Навечно

о боже, он пахнет серой, похотью и сажей. дробит сердце молоточком-солнышком, выстреливает кипятком в разлагающееся нутро, с ума сходит в агонии пляски, и пятьдесят на пятьдесят — он убьет его к черту. боже, сделайте из него липкий лимонад — элиот хочет его выпить, оставляя прогорклый вкус ежевики под косточкой ребер, треснувших от тяжести дыма костра призыва. заживо сжигает элиот сердце, стучащее болью в висках, колокольным набатом вторящее шумной улице, запекшейся на дорогах безумных городов. он будет танцевать над трупом элиота, глодать кости и разгрызать кожу, добираясь до сердца чернильными, могильными руками. о господи боже. зачем ему ручной демон, травящий его мерзкими умственными испражнениями великих цивилизаций, проникающий в трещинки-складочки грязными разводами греха. о господи боже. он убьет за него любого — элиоту пока рано расставлять места и местоимения. элиот считает себя сильным, наивно-живым и глубоким, как космос, у которого нет дна. демон смеется. этот человек отведет его к самому господу богу. если он сам — не этот чертов господь бог. у бога — круглосуточная занятость. прием жалоб — от бесконечности до твоего-изумрудно-сгнившего-скелета. элиот занят круглосуточно, как господь бог, разгребающий дела без устали и вечно, под завалами которых находится цивилизация этих долбанных, вечно недовольных полуживотных — и откуда в этом щетинистом сброде такой, как элиот. лезвия в его гордой осанке мешают ему сесть по-человечески, а ошметки от семнадцатилетия валяются бутылками красного сладкого и первым и последним — о боже — половым актом с собственными принципами и честью. элиот найтрей вызывает демона в семнадцать. у элиота найтрея — повышенное чувство долга и зашкаливающее по всем показателям желание сдохнуть. ведь заплатить демону возможно лишь смертью души. и, огосподи, элиот надеется выиграть. но у них не игры — не будет банального, режущего язык отравленной болью «не играй со мной». будет только поражение. билеты на победный конец были распроданы до его рождения. господибоже, кто станет связываться с этим гордым демоном, с этой бездонной ямой железного рассудка, кто станет пытаться оспорить право на выигрыш? его победа вырезана на небе кислыми звездами, она горит и танцует преддверием смерти. демон въелся элиоту в душу, и элиот будет мертв, как кобальт. о боже, его девственные кровь и тело манят демона сильнее, чем тепличная, взращенная светом и хрупкостью душа. элиот коронует демона презрением, напяливает криво на него корону из недовольных «убирайся», вплетает в неё редкие драгоценности — «подойди». и как только у этого чертового демона зубы не стерлись от приклеенной, вечной улыбки. у демона нрав черен, как и он сам. у демона глотка набита ложью, в сердце пульсирует мякоть обмана — у него когти чернее ночи, а волосы падают с умершего неба, горят под пальцами блестящим шелком. о боже. он — чертово совершенство. рот у демона — женский и сладкий, с разрезом губ в презрительно-насмешливый оскал, тонкие руки и недоразвитые чашечки острых коленей — от ребенка, между ног у него — все по-мужски, но отчего-то тело демона — межполовое. а на его ребрах можно играть, как на струнах гитары — они звенят смехом и мучительной тонкостью. в крови у демона — а есть ли она вообще? — чернота, баловство и дурман. он смеется со всхлипами, падающими мягкими яблоками, а гнилые, загнанные в глазницы провалы воняют умершими звездами. не глаза — круги ада, куда элиоту прямая, усыпанная сажей и пеплом дорога. ваш кружок — седьмой. выходите, господин, прибыли. господи, мир посмеется, узнав, ему кинут грязью в лицо. но грязь эта будет чище и приятнее, чем улыбка этого демона. господи, да он же р а з р е ж е т элиота этой улыбкой. а демон смеется сажей и золотом. выплевывает надежды элиота, выгрызает мучительно сердце, зубами отыгрывая минорную симфонию для похоронного оркестра. и плевать, что элиот хотел уйти из этого проклятого мира без шума. у элиота глотку свербит от осознания того, что он натворил. господи, прости, он ненавидит демонов, правда. ты ведь сам учил гнать их из этого мира, небесный отец. господи, сожгите на том же костре, на котором элиот сжег частичку себя и свою кровь, все эти слепые катехизисы. и гнать, гнать тьму уже не получится. она въелась чернотой в пустые русла вен, скользя пятнами по телу к сердцу и заполняя безразличием к жизни, отравила гнусной болью, впившись в плоть мертвыми грехами. господи. господи. пусть демон вырвет его иллюзорные ангельские