Навечно

— И куда ты собрался? — холод комнаты проникал под рубашку склизко-пронизывающими щупальцами, словно Элиот погружался в ледяную воду. Он с неудовольствием слушал тишину, которой отозвался Лео. — Лео, черт тебя побери, я с тобой разговариваю! — Я обязан отчитываться перед тобой? — с твердолобой наглостью отрубил Лео, набрасывая на острые плечи пиджак. Элиот буквально чувствовал, как нарастающее внутри клокотание тупой, пульсирующей злости давило на стенки груди. Не вздохнуть, не закричать — Элиот точно ошалел, как пьяный, от подобного нахальства. Рот его дернулся, словно в судороге, но Элиот взял себя под контроль.       Он и знать-то не знал, что сказать. — Ты обязан хотя бы говорить куда ты! — выдавил Элиот, плотнее кутаясь в собственный пиджак, который отчего-то не спасал от липкого холода — он клеился к коже, забирался прямо в сжатые поры и сосал кровь, как противное, скользкое насекомое, замедляя её движение. Элиот отчаянно и болезненно мерз. Да еще и Лео куда-то собирался, вынуждая его спрашивать и худо-рвано браниться. — Вроде, ты сказал, что вообще не будешь со мной разговаривать, — Лео беспечно пожал плечами, словно последняя ссора — была пустяком. В его равнодушном тоне, сжатой фигуре, в каком-то грудном мычании голоса, в движении ровных пальцев, стиснувших пуговицу, было столько злобы и обиды, что Элиот нахмурился, поджимая бесцельно губу. — Брось, Лео. Хватить дуться. Я сказал это в запале — не более. Мог бы уже и забыть обо всем. — Элиот хотел добавить, что он забыл, переварил закипающим от гнева мозгом и уронил в темноту души, как в пропасть. Но Лео имел отвратительное свойство злиться, пока Элиот не находил в себе силы извиниться достойно. И сейчас злость Лео выплескивалась из него, словно он — переполненный, неустойчивый сосуд. И чтобы уравновесить, привести в спокойствие — нужно отхлебнуть этой обиды, обжечь ею горло, чтобы Лео стало спокойнее.       Лео фыркнул и, подхватив пару книжек, развернулся к двери, всем своим существом источая перевес в этом болезненно-бесполезном разговоре. — Я запрещал тебе общаться с ними, — бросил Элиот вслед, встав с края кровати и пройдясь, чтобы согреться. В такую пору было бы намного уютнее не ссориться, а сидеть перед камином и читать вслух друг другу. У Элиота от безликого холода мерзли пальцы и щипало в глазах, как от дыма. А голова болела — и от холода, и от Лео. — Мне плевать, — отозвался Лео, поворачиваясь и явно намереваясь сказать еще пару ядовито-колких фраз, но ограничился простым: — Я хочу общаться с Джудом и Ричардом. Они намного интереснее и лучше…       На пару секунд Элиот подумал, что за этим должно следовать «чем ты», он готовился к этим словам, как к удару плетью — сжался весь, зажмурился, прикусывая губу. Но удара не последовало. — …чем все эти твои дворяне. Они понимают меня! — Элиот надеялся, что Лео не заметил, какую окружность описали глаза Найтрея после этих слов. «Нашелся тут самый непонятный», — хотелось фыркнуть Элиоту, но он только сложил руки на груди, намереваясь выслушать и хоть отдаленно понять, что не устраивает Лео. — Да! Понимают.       Лео осекся, явно не зная, что обычно говорят после такого: он открылся на мгновение, обнажился и, вероятно, ждал, что сейчас Элиот вонзится в оголенную душу, схватится за неё и потащит, чтобы вывернуть, вгрызться до боли. Но Элиот этого не сделал — он молчал. Молчал и Лео, боясь и закрыться, и открыться шире. Что из этого хуже не знали оба. — Я тоже понимаю тебя, Лео. А ссоры… Ссоры лишь показывают, что нам есть о чем спорить, если в чем не сходиться. Значит, мы оба — живые, оба со своими правдами. Это ведь замечательно, Лео. Так мы узнаем друг друга лучше, крупнее. Смотрим, как через лупу.       