она прильнула к стеклу, не в силах оторвать взгляда от высившегося перед ней многоэтажного здания, чей темный силуэт величественно и плавно уходил в грозовые, штормовые тучи Токио. — Приехали, — ровно произнес водитель, щелкнув тумблером на панели управления и снимая блокировку с дверей.       Фумико почувствовала, как её сердце сначала совершило болезненный, судорожный толчок, а затем внезапно замерло, словно покрывшись плотной коркой льда. Вся кровь в одно мгновение отлила от её лица, оставляя губы холодными и безжизненными, а в груди воцарилась пугающая, звенящая пустота. Время для неё словно замедлило свой ход: грохот падающих на крышу каплей дождя отдалился, превратившись в глухой, невнятный шум, пока её собственный замерший пульс отказывался отсчитывать секунды до неминуемой катастрофы. Этот внезапный штиль внутри пугал сильнее любой паники, заставляя девушку осознать, что её тело уже начало сдаваться перед лицом грядущего кошмара.        Сквозь стену воды к машине плавно приблизился портье, чей силуэт казался размытым пятном на фоне сияющего входа. Дверца автомобиля распахнулась, разрушая удушливый плен табачного дыма, и мужчина почтительно протянул девушке руку, облаченную в белоснежную перчатку — безупречно чистую, контрастирующую с той грязью, в которую Фумико добровольно погружалась. Пересилив оцепенение в ногах, она оперлась на его ладонь и шагнула навстречу хлещущим струям дождя, которые тут же начали безжалостно смывать с нее остатки прежней жизни. — Не вздумай подвести меня, — ледяной приказ Мадам, брошенный в спину, заставил девушку вздрогнуть сильнее, чем от штормового ветра — Поехали.       Водитель тут же нажал на газ, и черный кузов машины плавно сорвался с места, унося Мадам обратно в темноту. Сакитама осталась стоять на гранитной плитке у парадного входа, глядя вслед исчезающим фарам и понимая, что этот уехавший автомобиль забрал с собой её последнее право на побег.       Холодные дождевые капли успели оставить несколько темных пятен на изумрудном шелке платья, прежде чем Фумико перешагнула порог. Тяжелые стеклянные двери плавно, с тихим шелестом разошлись перед ней в стороны, и она оказалась внутри, мгновенно окутанная звенящей, почти стерильной тишиной роскошного холла. Огромное пространство встретило её зеркальным блеском мраморного пола, в котором отражались колонны из редкого камня, и приглушенным золотистым светом хрустальных люстр. Здесь не было ни грамма человеческого тепла — лишь надменная, подавляющая демонстрация абсолютной власти денег и безупречного вкуса. В воздухе тонко пахло дорогим деревом, едва уловимым селективным парфюмом и тем особым, неуловимым ароматом сытости, который присущ только местам для избранных.       Оказавшись в этом сияющем царстве богатства, Фумико внезапно почувствовала, как липкий, парализующий стыд сдавил её горло. Сложность её положения и нарастающий синдром самозванки обрушились на нее всей своей тяжестью: она отчетливо, до боли в груди понимала, что это место создано совершенно не для неё. Она была здесь абсолютно чужой, лишней, нелепой деталью в идеально отлаженном механизме чужого благополучия. Немногочисленные постояльцы — мужчины в безупречно сидящих костюмах и женщины, укутанные в шелка и дорогие меха, — лениво переговаривались у камина, полностью игнорируя её появление. Они не смотрели на неё с презрением или осуждением, что было бы куда привычнее, — они просто не замечали её присутствия. Для этой изнеженной, сытой публики она была пустым местом, невидимым призраком в намокшем изумрудном платье, который случайно нарушил их стерильный покой.       Пересиливая оцепенение в ногах, Фумико заставила себя двигаться вперед по скользкому мрамору, чувствуя себя так, словно она идет по канату над бездной. Каблуки её туфель выбивали по камню сухую, хлесткую дробь, которая в этой удушливой тишине прозвучала пугающе громко. Она подошла к массивной стойке ресепшена, выполненной из полированного темного дерева, на поверхности которой тускло поблескивал маленький латунный звонок. Сакитама замерла на секунду, борясь с накатившей паникой и дрожью в руках, а затем вытянула палец и аккуратно нажала на кнопку. Короткий, чистый металлический звон эхом разнесся по пустому залу, заставив девушку внутренне сжаться в ожидании.       Из служебного помещения почти сразу вышла сотрудница отеля — молодая девушка в идеально отутюженной форменной одежде, с безупречной прической и вежливой, но абсолютно безликой улыбкой. Она скользнула по Фумико профессиональным взглядом, мгновенно подмечая и намокший изумрудный шелк, и слишком яркий макияж, и испуганную бледность кожи. — Доброй ночи. Добро пожаловать в Ritz-Carlton, Токио, — её голос был мягким, как шелк, и таким же прохладным — Чем я могу быть вам полезна? — Меня ждут в номере двести семьдесят восемь, — произнесла она, и эти цифры прозвучали в торжественной тишине холла как пароль, открывающий врата в иное измерение.       