Навечно

Густо-махровое аметистовое сердечко бережно хранит в себе столетия боли и хрупкое бесполовинье. Настоящее, хлипкое сердечко, мягкое и маленькое, за реберной решеткой спрятавшееся и охнувшее кровью в полости тела. У Лео — половинка сердца. Не оборот речи, не четко-бездушно прописанная книжная строка — одно предсердие, один желудочек. У Лео — воронье гнездо на голове и воронье сердечко: крошечное, робкое, облепленное туманным мерцанием лиловой пыли, а свет пробивает маленькие, мраморные кости до зуда. Лео прячет его за мешковатым, поношенным свитером, сияющая белизна которого потерялась во времени и обрела таинственный смысл легенды. У Лео — лунное безмолвие и серебро в пальцах. Кровь его — горяча и красна, как у людей, что рождаются с целым, сильным сердцем. В мире, где нужно отдать половинку своего сердца буквально, в мире, где решение — это добровольный шаг к краю пропасти, в мире, где ошибка тождественна смерти, Лео сделал самый лучший, самый верный, самый абсолютно-тотально правильный выбор. И лазурные волны моря в аромате спокойствия, кружевные завиточки волос спрятаны за огромными (почти как мир, что в них отражается) линзами старомодных очков. У Лео гул миллионов историй в голове, книжки-птички, готовые вспорхнуть с ладоней, а сами ладошки — белые, трепещущие чайки, отчаянно-робко дрожащие, когда их с жирными сапфировыми прожилками на запястьях ловят грубоватые, но нежные руки. У Элиота — руки чудесны и немного потрепаны, как старые книги с обветшалой обложкой, ложащиеся в руки неизведанными тайнами. У Элиота вены сплетаются в ярко-небесное «живой», а сердце за ребрами крупным «я рядом». У Лео дрожат руки, у Элиота — его вечная, пышно-солнечная улыбка. А сердце дрожит у них обоих — напополам. Если честно, кобальтово-голубой так потрясающе подходит к сиреневому. Элиот сердце не прячет — рубашка в цвет молочно-дымчатого тумана, а за ней свистит и пляшет чуть большее, чем у Лео, сердце: одно предсердие, один желудочек. И свет этот — небесный, чистый, пеленает безраздельной свободой и твердостью вечности. Жасминовые хлопья счастья впиваются в кожу, словно снег. У Лео — снопы звезд, что текут по сосудам Элиота, у Элиота — черно-авантюриновые вселенные, до головокружительного мягко тающие в глазах Лео. Элиот готов высечь сердцем новые звезды — и одну из них он обязательно назовет в честь того, кто дал ему вторую половину. Но Лео хочет, чтобы Элиот носил их сердце аккуратнее, но искры рассыпает вместе со смехом, и жмется к шумной груди с ладошками-пташками, и плакать хочется — только от счастья. Слезы выходят не соленые, а сладкие, как спелая клубника, а у губ коралловых — улыбка-море, безбрежная, тихая, глубокая. Элиот улыбается в ответ, и от счастья не спрятаться, оно разрывает пряной мукой сосуды и плоть — но Лео не чувствует боли. Пусть его разорвет счастье. Его и Элиота. А счастье было простым и густым, как само небо, пузырящимся, словно кто-то встряхнул его в бутылке с содовой. И исступленно задыхаться друг другом — стало таким обыденным, таким необходимым, как воздух. А сердце — ассиметричное, переплетенное небесно-лавандовым, не разорвется. Оно пришито нитями жизни, скреплено и обмотано терниями дружбы, склеено густой патокой счастья. У них с Элиотом — одна душа, одна группа крови, одно сердце, спрятанное на две груди, чтобы тяжелее было отыскать и разбить. Не иррациональный страх, не паранойя — мера предосторожности. Ведь смерть они закрыли внутри сердца, и стоит только приоткрыть половинки, только отдалиться — она выпорхнет черным сгустком, рассосется по телу, как плотно-пергаментные гематомы. Ведь Элиот не умеет влюбляться. Он умеет любить — сильно и вольно. И до конца. А Лео не сыпет простыми и дрожащими «люблю», потому что — незачем. Обнимает Элиота так, словно в нем вся жизнь этого мира, огромная и бьющаяся дневным воздухом, как и любовь, вплетшая рисунок в мокро-красно-небесно-лиловое сердце. Неповторимо и запредельно, как Лео и читал, только в мириады раз сильнее, острее, нужнее. Лео не может (и точно-точно — не хочет) вынуть свою маленькую фиолетовую половинку из общего сердца. Потому что не может вынуть Элиота из себя. В