Элиот чувствовал, как фальшиво звучат его слова, в которые он вкладывал столько честности, открытости. Они скрежетали, как когти о стекло, пищали и вопили. Несмотря на то, что в них было столько правды — они были мертвы. Элиот убил их, собственноручно передушил отчаянным голосом, блеклыми буквами, паршивым тоном утопающего.       Он не хотел отпускать Лео никуда.       Без Лео его мучила какая-то странная, разъедающая тоска, грузное чувство одиночества, тугой боли. Ему не хватало певчего, пузырчатого голоса Лео, его тонких рук, листающих книгу, его плотных волос, раскиданных темнотой по унылым плечам. Не хватало его дыхания, его движения, его присутствия. Не хватало его всего, словно Лео уносил с собой частичку Элиота, а, может, целую часть. — Но я хочу разговаривать, общаться, — проронил Лео, смазанным движением поправив очки и глухо закрывая глаза. — Не только с тобой, понимаешь? Я хочу быть и с другими людьми, хочу знать, о чем думают и они. Хочу спорить и с ними. — И с кем из них ты собрался спорить?! Они оба — противные, липкие, точно прокисшее желе. Какие у вас общие темы? Их даже в библиотеку не пускают — оба вечно грязные, неряшливые, словно в болоте родились, — Элиота передернуло от отвращения. Двое этих аристократов вызывали у Элиота чувство обиженной дворянской гордости. «Аристократ должен быть аристократом, а не помойной крысой», — думал Элиот, хмурясь. Что они могут дать Лео? Умение не ухаживать за собой? Но Лео и так не пример для подражания. — Мало родиться в дворянской семье. Нужно быть аристократом по сути своей. — Ого, как заговорил, — Лео фыркнул и прижал книги теснее, словно Элиот собирался их вырвать. — А как же разговоры о том, что все люди равны, не важно кто из какой семьи? — Я не отрицаю этого, Лео. Ты бы мог послушать, а не выворачивать все в угодном для тебя свете! — распалялся Элиот чересчур спешно. Он знал, к чему все идет — к новой ссоре. Он чувствовал её в воздухе, как приближающуюся бурю, ощущал электрический, насыщенный запах, вздрагивал от потаенного, внутреннего ужаса перед неизбежной встречей с ней. Элиот не хотел. Не хотел ссор, не хотел споров. Он просто-напросто хотел, чтобы Лео остался. — Джуд и Ричард — такие же, как и мы. Понимаешь? Не все эти напыщенные придурки, которые и слово сказать не могут! Дураки, лопочущие без умолку! Но как громко! Громко! Они кричат, перекрикивая друг друга, но не слышат — ни себя, ни других, потому что их крики — пустота. Они и сами не лучше. Пропасть ненужных и бесполезных фраз, шаблонность и порок, вульгарные слова. Концентрат идиотизма. Экстракт пустой болтовни на ничтожных мыслях. Если ты хочешь, чтобы я общался с такими, то валяй. Но лучше я откушу себе язык, чем это!       Лео пух, разбухал, как весенняя почка, от злобы на этих пустых, картонных людишек — не людей даже. Элиот был очарован этими простыми словами, магически действующими на него, словно Лео прочитал заклинание на умершем языке. Элиота втянуло в этот водоворот, сорвало с него обиду на Лео, потопило попытки извиниться. Он через толщу воды видел — это был Лео. Лео, которого он однажды встретил: грубый, чувственный, глубокий и верный. Тонущий в себе и заставляющий тонуть и Элиота. Все эти мысли, слова голосом зверским, нечеловеческим, животно-отчаянным, как криком умирающего — Элиота