Девушка за стойкой ресепшена как-то заметно напряглась, на мгновение потеряв свой профессиональный апломб, но тут же поспешно натянула прежнюю вежливую улыбку. Фумико показалось это странным: в этой резкой перемене лица сквозило не просто удивление, а тщательно скрываемое, глубокое замешательство. — Разумеется. Наш портье проводит вас к номеру, — произнесла она ровным, но слегка натянутым голосом, от которого у Сакитамы по спине пробежал неприятный холодок.       Администратор сделала едва заметный жест рукой, и из глубины холла к стойке бесшумно приблизился молодой мужчина в строгой темной форме. В его повадках сквозила та же отточенная, бездушная вежливость, которая правила всем этим зданием. Он почтительно склонил голову перед Фумико, безмолвно предлагая следовать за ним. Они зашли в кабину экспресс-лифта, массивные металлические двери с глухим шуршанием сомкнулись, отрезая их от стерильного пространства холла, и кабина едва заметно покачнулась, прежде чем стремительно сорваться вверх. Набор высоты происходил настолько плавно и быстро, что у Фумико на мгновение заложило уши, а земля словно ушла у неё из-под ног, заставляя подол платья слегка качнуться. В этот момент, пока лифт неумолимо отсчитывал этажи, унося её к безумной высоте, Фумико отчетливо ощутила, как нечто темное, липкое и глубоко неприятное внутри неё медленно скручивалось в тугой, болезненный узел. Это не было обычной паникой, к которой она успела привыкнуть за последние годы нищеты и долгов — это было первобытное, подсознательное отвращение к самой себе и к тому, что должно было произойти за закрытыми дверями номера. Горький ком тошноты подступил к самому горлу, а внутренности словно сжались в ледяной кулак, лишая возможности сделать нормальный, полноценный вдох. Корсет платья давил снаружи, а это темное предчувствие катастрофы выжигало остатки воздуха изнутри, заставляя девушку судорожно вцепиться пальцами в края черной пластиковой карты, которую она всё еще сжимала в ладони. Каждая секунда этого стремительного подъема казалась изощренной пыткой, приближающей её к окончательному краху, из которого не существовало обратного пути.       Металлические двери лифта с тихим шелестом разошлись в стороны, открывая вид на утопающий в глубоком полумраке коридор верхнего этажа. Портье сделал плавный шаг в сторону, почтительно склонился в глубоком поклоне и ровным, лишенным живых эмоций голосом пожелал ей хорошего времяпрепровождения. Этот заученный штамп прозвучал в звенящей тишине как завуалированная издевка, но Фумико даже не повернула головы. Стальные створки за её спиной сомкнулись с глухим стуком, и она осталась совершенно одна в этом безмолвном пространстве, отрезанная от остального мира.              Путь к заветному номеру казался бесконечным. Она медленно шла по длинному коридору, а под её ногами расстилался густой, поглощающий звуки ковер сочного алого цвета. В полумраке, разбавляемом лишь тусклыми настенными бра, этот длинный ворсистый настил выглядел зловеще, словно весь пол был густо залит свежей, еще не запекшейся кровью. Тяжелая дверь из темного массива дерева высилась перед ней как монолитная стена её собственного эшафота. Фумико замерла, чувствуя, как ледяной пот катится между лопатками, а сердце совершает болезненные, рваные толчки, готовое вот-вот оборваться. Рука девушки заметно дрожала, когда она подняла черную пластиковую карту и приложила её к сенсорной панели электронного замка. Механизм на мгновение задумался, словно взвешивая её судьбу, а затем система разблокировалась, и замок глухо, зловеще щелкнул. Этот негромкий звук прозвучал в мертвой тишине коридора как выстрел, навсегда отсекающий её от прошлой жизни.       В номере было темно и тихо. Этот полумрак казался густым, холодным и удушливым, словно время здесь остановилось, подчиняясь законам скрытого в тени хищника. В звенящей тишине Фумико отчетливо слышала прерывистый, свистящий выдох, с трудом вырывавшийся из её сдавленной корсетом груди, и тихий шорох собственного подола. Воздух, пропитанный терпким ароматом выдержанного алкоголя и едва уловимым шлейфом дорогого табака, казался застывшим, заставляя внутренности девушки сжиматься в тугой, болезненный узел отвращения к самой себе. А единственным источником света в этой непроглядной мгле было колоссальное панорамное окно, из которого виднелись сотни огней Токио. Огромный мегаполис расстилался за стеклом до самого горизонта, напоминая россыпь ядовитых драгоценных камней, брошенных к ногам того, кто выкупил этот номер. Из-за проливного дождя эти неоновые капилляры города размывались, превращаясь в кроваво-красные и мертвенно-белые потеки, которые тусклыми бликами ложились на полированный пол, но были бессильны разогнать плотную темноту комнаты.       