простреленной первыми сильными чувствами пунцовой груди бьется липкая половинка, подпитывая иллюзорную вторую, скрывшуюся в твердой груди самого-самого дорогого человека. Лео прячет улыбку и тянет пиджак к легким, закрывая свое танталовое счастье и жестом этим показывая его всему миру. Лео своего счастья не жаль — пусть смотрят, смотрят: с половинками и без, полносердечные и потухшие, как огненное солнце в позолоте заката. А Лео будет выводить белым по голубому так, как привык, на уровне неба, кривое и немое, чертить пальцем, как пятилетний и глупый изящной детской простотой, в облака тыкать дрогнувшем пальцем и пить день через глаза Элиота. Необъяснимо и просто, словно с этим и родился. У них — души-близнецы, родившиеся в одну секунду до вечности, до того огромно-обсидианового взрыва, в который засосало всю эту мирскую бессмыслицу. И Лео бы только покорить это застывшее в смехе, беспредельное небо, только бы быть возле Элиота вечность вечностей. Обнаженное сердце — выдержит, в этом Лео уверен. А губы у Элиота пахнут бархатом граната, а на вкус — как аромат цикория, разбавленного просторной сладостью. Они делят восемнадцать на двоих, и Элиоту это не мешает обнимает Лео с терпкой, пронизывающей любовью, с чистым пожаром робкого чувства. Они делят возраст, вздохи, поцелуи и сердце — все вместе и на двоих. Так легче нести и подниматься, и, да-да, это ведь метко и категорично высмеянные строки из пухлых книг Лео. Правда, Элиот берет их из сердечной библиотеки — у него в двух камерах помещается мудрость мира, благородство вселенной и червоточины ножевых от колкостей Лео. Плитку шоколада Лео делит на неравные части и большую забирает себе, позволяя безмолвно просить Элиота быть возле еще, пожалуй, бесконечность. Никаких препятствий — абсолютное и бесцветное «ничего» перед сердцем, собранным воедино из двух, накрепко сшитых половин, а трещинки-следы — в упор не видно. И даже семья Элиота не смеет перечить — вся эта найтрейвская свора прекрасно знает, что такое смерть — когда больно не человеку, а тем, кто его любит. Вопреки выбору Элиота семья греется им, словно он маленькая голубая звезда, просыпанная блестками-точками на дегтярно-черное небо. Лео о таких читал: голубые звезды всегда самые горячие. Способные согреть целые безжизненные системы. Но Лео — не планета, ему уж точно хватает. И Лео очень-очень-очень невозможно рад, что Элиот греет всех — пусть. Пусть. Пусть цветет янтарем солнца и топит людей в тугих лучах, слепит глаза и выжигает всю грязь. А Лео глотает звездный, мягкий свет и режет язык о жар тела-звездочки. У Элиота — термоядерные реакции в венах, в теле — пушистые туманности. Наверное, поэтому он обнимает так, словно хочет согреть Лео на мириады лет вечного холода. Это идет в потрясающий переплет с желаниями Лео — он хочет сгореть однажды вместе с Элиотом, рассыпаться звездным инеем и бороздить океаны космоса, пока последний взрыв не поглотит их разом. Элиот по яркости превосходит пестрящие люминесцентные вывески и рекламы. Элиот превосходит всех в этом чертово-свежем мире, родившемся ещё вчера. А Элиот будто был тут до взрыва. Но Лео не обижается и не ворчит за то, что Элиот ждал его целые целесообразные эволюции. Лео не верит в святых и алмазных рыцарей из сказок, ведь вера нужна для того, чего не существует. А Элиот — прямо перед ним, с ним, всегда и рядом. Горящие в агонии галактики погибают в таком живом смехе Элиота — он опутывает золотистыми нитями, пришивает Лео к себе начисто. И навечно. Но Лео совершенно не против. Он только улыбнется и раскроет глаза… …чтобы оказаться посреди холодной ртути больниц, посреди стерильной белизны и в глазах-озерцах, почти высохших. Элиот несмело улыбается. А плакать, даже над лежащим в коме другом, — непозволительно для мужчины. Под бледной рубашкой у него — целое, красное, рубиново-самородное сердце. И половинка Лео ему совсем-совсем не нужна. Лео закрывает глаза, желая зарыться в мертвую сладость сна. И Лео бы только покорить это беспредельное небо, только бы быть возле Элиота вечность вечностей. Но у Элиота Найтрея на сердце — пуленепробиваемый жилет, а сердце-небо — полно-безраздельное. Одно — и для всех.