крылья. пусть сожжет их к черту. пусть вырвет с мясом и черной кровью. пусть выест их сажей. пусть сожрет их вместе с душой элиота. пусть. но демон лишь насмешливо и медленно чиркнул ногтями по спине и высек крылья медовой искрой. элиот сгорает в пожаре дневного неба. смерть ползет по его костяшкам, лает гиеной, кричит безумной чайкой в голове, разрывая сплетение серого и белого вещества. бог, наверное, устал и взял перерыв — курит у балкона и пьет кофе из прокисших душ. огосподи. господи! спасите его, элиота. в волосах демон носит тьму. у него в бутылках — копоть и бунтующая огнем осень. в руках — ловцы кошмаров. элиот ни за что не может признаться даже себе самому, что рядом с демоном он спит спокойно до са-мо-го утра. сны без полыни отравлены полетами в облака. у элиота крылья за спиной — большие и белые. не ангельские. лебединые. он парит и не падает, рассекает звезды и тайны, скользит убитыми надеждами по небосводу вниз, стекает в реки и озера. растворяется в небе. элиот кричит от этой раздирающей боли, его панацея была его ядом — и он кричал, кричал, захлебываясь и захлебываясь густым криком, раздирающим легкие до кроваво-золотистого смеха, отражающего в безбрежно-лазурных глазах, закат в которых тонул, скользя по радужке в самую топь ярко-пылающей души. о боже. у лебедей — моногамия. у элиота в глазах остатки себя самого. отрежьте ему крылья. спасите их от этого чертового демона. и от этого всего билось сердце, билась душа — билась вся жизнь, как огромная и вольная птица, рассекающая беспредельное, оглушающее небо. так билась горько-терпкая и дрожащая любовь, и что делать с ней — элиот не знал. боже. элиот влюбляется в демона и ставит крест. н а с е б е. жалобный смех элиот прячет в подушки. любовь — выкидывает в камин бездушными письмами в безответную, в безадресную. слова — пустые хлопки выстрелов, предохранители сорваны руками в огонь, черт его побери — и демона, и бога. пустая чернота неба бьет по глазам светом в контрасте с демоном, настолько купающимся в темных грехах, что невозможно разглядеть. острием — к ладони, элиот держит ритуальный кинжал под подушкой. на случай, если придется вырезать собственное сердце, сиротливо бьющееся в груди, сжатой и скомканной бетонными вздохами, тяжестью ложащимися на пол. о господи. демон ходит тихо, но звук его шагов забивается под легкие и вибрирует натянутыми, острыми струнами. боже. элиот пробьет дно, как однажды пуля — его висок. боже. боже, дай мне сил нажать на чертов курок, выломав к чертям дверь в уютный домик мозгов. пусть они разлетятся и забрызгают демона с ног до головы. пусть он искупается в желчи и крови. пусть он — боже, господи — сдохнет. элиот, мать твою господи, не нуждался в личном мучителе, тенью оттеняющим его собственную. у мучителя на языке — дрянь и сперма времени, паскудная пасть открыта в улыбке-бездне, слизь в глазах пачкает ровную вселенную, сокрытую в радужках, расположенных на две трети от видимого белка, грусть в дыхании и провалы в груди, уголек черный — сердце. господи. элиот хотел любить принцессу. элиот хотел спасти её от сонливых шипов и от дракона, извергающего ржавое пламя. господи. почему он был таким идиотом. почему он не влюбился в ту шлюху, выцветшую и вялую, господи — у неё сердце продажнее, чем тело, кажется, по пятьдесят за час, по имени которую он даже не помнил. господи — почему его чертовы братья не утащили его в какой-нибудь днищенский бордель, боже, ну есть же для таких, как он — продали бы ему проститутку с нимбом на талии. господи, заправские шлюхи с расшкрябанными дырками — боже, его же сейчас стошнит гниющими представлениями о мире и издохнувшими принципами. б о ж е. у демона — улыбка потаскухи, за час он возьмет вечность, а если и ляжет — вонзится в тело облепиховыми нитями, господи, спасите. сердцевину элиоту щемит, разъедает кислотой, в брюшной полости цветом в красно-тухлый, фонари светят тьмой и кровью — боже, это ведь грешно, неправильно. он, элиот, хочет умереть девственником, чистым рыцарем, боже, перестань уже пачкать меня, потасканный толпой обшарпанных городов придурок. косточки на запястье выворачивает от долгой игры. рояль под тонкими пальцами заходится в крике, хрипит звуками криво-некриво положенных нот. боже. врежьте ему по хребтине, чтоб он, черт побери, харкал кровью по стенке, а не целовался с демоном в горячо-влажных снах. спазмы в душе. а демон болен сифилисом совести. господи, у него зуд в хвосте, а в ушах — помои. элиот подпирает отколотыми