И сейчас этим роскошным, но леденящим видом безмолвно любовался мужчина, стоявший к ней спиной. Его высокий, безупречно очерченный силуэт четко выделялся на фоне мерцающего марева ночного мегаполиса. Он замер неподвижно, непринужденно закинув руки в карманы брюк дорогого костюма, и вся его поза транслировала пугающее, абсолютное превосходство. Мужчина не оборачивался, заставляя Фумико тонуть в собственном оцепенении и чувствовать себя невидимым призраком, случайно нарушившим чужой покой, пока огни Токио за его спиной продолжали безжалостно мерцать сквозь пелену шторма. — Доброй ночи... Простите за ожидание, — эти слова дались девушке с трудом. Собственный голос прозвучал в торжественной, зловещей тишине номера чуждо, словно принадлежал не ей, а напуганной до смерти маленькой девочке, спрятанной глубоко внутри.       Фумико поспешно согнулась в глубоком поклоне, замирая в этой позе абсолютного подчинения. Оглушительный, панический ритм собственного сердца тяжелыми ударами забил в ушах, заглушая даже шум дождя за стеклом. Мужчина ничего не ответил на её приветствие, но в звенящей тишине номера она отчётливо услышала сухой, размеренный стук его туфель о паркет. Каждое это неторопливое прикосновение подошвы к дереву отзывалось физической болью в её висках, словно хищник медленно отсчитывал секунды до нападения. Стуки прекратились. Она всё еще стояла в поклоне, не смея поднять глаз, и видела лишь, как в полоску тусклого света, падающего из коридора, медленно вошли носки туфель. Это была безупречная работа: лакированная кожа, сияющая зеркальным блеском, в котором отражался её собственный испуганный силуэт. Эти туфли стоили целое состояние — больше, чем вся её конура, которую она называет «домом», чем все её долги вместе взятые. От незнакомца исходил тонкий, едва уловимый аромат холодного металла, дорогого одеколона и чего-то неуловимо опасного, от чего волоски на затылке Фумико встали дыбом. — А я так надеялся, что ты не придешь, — раздался над её головой мужской голос — Ты разочаровала меня, Фумико.       Он был холодным, как лед на дне колодца, и вкрадчивым, словно шелест змеи в сухой траве. В этом голосе не было ни капли той похоти или грубости, к которой Фумико готовилась всю дорогу. В нем слышалось странное, почти меланхоличное разочарование, перемешанное с тончайшим, едва заметным оттенком иронии.       Девушка медленно, словно преодолевая сопротивление невидимой тяжести, подняла голову. Дыхание перехватило, когда её взгляд встретился с парой глаз, которые, казалось, принадлежали существу из совсем иного, более жестокого и темного мира. Это были глаза цвета надвигающихся сумерек — странный, гипнотический оттенок аметиста, разбавленный холодным пеплом. — Ты?…— сорвалось с её губ едва слышным, надломленным выдохом.       В этом удушливом полумраке люкса, прорезанном лишь холодным неоновым сиянием Токио, он казался не человеком, а ожившим изваянием из темного мрамора. Свет, падающий из окна, ложился на его лицо резкими, графичными тенями, подчеркивая безупречную линию высокого лба и прямой, аристократичный нос, а тонкие губы были тронуты едва заметной, почти призрачной улыбкой, которая выглядела одновременно и как благословение, и как приговор. Ран был пугающе, невыносимо прекрасен той красотой, которой обладают лишь опасные вещи: обнаженный клинок или ядовитый цветок. От него исходила аура абсолютного, непоколебимого превосходства, делающая его похожим на падшего ангела, который скучает в своем персональном аду.       Фумико же чувствовала, как её саму поглощает ледяная бездна. Парализующий ужас, колючий и липкий, сковал её тело, лишая возможности сделать даже вдох. Она смотрела на него, и ей казалось, что само пространство вокруг этого человека искажается, высасывая из неё жизнь. Колени подкашивались, а сердце билось о ребра с такой неистовой силой, что в ушах стоял сплошной, оглушительный гул.       Это не был страх перед физической болью — это был первобытный, сакральный трепет перед существом, которое стоит на вершине пищевой цепи. Девушка чувствовала себя насекомым, попавшим в паутину из шелка и стали: она была ослеплена его красотой и одновременно раздавлена той ледяной пустотой, что веяла от его фигуры. Её пальцы судорожно впились в ткань платья, а в горле застрял безмолвный крик, потому что она понимала — этот прекрасный монстр видит её насквозь, и бежать ей абсолютно некуда. — Собственной персоной, милая, — вкрадчиво, почти шёпотом протянул он — Что такое? Не рада меня видеть? — голос Рана прозвучал мягко, почти сочувственно, но в этой мягкости Фумико почудилась острота бритвы.       