резануло сильнее, чем ножом, больнее, чем пропитанной солью плетью. Элиот был разодран в кровь — от этих слов хотелось не отпускать Лео еще сильнее, приковать его к себе стальными цепями, заглушить его ярость душевным воплем. — Л-Лео!.. Я не… Не про это говорил! Но! Но, Лео, ты мой слуга, разве нет? Разве ты не должен хоть изредка бывать и со мной? — Элиот хватался за это, как за скользкую, тонкую нить. Эта нить была, наверное, паутиной — она лопалась, рвалась, липла к рукам и переплеталась таинственным, сложным узором. Элиот не мог проделать подобное со словами — все буквы казались ему щуплыми, детскими, он не мог выразить это огромное, серьезное и холодное, что наполняло его, только звуками — Элиот не мог выдавить что-то красивое, что-то завораживающее. Он кричал, но кричал метающейся душой, кричал ею в небесных глазах, в больных звуках голоса. Он не знал, как остановить Лео, как не дать ему уйти, ведь его уход уносил остатки тепла, всю жизнь, что текла в этой комнате. Элиоту казалось, Лео перерубает ему сердце — надвое. И уносит с собой половину. — Я и так бываю с тобой постоянно! Ты не можешь мне указывать: с кем мне общаться, а с кем нет! — Лео хватанул воздуха злым рывком и укусил болезненно простым словом. Элиот сжался, внутренне, внешне оставаясь разозлено-отчаянным, с покрасневшим от обиды и холода лицом. Он смотрел на Лео тяжело, тягуче и графитно-серо потемневшими глазами. Но Лео будто не чувствовал этого взгляда, он отмахивался от него, как от надоедливой мухи, уворачивался, как от острой стрелы. Элиот был в двух шагах, но не мог попасть, не мог выпустить контрольный — он не мог. Перед ним ведь был Лео. И Лео нанес удар первым. — Не указывай мне, где и как надо! Ты не мой госпо…       Лео запнулся, едва не отпустив тетиву — стрела с тихим шелестом мягкого оперения легла на пол. Проблема была именно в том — Элиот был его господином и имел все полномочия запрещать или разрешать. Разумеется, только формально. Но хороший слуга и сам должен понимать в каких компаниях ему заводить знакомства, чтобы не испортить репутацию своему господину. А Элиоту — и портить нечего. Лео испортил ему все, что возможно, еще в день знакомства.       Хлесткая речь Лео стегала, как бич. Элиот зажмурился на секунду, боясь сорваться еще раз и перейти к более серьезному уровню, чем слова. Но Элиоту никогда недоставало смелости ударить Лео. Это было низко, подло. Бить того, кто был тебе роднее семьи. — Я бы ничего не имел против, если бы они не отбирали моего слугу, — Элиот запнулся дважды. На первом «ничего против не имел» еще — Джуд и Ричард раздражали его вечным неподобающим видом, детским отношением ко всему происходящему, насмешками над теми, кто был ниже их по социальному положению. У Джуда кожа была белая и жирная, как сало, а Ричарда с его стертым, размытым лицом, которое невозможно было запомнить, которое больше напоминало маску, передающуюся из рук в руки, Элиот вообще терпеть не мог. Ему было стыдно носить статус аристократа, зная, что его носит и этот ничтожный, хвастливый дурак. И что нашел в них Лео оставалось для Элиота загадкой. Лео часто давал им книги, пропадая несколько часов в их комнате. Элиот не ходил за ним. Злился, сидя перед учебниками, хватая листки из тетради, черкал и комкал, нарисовав Лео водянистой, чернильной кляксой. А затем вспоминал землистые, растертые глаза Джуда, похожие на болотную тину, которые вечно смотрели со смешком, злым укором на Элиота, в глубине высмеивая то, что он — Найтрей. Словно эта фамилия была проклятой. Она висела над Элиотом гильотиной, готовой в любую секунду отрубить голову, лишить жизни. Элиот ходил под её тенью, не обращая внимания, привыкнув с самого детства, но другие смотрели с шепотками за спиной, с грубыми улыбками. И Лео еще смел сравнивать их с собой! Да они не годятся Лео в подметки! Эти жалкие, безвольные животные, ведомые течением светской жизни и сплетен.       