плечами, оторванными крыльями, господи — смешно же! — стенки, на пары, кружащиеся в вихревом дерьме, а не танце, смотрит с улыбкой-сочувствием, осколки, которые он именует собой, не на месте. элиот и в зеркале, и в этих потрепанных инфернальных глазах видел одно и то же: элиот найтрей — в клочья. сломанные ребра, синяки — два через три сантиметра, метр на метр, демон хочет содрать с него кожу и продать на ярмарке. господи. насмешил. элиот однажды впустит змей в его задний проход, пусть они разорвут его к черту. боже. его чертова невинность трещит, как кости какой-то уже мертвой де-вуш-ки. демон убивает её так пряно и остервенело, разрывает тонкую кожу и пьет её кровь, как черное несладкое — адское вино из грешных душ. три родинки через ребра — под глазом и еще парочка на сердце. господи. элиот разглядывает себя в зеркале совершено спокойно, пока эта д р я н ь заживо сжирает его партнершу от неброского танца, от которого у элиота чуть-чуть болят ноги. боже. в восемнадцать ни черта не меняется. демон — безвкусный, как субтильный утренний туман, но растворяет рафинад он в венах, черных, кстати, как его сердце. дробленные глазки этого полудурка так близко, но элиот теперь не отстраняется. сожранное мясо торчит с косточками в утробе демона, он пьет ночь и элиота с желанием — огосподи — отправиться обратно в ад вместе с найтреем. элиота греет забота, приправленная растерзанными чувствами и выжранными принципами. совесть у демона умерла от сифилиса ровно бесконечность лет назад. шов на сердце демон зашивает белыми нитками, вытканными из полусгнивших крыльев элиота. элиот давится попыткой задохнуться демоном, от которого воняет булькающей преисподней. шрамы на душе больше похожи на пасти с разодранными глотками, господи — демон вливает в него грязь с удивительной легкостью умерших ветров. в грязи копошатся сырые черви, на языке тянут масляным повидлом из пробитых губ. господи. почему элиот еще не сошел с ума. господи, демон зубами перекусывает дрянные железные замки, хранящие постельное молчание подвалов, боже — почему так сыро и холодно, зачем вообще этот недомерок его сюда притащил. боже. боже. нельзя так целоваться, он вообще в курсе, что элиот — господибоже — с е й ч а с у м р е т. а в глазах у демона чертово м о р е гнилых и мертвых звезд. элиот хочет зарыть воспоминание о первом в своей испорченной наглухо жизни поцелуе. твою господи мать, зачем ему пустые могилы неиспробованных возможностей, когда демон сжег ему губы огнем — демон изнасиловал его сердце, как те старые потные изношенные старики, любящие милых, нежных детишек с приподнятыми кверху носиками и личиками-о-боже-невинность. демон ограбил его душу, забрав подчистую стыд и гордость, полки гниют пылью, а элиот пьет закаты с балкона. и, очнувшись, поднявшись со дна, элиот заметил, как был ободран до костей этим сгустком тьмы. элиот будет танцевать на могиле своего опыта. боже, почему он целуется с демоном так, словно умрет через секунду. двенадцать из двенадцати — лопаются под кожей треском, ребра стонут от боли. боже. детская влюбленность в скупых слезах, флакончики с запахом меда, боже — воспоминания перед глазами умирают в темных глазах демона, а элиот не умирает лишь потому, что уже ровно год мертв. губы разъело поцелуями, а книги врут прямо в лицо, не краснея. побитые стоны, господи, элиот не знал, что душа умеет стонать — ему настолько болью, что добить его может легкий вздох бабочки. и плевать, что он в закрытой спальне. элиот замучен и растерзан осознанием безысходности — ну, что доволен, выродок тьмы? господи, спаси-спаси — я отдам тебе не только свою душу, но холод пепла забивается в легкие и стучит по сердцу, вызывая кровотечение души. выжженные глазки этой адской скверны шелестят под руками — боже, позволь мне умереть от амнезии. жаркие вздохи вносят в беспорядочную пляску звезд куда более терпкий хаос, элиот хочет ободрать горло крепким и сильным, выбить клин клином — напиться до ужаса и выжечь боль дрянным вином, прокисшим и седым. смотрит сквозняком на демона, лопает ему кожу, как радужные пузыри. легкие пока живы-стройны, и вытравить их дымом хочется не на шутку — элиот боится однажды проснуться с выжранной душой. как выеденное яйцо. шалтай-болтай упал и разбился, выплеснув желток цветом в густой мед. у шалтая-болтая — прозопагнозия, у элиота — бездушие и абсолютное-мать-твою-отсутствие-болезней. и как ему умереть. оставлять шрамы на пепельной коже и терзать вены тупым ножом, но демон выжрет его душу, обожегосподи, даже