Вдруг Хайтани сделал плавное, почти бесшумное движение вперед, сокращая и без того опасную дистанцию до абсолютного, удушающего минимума. Его большие холодные ладони властно коснулись её щек, пылающих от жгучего стыда и невыносимого унижения. Этот резкий температурный контраст между его ледяной кожей и её горящим лицом заставил девушку крупно, судорожно вздрогнуть, словно её обожгло открытым пламенем. Мужчина зафиксировал её голову, лишая малейшей возможности отвернуться или спрятать взгляд, и этот собственнический, непреклонный жест красноречиво напоминал: теперь она принадлежала ему целиком и полностью, до последнего вздоха.       Его пальцы, пахнущие дорогим табаком, медленно, с пугающей неторопливостью очертили контуры её лица, стирая намокшие пряди волос с горящих щек. Фумико замерла, боясь сделать даже короткий вдох. Липкое отвращение к собственной беспомощности смешивалось с парализующим страхом перед тем, что этот человек сделает с ней дальше. Ей хотелось закричать, оттолкнуть эти тяжелые руки, но перед глазами снова вспыхнули бледные лица матери и сестры, заставляя её безмолвно терпеть эту изощренную тактильную пытку. Мужчина смотрел на неё сверху вниз, и в его фиалковых глазах, отражавших кровавые всполохи токийского неона, читалось лишь леденящее, абсолютное торжество охотника, чей давний, забытый трофей наконец-то оказался в его полной, безраздельной власти. Он чуть наклонился вперед, сокращая расстояние между их лицами настолько, что Фумико ощутила его ровное, пугающе спокойное дыхание на своих губах. — Если бы ты только знала, как долго я ждал этого момента, — вкрадчиво, почти интимно прошептал он, и от звука этого низкого голоса по телу девушки пробежала судорожная, ледяная дрожь. — Не надо… — из последних сил, прерывистым, едва различимым выдохом сорвалось с её подрагивающих губ. — Не слишком ли ты болтливая… — вкрадчиво, почти шепотом произнес он, и его пальцы грубо, до боли сжались на её подбородке, насильно возвращая её лицо назад, под прицел своего фиалкового взора. Он выдержал мучительную, издевательскую паузу, прежде чем хлестнуть её последними словами: — …для простой шлюхи?       Хайтани не сделал предупреждающего движения — он просто стёр дистанцию, словно её никогда не существовало. Сакитама даже не успела вдохнуть, прежде чем её лопатки с глухим, костяным стуком встретились с обшивкой стены. От этого резкого толчка хрустальные подвески на бра над её головой отозвались тонким, испуганным звоном. — Что ты… — выдохнула Фумико, но фраза сорвалась с её губ лишь наполовину, рассыпавшись искрами в душном полумраке.       Ран не дал ей закончить. Он оборвал её протест на полуслове, резко и безоговорочно закрыв ей рот глубоким, сокрушительным поцелуем. Звуки внешнего мира — приглушенный гул ночного города, шорох дождя за окном — мгновенно перестали существовать, утонув в оглушительном стуке её собственного сердца. Его губы накрыли её рот плотной, обжигающей маской. В этом голодном, исступленном порыве они с дикой жадностью сминали её губы, не оставляя пространства для маневра. Ран целовал её глубоко, властно, с силой прикусывая её нижнюю губу — до едва уловимого солоноватого привкуса железа на языке, до резкой вспышки боли, которая тут же утонула в хлынувшем по венам адреналине. Девушка почувствовала, как комната вокруг начинает медленно плыть; дефицит кислорода сковал грудную клетку, и она начала задыхаться, зажатая в тиски его тела. В этом удушающем штурме не было и капли трепета, ни единого намека на романтическую нежность — только чистая, первобытная животная похоть, сметающая на своем пути любые барьеры цивилизованности. — Я так скучал по тебе, принцесса, — выдохнул он, и в этом тихом признании сквозила жуткая, одержимая преданность, от которой у Фумико поползли ледяные мурашки по всему позвоночнику — А ты… ты скучала по мне?       Его огромные, огрубевшие ладони действовали с пугающей, собственнической бесцеремонностью. Широкие мужские руки скользнули вниз по её телу, безошибочно и властно опускаясь на бёдра. Пальцы Рана сжали податливую плоть с такой сокрушительной силой, что ткань платья жалобно натянулась, а затем его ладонь с хлёстким, глухим шлепком опустилась на изгиб её бедра, клеймя кожу сквозь одежду. Этот резкий, бесстыдный звук эхом отозвался в тишине ложи, заставив Фумико судорожно выгнуться навстречу его литой, каменной груди.        В этот момент, когда легкие уже горели от нехватки воздуха, а разум застилала удушающая пелена, в Сакитаме проснулся инстинкт самосохранения. Дикий, отчаянный протест заставил её тело мобилизовать последние силы. Вцепившись пальцами в его плечи, она резко, со всей силы вонзила зубы в его нижнюю губу.       