Вторым разом стало «моего слугу». Элиот подчеркнул и вздохнул. Он бы хотел, чтобы Лео ценил их отношения, ценил то, что Элиот дает ему свободу. Но Лео — не хватало. Безудержному, неукротимому ветру тесно в городе, где одни лишь стены и потолки, ему бы — волю. И Лео был сроден гордому ветру, ленивому ветру, текущему туда, куда захочет, пробуждающему жизнь в спелых листьях и мохнатых травах. Лео был необуздан, и обуздать его не хотелось. Хотелось любоваться им, хотелось дарить ему простор. Без этого Лео был бы куклой, и Элиот слишком привык, что тот был живым-живым, отчаянным, трепещущим, диким. Лео сам был свободой. Свободой Элиота.       Неоспоримым символом независимости, ревом в пустоту, стеной меж мирами.       И что делать без этой стены Элиот не знал. На него обвалится, обрушится весь этот душный, душащий мир, затолкается в нос и в рот, вонзится болью в сердце. Элиот не хотел отпускать Лео и мог бы признать, что он самый законченный эгоист — но Лео насмешливо перебил: — Да ты ревнуешь.       Элиот дернулся, как от укола нагретой иглой, широко распахнул ошпаренные удивлением глаза. Возмущение булькнуло в горле и утонуло. Элиот и сам утонул. Он и подумать не мог, что это — ревность. — Да.        Честно и открыто. И кивок — для убедительности. Колкости Лео прошли мимо. Элиот был удивлен, смущен и отчего-то ужасно спокоен. Все оказалось слишком простым, слишком плоским. Банальная, крупная ревность била его, как мерзлая дрожь. Она поселилась так спокойно в груди Элиота, не давая о себе знать конкретным понятием, подавая признаки жизни только в такие обнаженные моменты. Элиот дернулся еще раз, чувствуя, как вся кровь, запертая ниже горла, хлынула в лицо буйным потоком, да так, что глаза заслезились.       Лео молчал, лицо его горело. Он стиснул книги еще сильнее, усмиряя дрожь, и шелохнулся осторожно, словно ревность была зверем, готовым броситься на него и растерзать. Элиот буквально физически чувствовал, как Лео хочет уйти. — Иди, — глухо отозвался Элиот, проглатывая сердце, стыд и прочее, что так рьяно и усердно застряло в горле. В груди билось так, что дрожали ребра. Элиот боялся потерять сознание от такого едкого стука. Ему казалось — его норовистое, глупое сердце слышит Лео. Элиот хотел бы быть безразличным, но это было трудно — с таким жаром на лице, с такой болью в груди. — И не возвращайся. Если попадешься мне на глаза, клянусь, я врежу тебе.       Сердце толкалось в груди, как безумное. Оно рвалось, металось, стремясь за Лео, ушедшим без слов, желая пробить грудную клетку и удариться в Лео, забраться в Лео. Элиот осел на диван, ноги его были кусками сахарной ваты — они липли к полу, не держали, комкались. В груди трепетали мурашки, не на коже, как Элиот привык ощущать, читать — внутри: мелкие, быстрые и неприятные. Они толкались и толпились, протыкали маленькими ножами кожу. Везде кололо, чесалось, проходилось судорогой. Элиоту было смешно и страшно. И крик он давил смехом.        …Лео вернулся утром, уныло-бодрящий, с усталой, нудной сонливостью, сползшей вместе с пиджаком, когда он, раздевшись, втянул промерзлый, напитанный обидой Элиота воздух. Он хотел что-то сказать, возможно, извиниться, съязвить — но молчал, молчал, и молчание его было густым и кислым, приправленным неудобством. Элиот чувствовал, как слова рвутся из Лео, как он сглатывает их, словно противное лекарство, как не может сказать, что рвет изнутри, душит. Элиот молчал — ждал. Сердце его подрагивало, щипалось мягкой кислотой, разъедая неуверенность, стыд и злость. Он ждал слова, звука, хоть что-нибудь — но не делал первого шага. Тяжкая неловкость разлилась над ними, как сырое облако, готовое обрушиться обильным дождем и терпкой грозой. Элиот вздохнул и вышел вон.       Обида Элиота была холодной, но не ледяной, он злился — но умерено, привычно. Его томила и мучила непонятная жажда, тягучий внутренний голод — ему не хватало Лео, не хватало, как обычно бывает после ссоры с близким человеком, но Элиот знал, чувствовал — он не насытится, даже если выпьет Лео до дна. Что-то было не так, что-то не давало Элиоту покоя. Эта жутко-жгучая ревность, вплетшая свои корни в его грудину, меж ребрами, сжимала грудь, сердце, давила — Элиот долго и шипуче тянул воздух, но его не хватало, чтобы напитать все тело. Элиот не знал, не знал что делать, чем помочь самому себе. Лео, наверняка, знал, Лео, наверняка, мог дать совет, но это было так трудно, так нелепо перешагивать через себя и свою неуемную злость.       Элиот ограничил себя краткими вопросами-ответами и попытался забыть на время вообще о Лео, как о близком друге. Он погрузился в книги, в дурманный мир, где герои так удивительно просты и всегда знают о своих чувствах. Рыцари — светлы и храбры, а дамы — влюблены и преданы. Но Элиот не был ни тем, ни другим — в нем недоставало храбрости, чтобы осознать в полной мере это странно-бесконтрольное чувство нужды, необходимости в Лео. Это не было дружбой, не было — и любовью.       Это было страшное, сладкое чувство — огромное, влекущее и влекомое, пряное, густое и безупречно-чистое, вычищенное до блеска солнечных лучей — Элиот упивался им и страшился его; оно текло по сосудам легко и долго, вшивалось в кровь золотистыми нитями, по сердцу неуклюжими ударами, сбивая с ритма дыхание и пульс. Эта ревность была лишь ветвью этого чувства, она была молодой и робкой, недозрелой. А чувство было гигантским, как небо над головой. Оно сияло звездами и густым вкусом ветра.       Но Лео будто не видел ничего, а, может, так оно и было. Он прятался в книги, вздыхал и бормотал, как обычно. В каждом осколке его голоса, пропахшего надменной отрешенностью, в каждом движении тонкого пальца, в каждом обрывке дыхания сквозил этот страх перед ревностью Элиота, желание усмирить её, как дикую кошку. Она царапала Лео, когда тот даже её не трогал — ему было неуютно и трогательно страшно рядом с ней, словно она вот-вот запустит когти в лицо, грудь. Элиот видел его страх и не спешил идти навстречу.       Даже несмотря на то, что Лео прекратил бывать у Джуда с Ричардом. Он бесцельно блуждал по комнате, как огонек в темном лесу, не зная, что сделать и чем занять себя. Книги он суетливо перебирал длинными, исхудавшими пальцами, листал не глядя, оставляя пометки на полях, и складывал возле кровати неизящной стопкой. Хватался за учебники, но книжные строки текли мимо его сознания, а спина была выпрямлена, словно Лео проглотил линейку — он боялся обернуться и начать разговор, и страх его лишь сильнее подпитывал страх Элиота. Они, как чудовища из детских сказок, боялись показаться на свет, кормились неуверенностью и ужасом предстоящего. Элиоту хотелось сказать, доказать Лео, что он, возможно, был неправ, но он чувствовал, что-то же самое хочет доказать и Лео — и молчали оба, гадая, кто сделает первый шаг.       