если элиот отрубит себе голову. но его личная, импровизированная смерть пахнет дикими, черными розами, кроящими грудь белыми нитками, а голову он не отрубит — слишком легко и безболезненно. демон будет его любить, как любят люди, нет — обожегосподи. демон будет любить его так, как не умеют люди. элиот спотыкается об это дурацкое и разбивает жаркое сердце о тугие, черные и острые ресницы демона. прикосновения грызут кожу, а глазные яблоки плющит от одного взгляда на это адское создание. у демона в фантомном сердце фантомная любовь. он видел в глазах демона отражение бездны. он знал — это смерть. это — конечная. демон приручил дневное небо своими черными руками, сжал его в кулак, словно то было картонным. а глаза у него — черные и сладкие, как сам грех. элиот сдирает кожу с собственного лица ногтями, только чтобы н е в и д е т ь. демон трогает обнаженную душу колючими, нервными пальцами, ведет железом по холщовому позвонку. но для него у элиота нет банально-влюбленных осколков слов, вплетающихся в уши расплавом серебра. и даже жадно глотать воздух от удушья своей пушистой любовью, погрязшей в груди, как пыль — элиот не может. голос у демона — сгнивший и мертвый, пустой, как сброд священников. и, огосподи, он умеет захлебываться словами, как простой смертный. живой труп из демона — выше всяких похвал. дайте ему орден, дайте ему по липко-очаровательному личику — нельзя быть идеальным, он в курсе? еще он умеет красиво убивать — особенно кости души. голову рвет в сомнениях, а в висках скулят скупые мысли о безысходном. элиот — умрет-ровно-в-назначенный-срок. и, о боже, демон не спешит загонять его в гроб, лишь чернильными руками хватает за душу. элиот хотел кричать, разрывая грудь безмятежными вздохами. но он только грешит, грешит, грешит и грешит. элиот хотел приручить эту тьму, ласкающуюся к ногам ядовитой травой. но вместо этого — приручили е г о с а м о г о. элиот хотел светить, проглотив солнце при младенческом вздохе. но остатки крыльев волочатся разбитыми осколками фарфора, царапают пятки до медных капель по обшарпанным дорогам жизни. в грудине поселилась вязкая боль. у элиота остатки даже он сам. и жизнь тоже. только демон — целый и густой, как патока — вьется за ним плутоватым хвостом. элиот слаб. элиот болен. у элиота в груди провалы размером бездонных глаз демона. а глаза у демона — черные опалы, инкрустированные золотом, волосы из вороньей парчи, яшма в сердце — и ни-че-го человеческого. зубы брызжут жемчугом, губы — сладкими рубинами, гладкая и чувствительная лунная кожа, и — огосподи — абсолютно-мать-твою-ничего-человеческого. имя у него — от латыни. глаза — от вшивой бездны ада. кости — пепелища сожженных городов. кожа его тверда, как кора. а рога в сплетении золота, серебра и падали — грязной похотью в руки. господи. в нем есть хоть что-то людское? господи, подарите ему идентичного демону че-ло-ве-ка. у демона из головы рога выползают костяными змеями, скручиваются в тугие спирали, нависают над глазами твердыми остриями, готовыми пронзить элиота в сердце и насквозь. элиот проваливается в зыбкую топь страха и хватается за рога демона, за его адскую корону, пышную, крупную и цветом в сахарно-черную трясину грехов. сладкие, острые, чувственные губы демона рассекают собственные — и элиот не кричит от боли, элиот растворяется, подобно утренней росе, растекается золотыми облаками по умирающему горизонту, вспыхивает кровью небес. господи, душа у элиота не разбивается — только гниет клейким, прелым солнечным светом. а сердце — бессмертное что ли. элиот бьет светом в глаза демону. у демона два глаза — но сотня других ослепло. у него пальцы покрыты липким жиром греха, а слова его ложатся мягким паштетом из женских сердец. господи, он же жрет их заживо. боже. прекрати. грехи — ажурной салфеткой на грубом полотнище жизни. боже, прости. демон вливается в плоть кипятком, по телу — дрожью и не-вы-но-си-мой любовью. элиот хочет убить и быть убитым, а демон навязчиво хочет любить и быть любимым. элиот, на самом деле, увидел в этом чертовски черном демоне больше света, чем в солнце. элиот хотел убить демона, как крысу, зараженную бурбонами чумы, но на деле — не мог даже ударить. он балансировал на грани сумасшествия, его кости плясали, как нити на ветру, а в сочленениях поворачивались с противным, густым скрежетом. но когда элиот жмется к демону в безумном касании иуды, кровь закипает лавой и сжатым порохом. рубины гниют под собственными губами, одаривая плесенью и вяжущей