Мужчина судорожно дернулся. От неожиданного укола острой боли он мгновенно разорвал поцелуй и отшатнулся от неё на шаг, едва не задев журнальный столик. Его фиолетовые глаза, секунду назад затуманенные похотью, сузились до размеров бритвенных лезвий. Лицо Рана исказила глухая, ледяная злость. Вся его ленивая грация испарилась — перед Фумико стоял опасный, смертельно задетый хищник, который не привык получать отпор. Он медленно провел тыльной стороной ладони по губам, размазывая кровь по коже, и не сводил с неё тяжелого, обещающего расплату взгляда. Девушка, оставшись без опоры, тяжело привалилась спиной к стене, судорожно глотая спасительный воздух. Её всю трясло от адреналинового шока, но взгляд оставался прямым и колючим. Подняв дрожащую руку, она медленно, с подчеркнутым, демонстративным брезгливым усилием вытерла свои губы тыльной стороной ладони, словно стирала с себя саму память о его прикосновении. Она швырнула этот жест ему прямо в лицо, наотрез отказываясь признавать себя побежденной в этой грязной игре. — Ты всё такая же стерва, — хрипло выдохнул он, и на его окровавленных губах медленно расплылась зловещая, хищная улыбка. Он не выглядел оскорбленным; напротив, в его глазах вспыхнул дикий, почти безумный азарт — И это чертовски заводит.       Он слизнул выступившую каплю крови с раненой губы, даже не пытаясь достать платок.  — Не подходи ко мне… иначе… — голос девушки сорвался, но в нём не было слабости. Это была натянутая до предела тетива, готовая лопнуть в любую секунду. — Иначе что? — вкрадчиво, почти ласково переспросил он.       В его голосе сквозило откровенное, издевательское наслаждение. Он смаковал её беспомощность, смешанную с этой отчаянной, яростной храбростью. Хайтани опёрся ладонью о стену прямо над её ухом, нависая сверху и заставляя её вдыхать запах его парфюма вперемешку с едва уловимым металлическим шлейфом крови на его губах. — Снова укусишь? Позовёшь на помощь? — его пальцы свободной руки взлетели вверх, едва касаясь, провели тыльной стороной по её бледной щеке, оставляя за собой дорожку из мурашек — Ну же, дай мне повод быть с тобою грубее, — вкрадчиво, почти интимно прошептал Ран, и этот вкрадчивый шёпот прозвучал страшнее любого крика — Чтобы я мог без зазрений совести взять тебя прямо здесь.       Он лениво скользнул взглядом по её лицу, смакуя каждую каплю её замешательства. Его ладонь, всё ещё хранившая тепло её бёдер, медленно поднялась выше и легла на стену у самой её головы, заставляя девушку чувствовать себя загнанной в угол птицей. С его разбитой губы сорвался тихий, едва заметный смешок — он откровенно провоцировал её, ждал нового удара, нового укуса, любого неосторожного жеста, который развязал бы ему руки окончательно. В его мире не существовало совести, но ему чертовски нравилось играть в эту игру, где каждый её шаг лишь глубже затягивал петлю на её собственной шее.       Сакитама чувствовала, как внутри всё ходит ходуном от самого обыкновенного, животного страха. Колени едва держали её, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами плыли липкие круги. Она до ужаса, до дрожи в позвоночнике боялась этого человека, прекрасно понимая, что для Рана Хайтани не существует законов. И всё же, вопреки этому удушающему страху, она это сказала. Слова сорвались с её губ прежде, чем включился инстинкт самосохранения — как отчаянный, безумный блеф игрока, у которого не осталось других карт. — Ты этого не сделаешь… — её голос едва заметно дрогнул, но прозвучал отчетливо, разорвав звенящую тишину ложи — Как и в тот раз на крыше.       Мужчина мгновенно замер. Насмешливый блеск в его глазах подернулся мутной пеленой, а пальцы, упиравшиеся в стену над её головой, на секунду окоченели. Воздух между ними будто заледенел. Одно короткое воспоминание, вытащенное ею из самого темного угла их общего прошлого, разом заставило его остановиться. — Мне льстит, что ты помнишь о том поцелуе, — вкрадчиво произнес Ран, и его фиолетовые глаза сощурились, превращаясь в две узкие, опасно блестящие щелки.       Он сделал ленивое, тягучее движение корпусом вперед, сокращая ту небольшую дистанцию, которую сам же минуту назад установил. Теперь он стоял достаточно близко, чтобы Фумико снова почувствовала исходящий от него жар. — Значит, он всё-таки запечатлелся в твоей памяти, Сакитама? — его голос опустился до едва различимого, интимного шепота — Признаться, я и сам иногда вспоминаю тот день. Ты тогда была гораздо послушнее. Но эта твоя новая версия… — он мазнул взглядом по капле крови на своём подбородке, — …мне нравится ничуть не меньше.       