Элиот ненавидел внутренние колебания, ему хотелось после такого затяжного молчания скинуть, наконец, все эти сомнения в бездушную пропасть, обнять Лео и просто выдохнуть, будто все это было кошмаром. Лео был колким и грубым, но — понимающим. И Элиот сидел неспокойно, наблюдая ненароком, который вечер, за Лео, который… который чесался.       Он запускал пальцы-палочки в густые волосы и скреб кожу с таким противным звуком, словно от той остались стертые, водянистые участки. Элиот поначалу думал — это от нервов. У него самого такое бывало перед экзаменами и контрольными, но Лео редко когда волновался… так. До зуда. Особенно после ссор с Элиотом. Особенно, когда читал. С книгами Лео каменел: не дергался, не двигался, дышал через раз, возможно, изгибал брови, но этого видно не было. Иногда бормотал и вслух доказывал персонажам неправоту их поступков. А сейчас — чесался. Безостановочно. Который день.       Удивление лишало слов. Элиот подошел молчаливо и быстро, не обратив внимания на изумление со стороны Лео, и запустил в мягкие, спутанные волосы пальцы, ухватил, словно околдованный, несколько прядей, попытался разнять. — Какого черта ты творишь? — Лео шипел, пытаясь увернуться, дернулся от боли, когда Элиот сжал мимолетно у самых корней. Застыл на мгновение, пытаясь довериться Элиоту, только хмыкнул: — Если ты хочешь таким способом помириться, то этот вариант ужасен.       Элиот булькнул чем-то сиплым и мягким, рука его задрожала, и он резко её отдернул, вырвав пару волосков. — Элиот, придурок! Больно!       Лео смотрел на него зло и с воспаленными от боли глазами. Тягучими и темными, но Элиот не мог сейчас так просто сдаться их чарующей таинственности, сладкому притяжению — он с немым испугом протянул ладонь Лео, на которой лежало пара спутанных волосков. Нанизанные на них, словно мелкие бисер, крохотные маленькие твари молочного цвета вероятно, кричали, но крик Лео заглушил их. Элиот молчал.       Он знал, что нужно сделать.

***

      Элиот несмело подошел к двери своей комнаты, ослепленный душными запахами едкого и мутно-бурого дегтярного мыла. Во всем поместье стоял этот тяжелый, липкий запах, пропитавший, кажется, всех — от конюхов до него самого. Старших Найтрейев дома не было, но Элиот понимал — они узнают об этом первыми.       Он потоптался на месте, надеясь, что Лео успел переодеться в его одежду, успел отойти. Теперь Элиоту было намного страшнее — за дверью был его Лео и совсем ему не знакомый. И с кем из них и как ему говорить Элиот не знал. — Лео? — приоткрыв дверь и услышав лишь тихий, плавный шепот атласного одеяла, Элиот мягко, уверенно зашел, прикрывая её. Лео сидел на его кровати, прячась под душащими слоями дорогой ткани. Элиот только угадывал очертания головы, рук, видел мельком тонкие, обнаженные ноги. Он подошел ближе, сел одним быстрым, резким движением возле и протянул руки, намереваясь стащить с Лео всю его самодельную защиту, чтобы увидеть. Лицо, голову, его самого. — Не надо! — Лео дернулся под одеялом, увернулся слепо от рук Элиота, а затем раздался мучительный, затяжной всхлип. — Не н-надо!.. Пожалуйста!.. — Лео, черт тебя подери! Мы живем в одной комнате! — Элиот дернул руками тонкое одеяло, то отозвалось трескающимся, порванным звуком. — Я… всякого тебя видел!       