болью. огосподи. господи. демон настолько теплый, что кровь элиота становится пеплом. боже. у элиота в глазах тонут небесные штормы. но демон — непотопляемый. у демона — лукавые глаза, томные и блестящие мякотью похоти. а от тела исходит запах смерти, разложения, распада. демон был изящным, черным грехом с гнилым, тяжелым, пряно-страшным запахом. этот запах плелся за элиотом, как голодная собака. некуда было спрятаться от этого липкого и сдавливающего запаха падали, гниения — никакие густые церковные ладаны не заглушали его, словно он въелся элиоту в легкие изнутри. элиот задыхается. и проклинает демона. а тот ловит звезды в черные ладони и сжигает людские сердца обманом и сладостью лести. он падает в руки чернильной луной, рассыпается знойным песком, ласкает безбрежной тоской. н е в о з м о ж н о сжечь сердце тому, у которого его нет. демон вонзился элиоту в сердце отравленной стрелой, черной розой. пропах людскими грехами и сладостью первой любви, сплел паутину волосами и хвостом, поймав в неё целый мир найтрея. и сердце элиота проглотило демона — це-ли-ком. элиот гниет насквозь. о боже. демон разрезает себя всего — от макушки до промежности острым взмахом улыбки. подает две половины. через поцелуи он высосал элиоту легкие и с е р д ц е. и, божегосподи, теперь элиот дышит демоном. он хочет заменить все сгнившие органы. демон зашивает ему разорванную грудь своими волосами, кладет стежки криво и маково, иглу вгоняет в сердце. боже. дай ему сил вытерпеть. выносить демона в собственной груди, перерезать отросшую пуповину, прилипшую к сердцу концом-присоской. элиот хочет убить и любить демона. он сломал элиота, как ломает человек упрямого коня. демон вырезал ему живое сердце и заменил его собой. демон соткан из праха, тоски и грехов, а на месте сердца — голая пус-то-та. господи, прости. демон вышел из той людской клоаки, из гнусного чрева, рождающего грехи, разящего бесчестьем и выброшенными-выпотрошенными зачатками. господи. демон танцует на обглоданных временем костях городов, выкручивает суставы в безумном ритме, пульсирует чистой, глянцевой звездой, кричит и стонет в агонии. длинный, пятнистый язык свисает из разодранной пасти — он был весь утыкан иглами, из-под которых сочилась вязкая, темно-бурая кровь. господи. невиданный и неизведанный, отверженец и любимец, пришелец и родня, отпетый и рожденный, мужчина и женщина, меньше и больше, чем человек. он — плут, шельма и порок. гниющая чешуя спадает с гибкого хвоста, гнойный свиток контракта — вшивается в мертвую, трескающуюся кожу. боже. совокупляется с животными и травами, брызгает своим гнилым телом направо и налево, рассеивая по миру похоть, сажу и пепел. господибоже. под его ноги падает небо. у него в пятки вонзилось занозой солнце. демон пьет тень и кусает дыханием. рот у него зашит гладкой кожей, руки из гниющего мяса, изрезанного червями, черные пальцы пачкают звезды. от него пахнет смертью — тяжело, прилипчиво и больно. у демона в животе — безжизненные эмбрионы грязных вселенных. из его гнилого нутра они выйдут сгустками черной крови, липкой копоти и топящего в грехе сладострастия. о боже. таких, как элиот, он глотает без масла. таких, как элиот, он топит в желудочном соке. таких, как элиот, он боится и о б о ж а е т. но элиот разрывает, разрывает, разрывает и разрывает ему грудь, но в том месте, где у демона провал в бесконечность — он находит лишь уголек, черным красящий руки. господи. элиот хочет верить, что демон просто сжег свое сердце, чтобы обогреть людские души. элиот хочет вновь стать святым и наивным. демон смеется над ним, как бог — над замаливающими грехи людьми. боже. исчадие ада, гнусный воспаленный гнойник, мертвая плоть — только элиоту уже, уже не помочь. господи, он совершенно б е з у м н о любит этого демона. без трагедии — лишь со спазмами в легких, цветами смерти и вселенской болью, грудь ему вспарывающей глазами с мертвыми звездами. господи. боль — без примесей. смерть — без страха. любовь — с гниением. демон — без чего-либо че-ло-ве-чес-ко-го. а элиот, господибоже, обнажен степной наготой — на, бери, проверяй, трогай и выжирай душу заживо. боль прошивает огненными нитями. густой вкус крови на языке вяжет теплотой. господи, прости. элиот готов ждать распятия — пусть грехи омоет багрянцем. только, пожалуйста, избавь меня от этой любви, всевышний. господи, дай ему еще один шанс — и он станет бичом демонов, укротит их блеском остро заточенного меча, святыми молитвами и деревянными крестами изгонит