Хайтани медленно развернулся на каблуках дорогих туфель, изящным движением прервав эту удушающую близость. Его высокая фигура плавно переместилась вглубь ложи. Он подошел к низкому столику из темного стекла, на котором в мягких отсветах неона тускло поблескивал хрустальный декантер. Раздался сухой, благородный стук стекла о стекло. Ран налил на два пальца янтарной жидкости, бросил в бокал пару кубиков льда, которые с тихим треском раскололись от жара виски, и сделал короткий, неторопливый глоток. Его губы коснулись прозрачной грани, оставляя на ней едва заметный, смазанный рубиновый след. — Так значит, тебе нужны деньги, — ровно произнес он, не оборачиваясь.        Его голос, очищенный от недавней животной страсти, теперь звучал пугающе обыденно, словно они обсуждали покупку акций на бирже, а не сломанную жизнь её семьи. Фумико судорожно вздохнула, наконец-то чувствуя, как легкие наполняются кислородом. Она до предела натянула рукава платья, пытаясь унять непрекращающуюся дрожь в пальцах, и отлепилась от стены. Каждое движение давалось с трудом, но стоять на месте под его сканирующим взглядом со спины было еще невыносимее. — Да, — её ответ прозвучал тише, чем хотелось бы, но в нем была твердость человека, которому больше нечего терять.        Она сделала шаг вперед, останавливаясь на безопасном расстоянии от дивана. Ран повернулся к ней, покачивая бокал в ладони. Лед с сухим стуком бился о хрустальные стенки. Фиолетовые глаза Хайтани зацепили её лицо, выискивая малейшие признаки фальши или паники. — И сколько? — он приподнял безупречно очерченную бровь, делая еще один крошечный глоток. — Один миллион йен.       Ран опустил бокал на столик. Тяжелое хрустальное дно глухо стукнуло о стекло, оборвав звон тающих кубиков льда. На его губах снова заиграла та самая ленивая, издевательская улыбка, которая всегда предшествовала его самым жестоким шуткам. — И что же такого натворила правильная девочка, что ей нужны такие деньги? — он окинул её медленным, изучающим взглядом с ног до головы, словно пытался разглядеть под скромной одеждой скрытые пороки.       Девушка сглотнула вязкий ком, подступивший к горлу. Было невыносимо стоять под этим прицелом фиолетовых глаз и признавать свою абсолютную беспомощность перед человеком, который ломал чужие судьбы ради забавы. — У моей семьи проблемы, — тихо, но отчетливо произнесла она, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрогнул на последнем слове. — Как банально, — выдохнул он, качая головой.       Мужчина медленно покачал виски в бокале, наблюдая, как янтарная жидкость лениво омывает грани хрусталя. За панорамным окном ложи ночной Токио задыхался во влажном мареве: неоновые вывески резали дождевые капли на фиолетовые и алые осколки, отбрасывая на стены комнаты длинные, зловещие тени. В полумраке этот жест Хайтани выглядел почти медитативно, но воздух между ними уже стал горячим и плотным, как перед взрывом. Дикая, первобытная химия, вспыхнувшая у стены, никуда не исчезла — она лишь трансформировалась в леденящее кровь противостояние воль. — Я дам тебе их, — ровно произнес он. Его голос приобрел ту вкрадчивую, бархатистую мягкость, которая в подворотнях Токио всегда предвещала самую большую опасность. Ран поднял глаза, и его фиолетовый взгляд, темный и затуманенный азартом охотника, намертво приковал девушку к месту — Но с одним условием.       Сакитама замерла, почти перестав дышать. В груди всё ходило ходуном от самого обыкновенного, животного страха перед человеком, для которого не существовало законов. Колени едва держали её, сердце глухо и тяжело ухнуло куда-то вниз, предчувствуя, какую цену запросит этот монстр. — Каким? — едва слышно выдохнула она. Этот вопрос дался ей с огромным трудом, словно она собственноручно подписывала себе смертный приговор, но за её спиной стояла разрушенная жизнь семьи, и отступать было некуда.       Ран не стал разыгрывать фальшивое почтение или смягчать удар. Он опустил бокал на столик — хрусталь звякнул сухо и финально, как оружейный затвор. Его высокая, поджарая фигура плавно, с чисто кошачьей грацией переместилась вперед, мгновенно стирая едва обретенную дистанцию. Его тень полностью накрыла девушку, отрезая от остального мира. Он наклонился к самому её лицу, обжигая бледную кожу дыханием с привкусом дорогого алкоголя и ментола, и произнес со всей циничной прямотой верхушки синдиката: — Отсоси мне.       Слова упали между ними, как тяжелые свинцовые капли, разбивая последние иллюзии девушки о том, что из этой комнаты можно выйти прежней. Хайтани смотрел на неё в упор, лениво и хищно, смакуя каждую секунду того, как эта грязная, унизительная фраза медленно доходит до её сознания, выжигая остатки девичьей гордости. В его глазах горел безумный, азартный блеск: он откровенно провоцировал её, ждал нового удара, новой вспышки ярости, любого неосторожного жеста, который развязал бы ему руки окончательно. На кону стояли её достоинство и жизнь её брата, и Ран Хайтани получал искреннее, извращенное удовольствие, затягивая эту петлю на её шее. — Я не буду с тобой спать, — вытолкнула она из себя.        