Какой-то неуемный, девчачий стыд мешал ему произнести «голым», но сейчас все было хуже. Лео, оставаясь полностью обнаженным, все равно прятался за этими вечными патлами, грузными очками. А сейчас Лео и правда был обнаженнее всех предыдущих ситуаций. Но Элиот хотел видеть.       Элиот сорвал эти дорогие тряпки одним резким движением, не взглянул мимолетно на Лео — обнял только, затих. От него пахло этим прелым и твердым запахом мыла, въедливым, густым и ужасным, но он все равно обнимал Лео, как самое дорогое, самое родное. Сердце Лео билось рвано, жгуче и громко — совсем близко. Протяни руку и поймаешь. Но Элиот кутал Лео собой, своими руками, вел ладонью по сгорбленной спине — под рубашкой угадывалось щуплое, худое тело с болезненными плечами. Второй ладонью прижимал полуголую, неаккуратно обстриженную голову Лео, с мучительным трепетом проводя по вспухшей коже, сморщенной и покрасневшей. Лео шипел от боли, вздрагивал от холода, всхлипывал от стыда. Он весь превратился в неясный, сбитый звук, какофонию. И Элиот слушал его с замиранием сердца, ведь эта мелодия была дороже и красочнее любых звуков на свете. — Если бы я послушал тебя, Элиот! Если бы послушал!..       Лео бился в какой-то мелкой, сопутствующей плачу дрожи, очаровано шептал, смотря куда-то в сторону своими большими, мягкими глазами. Они блестели, тяжелые и влажные от непролитых слез. Элиоту ничего не осталось, как сжать его крепче, надеясь, что слезы — выйдут. Если не сейчас — то потом. Через минуту, через час. Через год. Они выйдут. Горькие, соленые и болезненные. — Если бы послушал, то был бы не тем Лео, которого я знаю.       У Лео теперь не было длинной челки, не было вообще длинных волос — он был непривычен до зуда. Элиот поймал себя на дикой, безрассудной и отвратительной мысли, что он рад случившемуся — теперь лицо Лео было обнажено. Его глаза были обнажены, обнажены ресницы, скулы, лоб. Все это мерцало тихим, ровным светом в полутьме комнаты, словно Лео стал призраком, словно изнутри его головы зажгли тонкую свечу. Элиот любовался им, прятал его от всего мира в этой комнате, в своих руках и чувствовал себя счастливым, расстроенным. Он не мог видеть боли Лео, его трудных, крупных слез. Лео разбивал их острыми и толстыми ресницами, нанизывал, как росу. От него пахло отчаяньем, пахло слащаво, неотступно, словно этот запах собрался преследовать его всю жизнь. Лео не прятал свои слезы, своей боли — он был обнажен до предела, вывернут наизнанку. И Элиот не знал, что с этим делать, как помочь ему.       Трогательная, кукольная красота Лео поражала. Даже сейчас, с обрезанными нещадно волосами, он был хрупок, нежен, обволакивающ. Длинные темные ресницы дрожали, щеки пылали, как рассветный огонь, а кожа была бела, как сахар. Элиот касался его рук, плеч и замирал от волнения — Лео, будто мутный туман, фантом, дымка, ощущался лишь чувствами, а не руками, лишь каким-то мягким душевным трепетом, а не телом. Казалось, тронешь — исчезнет. Но Лео жмурился, сдерживал всхлипывания, сдерживал себя, чтобы не закрыть руками голову, словно это еще могло спасти его. — Они обрезали мои волосы… — шептал и жмурился Лео, толкался Элиоту в грудь, а с другой стороны толкалось сердце. Элиот обмирал от смущения, горел, как беззвучный костер. Ему хотелось прижать Лео еще ближе, обнять его до удушья, до спелого чувства насыщения, но он знал — Лео невозможно насытиться, невозможно заполнить его недостаток. Лео был глубок, как звездное небо — конца ему не было. И начала тоже. — Волосы… понимаешь? Они будто отрезали от меня прошлое. Срезали под корень. — Перестань! — Элиот отозвался тихо, но яростно. Сжал обмякшие плечи Лео, встряхнул. Заглянул в глаза. Они блестели и мерцали, словно кто-то сбрызнул их золотой пылью. Элиоту стало совестно под этим открытым, доверчивым взглядом, который поглощал любое его слово, любое движение. — Что это за прошлое такое, что живет у тебя в волосах? Прошлое — оно… тут.       