каждого. вычистит весь мир. а по желобкам фамильно-черного, как его душа, меча будет стекать лишь кровь пришедших из ада. сталь шепчется по ножнам тихо, как надежда, течет в них, как святая вода. а элиоту снятся бесконечные кроваво-свирепые сны. по желобкам ползет его собственная кровь. боже. пожалуйста. дай. ему. сил. не полюбить. демона. сильнее. но сильнее — н е к у д а. господи боже, куда ты ушел. почему его молитвы слышит лишь демон. он слышит каждое слово и отряхивает кожу, висящую на нем клочьями. элиот хочет разрезать лицо демона. элиот однажды перепутает дверь с окном и выйдет на землю уродливым гротеском трупа — разобьется, как гнилая дыня. в демон с жадностью пожрет его, шевеля своими зефирными губами. теперь элиот понимает — почему любовь к демонам и самоубийство отожествлены. и вместо молитв элиот стучит по клавишам в безумной пляске пальцев и дышит наощупь. чудовищная боль поглотила его, как песчинку в бурю. гниль в ушах, а демон своим телом пользуется, как оружием — стреляет верно, на поражение — только вот не в сгнившее сердце. пониже, побольнее, мучительно и тянуще. демон замазывает и замарывает в пряно-пьяный грех. а в груди — вспыхивают и сгорают дотла безжизненные содомы. поцелуи у демона ненасытные. не целует — переливает кипяток из губ в губы. а похотью топит элиота насквозь — демон льстит и льстится, опадает в руки лепестками черной розы, бутон раскрывает, обнажая гнойную сердцевину, от которого отчего-то веет медом и звездами. элиот балансирует, боясь оступиться — элиот приверженец своей чистоты. у него руки обвиты гибким и шелковым телом демона, словно терниями, и один неверный шаг, господи, и он — в пропасть, на самое отвратное первобытное дно. элиот не может так поступить со своим целомудрием. рыть могилы — надоело. он не может уступить демону еще и в этом. он пускает его в свою душу, как завоевателя — без боя он не сдаст ему ни клочок. элиота топит, карнавал кончился — маски смыты. элиот лицом к лицу с самим демоном. у него сердце — на реберных качелях у него душа — в заплатках у него — осталось только невинность. демон перегасит любое упрямство. и пробитая улыбка у элиота на губах его только лишь раззадорит. боже. почему в книгах любовь столь прекрасна. почему его, элиота, любовь подкосила, как смертельный недуг. а глаза этого ч е р т о в о г о демона — кладбище безумных, разбитых насквозь звезд. элиот падает и падает в него. ведь там есть отдельная, вскрытая ямка для него. для элиота. этим чертовым взглядом демон сжирает вселенные внутри элиота. поцелуи — солнечные и густые. а слезы соленые, а боль — горькая-горькая. но демон — горше. г о р ш е. у демона гангренозные вены — канализационные трубы. черные розы прорастают из пустых глазниц. блохи в вырванных элиотом глазах, гниды на языке, а под ногтями — сломанные опахала истерзанных перьев от крыльев, которые он вырвал внезапно и с мясом. на спине демон оставил ему лишь царапины размером с грех. не белоснежные крылья — прогорклые вмятины, наждачной бумагой отшлифованные до крови. о господи. мертвый холод бежит по рукам демона, он обжигает ими горячие от терпкой крови плечи элиота, морозом вьется по горлу. а между ними — секунды до вечного взрыва. боже. и элиоту никогда не понять, отчего так дрожат ноги демона, сомкнутые на его талии, скрепляющие их тесной, неразрывной связью, сшивающие тела живыми путами, растопить которые сможет только ад. боже. демон царапает ему спину паскудно и больно, сдирая черными когтями кожу и остатки от крыльев. размазывает липкий шепот по влажной коже. он ноги разводит бесстыдно, стонами по воздуху льется бесстыдно, бесстыдства на ухо нашептывает медом еще бесстыднее. у демона г о н о р е я стыда и венки из омелы. а элиот, о боже, боже —

с г о р а е т з а ж и в о

вены разрывает от густого удовольствия. а демон зарывается и зарывается острыми, горячими словами — прямо в сердце, и элиот безоговорочно ему верит, верит, верит и верит. и на небе, упавшем под ноги, элиот будет танцевать, как слепой и пропащий. он будет проклинать и демона, и бога, а в руках его будет кровь и мертвые глаза. окропленные жидким золотом черные розы покрыли небо, но элиот купается и купается в жаре чужого тела и сходит с ума окончательно. а демон, будто в насмешку, источает запах изумительно абсолютного греха. у элиота в груди солнце плачет. это демон выжег ему сердце одним прикосновением. небо в синяках облаков, элиот просыпается весь покрытый красными ртами — из них сочилась яркая, живая кровь, топя