Голос, вопреки сковавшему лёгкие ужасу, прозвенел отчаянно и твердо, как натянутая до предела струна. Она вздернула подбородок, цепляясь за остатки достоинства, словно за щит перед лицом палача. Ран лишь разочарованно вздохнул, и этот звук, полный фальшивого сочувствия, заставил Фумико внутренне содрогнуться. Он отстранился на полшага, засунул руки в карманы безупречных брюк и покачал головой, глядя на неё сверху вниз с ленивой, издевательской жалостью. На его губах, где всё ещё алела ссадина от её зубов, заиграла змеиная улыбка. — Да ладно тебе, — протянул он, и в его голосе прорезались вкрадчивые, бархатистые нотки чистейшего цинизма. — Ты согласилась на эскорт, но спать со мной — выше твоих принципов? Обидно.       Фумико резко развернулась на каблуках, не желая больше оставаться в этой удушающей комнате ни секунды. Больше не было сил слушать его издевки. Каждое слово Рана клеймило кожу, и единственным спасением казался побег в сырой, но честный ночной Токио. — Я ухожу, — бросила она через плечо, делая решительный шаг к тяжелой двери.        Сухой, тихий смешок заставил её замереть у самого порога. Этот звук не был угрожающим — он был полон искреннего, леденящего душу сострадания хищника к своей жертве. Хайтани даже не двинулся с места, чтобы остановить её. Он просто стоял у столика, покачивая бокал виски, и его фиолетовые глаза впились в её напряженную спину. — Я знал, что ты упрямая, — лениво протянул он, и его голос, лишенный прежней игровой похоти, стал пугающе трезвым и жестким — Но не знал, что ты еще и глупая.       Сакитама медленно обернулась. Опасность, исходившая от его фигуры, теперь ощущалась иначе — это была не ярость мужчины, которому отказали, а холодное знание хозяина жизни, который видит чужие судьбы насквозь. — Ты правда уверена в том, что эта старая жаба позволит тебе заработать денег и уйти? — Ран приподнял бровь, и на его окровавленной губе снова показалась тонкая алая капля — Как думаешь, — Ран сделал паузу, намеренно давая тишине ложи надавить ей на плечи, — через какое количество клиентов тебе нужно будет пройти, чтобы погасить долг?       Фумико медленно опустила руку. Пальцы соскользнули с холодной металлической ручки, оставив на ней влажный след. Слова Рана, похожие на удары хлыста, выжгли в её сознании последние иллюзии. Картинка её будущего, нарисованная им с пугающей точностью, намертво въелась в подкорку. Счётчик. Сотни рук. Прокуренные номера. Безысходность. Она сделала глубокий, рваный вдох, собирая остатки самообладания, и медленно повернулась к нему лицом. Между ними оставался едва ли шаг. Девушка посмотрела прямо в его фиолетовые глаза — в них больше не было слепого страха, только ледяная, звенящая пустота человека, который только что заживо похоронил свою гордость. — А что предложишь мне ты? — её голос прозвучал удивительно тихо, ровно, почти безжизненно. — Сделку, — чеканя каждое слово, выдохнул он ей прямо в губы. Его горячее дыхание, смешанное с привкусом виски, опалило её кожу — Грязную, но честную. Выбирай быстрее, принцесса, у меня остывает интерес. — Почему я должна доверять тебе? — спросила Фумико. Её голос прозвучал тихо, но отчётливо, разрезая застывший, пропитанный запахом старой бумаги и дождя воздух.       Ран не ответил сразу. Он лишь едва заметно улыбнулся — спокойно, почти снисходительно, словно давно ожидал этого вопроса. Его движения оставались безупречно размеренными, лишенными какой-либо суеты. Медленным, отточенным жестом он залез во внутренний карман своего дорогого твидового пиджака, который пах дорогим табаком и едва уловимым ароматом хвои. С тихим шорохом ткань скользнула по ткани. Хайтани достал из кармана узкую кожаную чековую книжку и массивную перьевую ручку с поблескивающим золотым пером. Фумико затаила дыхание, не отрывая взгляда от его длинных, ухоженных пальцев. Ран раскрыл книжку на чистой странице, прижал её ладонью к гладкой поверхности комода и уверенным движением вывел несколько цифр. Скрип пера по плотной бумаге в гробовой тишине комнаты показался девушке оглушительным. Этот звук словно отсчитывал секунды до момента, который навсегда изменит её жизнь.       