Элиот неловко и сбито коснулся груди Лео тыльной стороной руки, чуть вжал в то место, где уже ровнее билось сердце. Свое собственное билось чугунно, гулко. Элиот не видел — чувствовал, как Лео мягко сплел их пальцы, отнимая ладонь от сердца. Его пронизывало, словно мятным дождем, пробегалось струями дрожи по спине, в груди. Элиоту было неловко и хорошо возле Лео. Так близко. Лео касался его руки, затем — локтя, мягко вел по напряженному плечу, а затем уткнулся в твердую ключицу, шумно и беззастенчиво втянув запах Элиота, заставив его поежиться, вздрогнуть. — Знаешь, я где-то читал, что человек схож по характеру со своими волосами, — Элиот вздрогнул еще раз, ощущая под ухом плавный, пряный шепот Лео. Он говорил это серьезно, проникновенно, остро, и Элиот не мог не верить ему. Элиот бы сейчас поверил всему, что скажет Лео. Ведь Лео был так близко, так ноюще-сладко, так нужно, так… Так. Горло сжалось, не выпуская звуки. Сердце задыхалось в груди. Элиот краснел и закрывал глаза, утопая, умирая. — Теперь я бесхарактерный, голый, — Лео засмеялся мелким, грудным смехом, прошедшим по телу Элиота эхом. Он промолчал, только сжал крепче. — А у тебя всегда такие жесткие, колючие на вид волосы, что страшно касаться. Но на деле — мягкие, приятные, непослушные.       Звуки голоса Лео вводили Элиота в сон наяву, он закрывал глаза и вздрагивал от прикосновения заботливо-робких пальцев Лео к своей голове, волосам. Лео говорил и выводил непонятные узоры между локонами, сминал пальцами торчащую в сторону боковую прядь. Элиот погружался в его голос, как в топь, умирал от его прикосновений, как от самого лакомого яда. Ему казалось это сном, сладким кошмаром, он хватался за Лео и дышал через рот, глотая воздух жадными рывками. У Элиота было одно желание — выдохнуть имя. Имя Лео. Все остальное — не складывалось словами. — Лео, — мутным голосом отозвался Элиот, поднимаясь с какого-то мягкого и блаженного дна. Он раскрыл глаза медленно, встречаясь со взглядом Лео, и выплеснул тягучим, прямым: — Ты прекрасен, Лео. Прекрасен.       Сорвалось в звенящее молчание, разорвало на части голодным зверьем. Такое по-дурацки явное, прозрачное, обнаженное, выдающее с головой, что выломало, вывернуло наизнанку.       Элиот ждал смеха, колкостей, он жмурился и ждал. Но Лео обнял его, обнял, как крепкий, душисто-горячий ветер, утеплил как-то, и Элиот замер — замер завороженный, отчаянно-счастливый в этих объятиях. Лео обнимал, обнимал так, что стало жарко и больно, но Элиот только лишь улыбался этой благодатной, счастливой муке.       Он почувствовал, как Лео тянет его куда-то, и через мгновение они лежали так близко, тесно, что Элиоту стало в разы жарче, больнее. Они лежали лицом к лицу, переплетая ноги и руки, живот к животу, грудь к груди — сердце к сердцу.       Элиот не знал, как будет уворачиваться в споре с родственниками. Какие доводы они приведут против Лео в этот раз. Элиот не знал, не имел малейшего понятия, как выиграет, как докажет необходимость Лео в его жизни. Но сейчас — хотя бы сейчас — хотя бы пару минут он хотел быть счастливым.        Быть с Лео.