мир в алом реве боли. она побежит по сточным канавам, вплетая вязь смерти в воду. а воздух такой холодный, что причиняет боль. простыни шепчутся сладко, вкрадчиво, как лакомый, познатый грех. но обожженная болью спина уже не болит — крылья элиота ушли на нитки, его крылья — черным и кровью. господи, пусть кто-нибудь убьет тишину. голосу элиота это не под силу. у него язык горит от долгих янтарных поцелуев. они гниют на разбитых губах солью. и, господи, можешь уже не прощать. ни одно прощение на свете, господи, ни один рай не стоит объятий демона, руки у которого мягче атласа. ему, конечно, прямая дорога в ад — но сперва элиот выскажет богу, какой же тот жалкий и ничтожный ублюдок, если смог позволить себе разделить любовь на правильную и нет. у демона в глазах — бархатное ночное небо. у демона в глазах — шафрановые и голодные луны без намека на зрачок. но элиот и сам теперь был слеп. демон обратился в огонь, выжег ему глаза: они, лопнув, потекли по щекам, как кровавые слезы. любовь увенчала его катарактой. ведь с этой огромной любовью элиота не вмещают стены мира. и даже небес ему мало. а у демона улыбка-полумесяц, золото пляшет в глазах, голос бьет струей из жидкого горла. демон врачует небом, землей и медом. демон сам — небом, землей и медом. звериная пасть аккуратно задекорирована мягким личиком кислотной шлюхи. но демон — не дьявольская кошка, демон — трихина, забравшаяся в сердце сквозь окна-поры кожи, медленно-сладко точащая его. в демона вливаются звезды и смерть, у демона — тавтология жизни, а во рту его солоно, как в море. закат задыхается в налитых чернотой глазах, и элиот впервые, господибоже, задумывает о том, что такое демон. его прогорклый голос хуже сигарет. элиот выпивает его досуха. элиоту грудь жмет и жжет нефритовой водой бездны ада. пышные, тучные пионы — не розы — распускаются на лице демона пятнами, глазами и улыбкой-крещендо. и этой улыбкой элиота протыкало, как копьем — наживую, насквозь. до крови. он смеялся припадками смеха, словно астматически кашлял, и мрачные недра преисподней казались ему слаще меда и ярче солнца — утроба земли, знойное царство боли и отчаянья, напитавшееся грохотом злобного смеха чудовищ и воплями мучеников. там умирают надежды, там умирает жизнь. элиот смотрит в чужие глаза в каком-то безумном, отчаянном страхе и вместо мертвых вселенных видит весь мир демона — п е п е л и щ е. боже. и когда они успели сжечь друг друга дотла. и дикой акварелью демон пляшет на судьбе, вычерчивая хвостом с кисточкой на конце стертыми, неровными мазками мутное-минутное счастье. сердце — у обоих — выжжено. остатками сложена асимметрия. они умрут, задохнувшись пеплом от собственных костров. элиота сожгут, демона — изгонят. но у демона шаль из вечности, а в глазах — смерть спит на звездах. у элиота кожа — из молочной стали, а глаза — выплавлены из неба. и, как день топит краски в закате, элиот топит себя в демоне — на-про-па-лую. а демон — великолепным вином и тяжестью страниц, он вытягивает из него кошмары тонкой черной струей и пьет элиота через губы. элиот знает — сказки кончаются. у него — далеко не сказка. но кончится все по-книжному. с шорохом и пылью, с черным по белому, с витиеватым рисунком, въевшимся под ногти, с тиснениями по обложке, с громовым хлопком и паскудной мукой — с концом, известным лишь автору. а демон плетет ему венки из туманных звезд и собственных черных волос, драгоценности и золото отшвыривает ногами, вплетает угольки от костров, а после — свое сердце. а сердце у него — уголек-уголек, не подпалишь, не подцепишь. а сажа в кожу въедается — не отмыть. и сердце у элиота — до смерти износилось, но демон смерть отгоняет, у неё элиота отбирает — раз за разом, раз за разом и дольше вечности. идеальный маленький демон соткал ему крылья из слез и боли, вышил на них звезды рубинами крови и выложил розы обсидианом. элиот вновь может летать. элиот видит весь мир и легкую тяжесть крыльев за спиной чувствует отчетливо. элиот вспархивает кричащей дымкой неба, возвышаясь над усталым миром, и кричит, кричит о любви, ведь та, туго закрученная пружина, сдерживающая его, лопнула, позволив невыносимо гордой душе выплеснуться, залить весь мир. плоть мира пылала, как старое сухое дерево, кости — как бумага. а демон плясал в этом горящем аду, купался во лжи и корчился, воздевая руки к элиоту, шевеля своими синими, отмершими губами. прежний мир элиота горел, окунутый в чернила крови, плясал в огненном танце и исчезал в дробящей пыли. пепел