Поставив размашистую, уверенную подпись, Мужчина аккуратно оторвал тонкий бумажный прямоугольник. Шум разрываемой перфорации заставил Сакитаму слегка вздрогнуть. Ран не спеша повернулся и сделал несколько шагов по направлению к ней. Шаги его по паркету были почти бесшумными, но Фумико показалось, что с каждым его приближением пространство вокруг неё сужалось, вытесняя кислород. Он остановился на расстоянии вытянутой руки — достаточно близко, чтобы она могла разглядеть идеальный узел его галстука и холодный, расчетливый блеск в его темных глазах. Он протянул ей чек. Белая полоска бумаги замерла между ними, как мост над пропастью. — Надеюсь, это развеет твои сомнения? — произнес он, и в его низком бархатистом голосе скользнула едва уловимая ирония, смешанная с абсолютной уверенностью в собственной правоте.       Фумико опустила взгляд на протянутый листок. Сумма, выведенная четким почерком Рана, заставила её на мгновение забыть, как дышать. Это были не просто деньги — это была цена её свободы, её страхов и её будущего. Внутри неё шла невидимая, мучительная борьба. Гордость, взращенная годами, отчаянно сопротивлялась, умоляя бросить этот проклятый чек ему в лицо, развернуться и уйти, сохранив остатки достоинства. Но холодный, трезвый расчёт и безвыходность ситуации, в которой она оказалась, тяжелым прессом давили сверху. Без этих денег её ждал крах. Полное уничтожение всего, что ей было дорого.       Она медленно, с трудом сглотнула вставший в горле ком. На мгновение ей показалось, что она физически видит эту черту перед собой — невидимую, уродливую линию, проведенную прямо по мягкому ковролину отеля. Переступить её означало сломать что-то важное внутри себя. Навсегда.       Фумико сделала едва заметное движение вперед, но тут же осеклась, застыв на месте. Нерешительность сковала её конечности, сделав их ватными и непослушными. Она опустила голову, пряча лицо за прядями упавших волос, чтобы Ран не увидел, как дрожат её губы. Её пальцы судорожно сжались в кулаки, ногти до боли вонзились в ладони, но эта физическая боль была ничем по сравнению с той глухой, удушающей тошнотой, что подступала к сердцу. Минута тянулась как вечность. Хайтани не подгонял её, и это давящее, равнодушное ожидание ранило сильнее любых приказов. Он просто наблюдал, как она ломает себя. — Просто минет, и я могу уйти? — спросила она. — Если не захочешь чего-то большего, — ответил Ран.       Его низкий голос прозвучал мягко, почти интимно, но в этой мягкости крылась издевательская ирония. Он произнес это так, словно оставлял выбор за ней, словно в этой грязной сделке вообще могло быть место её желаниям. Этот двусмысленный намек повис в полумраке номера, как тонкая, удушающая удавка.       Ран плавным, ленивым движением сбросил с плеч твидовый пиджак, позволив ему бесформенной массой соскользнуть на пол отельного номера. Тонкая ткань его рубашки уже была расстегнута на несколько верхних пуговиц, обнажая бледную, почти мраморную кожу груди и ключиц. В полумраке комнаты, под мягким сиянием торшера, на этой бледности резко проступили темные изгибы сложной, замысловатой татуировки. Чернила казались живыми, они двигались в такт его размеренному дыханию, уходя куда-то вниз, под ткань брюк, и добавляя его облику опасную, хищную притягательность.       Он сидел, откинувшись на спинку глубокого кожаного кресла, широко и свободно расставив ноги. Вся его поза дышала неприкрытой, властной чувственностью. На губах мужчины играла едва заметная, торжествующая насмешка. Он не сводил с девушки тяжелого, раздевающего взгляда, смакуя каждую секунду её замешательства и слабости.       Каждый шаг давался Фумико с огромным трудом, словно гравитация в комнате внезапно увеличилась в несколько раз. Пространство между ними сократилось до предела, и теперь она ощущала исходящее от Хайтани физическое тепло, смешанное с горьковатым ароматом его парфюма. Ноги сделались ватными. Подчиняясь неизбежности, она медленно опустилась вниз, чувствуя, как колени утопают в мягком, густом ворсе ковра прямо между его разведенных ног. Оказавшись в этой позиции, девушка ощутила себя совершенно беззащитной. Ран возвышался над ней, как темное, неодолимое божество. Его расстегнутая рубашка едва прикрывала плечи, а линии татуировки на бледной груди в полумраке казались рельефными, почти осязаемыми. Горячая волна стыда и смущения с новой силой обожгла её лицо — щеки пылали пунцовым румянцем, а дыхание стало прерывистым, рваным. Она не решалась поднять глаза, уставившись на дорогую ткань его брюк, пока пальцы судорожно сжимали подол собственного платья.       Хайтани наклонился чуть вперед, сокращая дистанцию до минимума. Его тяжелый, насмешливый взгляд скользил по её дрожащим плечам, по раскрасневшемуся лицу и приоткрытым губам. В этом молчаливом созерцании было так много интимной власти, что воздух между ними, казалось, начал искрить. — Порадуй меня, — тихо, почти шепотом произнес он — принцесса.       Его низкий, бархатистый голос прозвучал над самой её головой, заставив мелкую дрожь пробежать по её позвоночнику. Это не было приказом — скорее, ленивым, уверенным ожиданием того, за что уже было заплачено.