искрился серостью, ложился в руки новыми надеждами, но элиот был уже мертв. кровь его зелена, как жизненные соки мира, она бурлила и рассыпалась лужами. он — оплакан, погребен и червями объеден. он стоит возле демона и чувствует его кожу горячее солнечных лучей. демон въелся гарью в молочные небеса. демон жжется пошлостью и мукой. он вырвал сердце элиоту, высоко поднял, как факел, освещая себе дорогу в преисподнюю. и оно горит, отскакивает от уродливых, старческих стен шелковыми тенями и пляской желчи. распухшее, огненно-сапфировое, оно исторгало из себя последние толчки жизни, гулкие и светлые. оно кололо руки демону, впивалось кровью в его дымчатую кожу, полуразложившееся, полусгнившее — но живое. демон хотел поселить сердце элиота вместе с собой, он хотел вспороть элиоту живот и посмотреть, как тугие кишки свернутся кривыми, безобразными змеями. как серое мясо, изрытое червями, сползет с отрубленной головы, в глазницах которой — ониксовые личинки. демон хотел любить его и таким, но элиот метался и мучился, испещренный страхом, его мысли были живым существом — они корчились и кричали, плясали от сильной боли, взывали к богу и к дьяволу, марионетками кривили руки и ноги под воздействием воли. у демона — зубной оскал из-под меняющейся маски. демон вшил ему в грудь угли и свое сердце, но элиот только чувствует кипящую боль. а дрожащее небо впивается элиоту в крылья. демон мурлыкает на ухо диким, черным львом, царапает горло истеричным смехом и пьет душу элиота через соломинку. он хочет корсет из ребер найтрея, ожерелье из зубов и чашу из черепа. он хочет забрать элиота всего — по частям, и мутной пиявкой забирается на грудь. бледная и тощая, она розовеет от наполняющей её густой, перламутровой крови. но вместо боли элиот чувствует успокаивающее тепло, поселившееся в груди новым солнцем. оно льется по венам сталью и звоном, болью и криком, наслаждением и высью. демон ходит по его солнечному сплетению такой же походкой — солнечной. лучи режут кожу светом, брызгают янтарем в кровь. ребра трещат, как безумные, воют осипшими ветрами, гниют рыжей сталью — элиот приказывал глазам стать холодными и сухими, а сердцу — мертвым. но то, что было мертво, умереть уже не сможет. любовь пожирала элиота, как неотступное, огромное горе, она отгрызала пальцы на ногах, вколачивалась распятиями в голени, впивалась в бедра расплавленным стеклом, вспарывала живот острыми когтями и лаяла внутри умирающей жизнью. элиот поддавался ей, словно она была исцелением, но она была его смертью, одетой в гнилую плоть, которая сползала с её лысого черепа, как вуаль, обнажая песочный истлевший скелет. его любовь пахнет смертью и старыми костями. демон н и к о г д а не был человеком. и элиоту казалось, что он — тоже. он родился на кровавом небе, со вкусом падали во рту и свинцово-карминной дырой в груди. а вместо сердца у него — кашистое, буро-красное сгнившее яблоко, доверху начиненное тугими червяками. демон выел его изнутри, облизнул свои пышные и гиацинтовые губы и забрал душу, ведь элиоту больше нечем было заплатить. и элиот, точно раздавленный, давится криком и выплевывает мертвую золу. медленная бледность течет по его рукам, оплетает ноги узором мрамора, льется молоком по сосудам — смерть входила в элиота морионовыми, душащими спазмами, черты его, и без того тонкие, истончались, мелели, а русая пшеница в волосах оседала проседью. этой красоты он достоин, но демон не смеется победно. и вместо горьких слов он хрипит, как подавившийся, и выкрикивает имя элиота так, словно оно было проклятием. элиота затянуло в пляску смерти, и сейчас он был жив, как истлевшая луна. очнувшись, он увидел лишь разодранный бал — но демон ждал его, чтобы спровадить в ад. жизнь закончилась как-то нелепо, а любовь, как оспа, оставила следы. смоляные ресницы открывают вселенные — но элиот мажет солнцем там, где сплошная тьма. ткет нити из нее и проталкивает одну в игольное ушко жизни. шьет демону новое сердце из порванного и лоскутного своего — кровоточащее, красное, сильное и живое. демон сжирает его наживую — он глотает тугое влажное мясо, запивая горькой черной кровью. бархатно-угольные закрывает глаза, пряча остатки греха. через его губы перелилась угольная кровь, но он не замечал целого мира. демон — дикий и грязный, неприрученный, неоплаканный, едкий, как сама жизнь. и живой, как жизнь. как здоровое, красное сердце. демон целует элиота жидко и пряно в какой-то нелепой, блаженной благодарности и улыбается. п о ч е л о в е ч е с к и.