Навечно

— И? Ты спрашиваешь моего разрешения? — Элиот смотрел на Лео осторожно-размазано, не понимая, что тот хочет и зачем вообще тому идти со слугами, да еще по такой паляще-скорбной жаре, словно природа, взбесившись, поменяла день и вечер. Закатом пахло в воздухе, он разливался тягучим, обжигающим нутро ароматом, был спел и дик, будто пряной щеткой мазнул по разнеженным легким. Солнце сияло над горизонтом, как вычищенный до блеска золотой, в мягко-остром ореоле густых, розово-медовых лучей. Элиот поймал себя на мысли, что сейчас там, за стеной, наверняка, безумно тепло и уютно, как в солнечной колыбели. И он даже отчасти начал понимать Лео.  — Нет, не спрашиваю, — Лео жег улыбкой, как манящее и тучное солнце. Она распухла на его пышных губах, как утренний, красный цветок, и чем больше Лео улыбался, тем сильнее Элиот предчувствовал какую-то пакость, какую-то приближающуюся трагедию. — Говорю, что ухожу со слугами на рыбалку.  — К-куда? — переспросил Элиот, чувствуя себя мельком глупо и радостно. Какое-то непонятное и легкое детское озорство овладело им при этом слове. От него веяло чем-то прохладным, долгим и немного шипасто романтичным. Словно оно могло поцарапать руки, ноги и лицо, и боль от царапин будет свежей, блуждающе-прекрасной. Словно боль исцелит от скуки, которая навалилась на Элиота во время каникул, как куль с мукой. Даже собственный меч казался ему страшнее яда, а книги просто не сдвигались с полки. Единственным развлечением был Лео. Который собирался его покинуть.  — На рыбалку, — торопливо произнес Лео, подставляя готовые руки, чтобы жестикулировать. — Люди подходят к озеру и…  — Заткнись, придурок, — Элиот фыркнул, — я знаю, что такое рыбалка.       Лео убрал руки и привычно улыбнулся, сжигая начисто какой-то там едва зародившийся, прелый гнев Найтрея. Он вздохнул.  — И когда вы уходите? — спросил Элиот, подмечая, что Лео ни пригласить, ни позволения спросить так и не соизволил. Элиоту не нравилось, что Лео ни во что его не ставит, но в то же время — это было правильно. Он сам захотел быть его другом, и пожелал, чтобы Лео был его. Но по логике из этого вытекало, что Лео мог бы и его позвать. Или он просто не считает, что это позволено дворянам?  — Сейчас. Лучше всего рыбу ловить утром. Но миссис Брант захотела подать рыбные котлеты на ужин, поэтому мы идем сейчас.  — О, ужас какой, — произнес с отвращением Элиот, вспоминая этот горько-маслянистый вкус, вызывающий спазматический кашель от ощущения чего-то колкого и неприятного в горле. Рыбу Элиот недолюбливал. Даже очищенная воспринималась им весьма болезненно.  — Не волнуйся, это на ужин слугам. К господскому столу подают рыбу морскую, а эта — озерная, — Лео улыбался с каким-то жидким пониманием, и Элиот в который раз отметил, что Лео знает чертовски много. И не только про рыбу. — Я хочу пойти с вами, — категорично заявил он, выплескивая на Лео своё огромное и нерушимое «хочу», как делал это часто, когда дело касалось чего-то интересного, занятного. Элиот ни разу не был на рыбалке и понятия не имел — что это и как. Палящее любопытство разрасталось в нем огненным цветком пытливости, выводя в руках мелкую дрожь предвкушения. Элиот мягко вздрогнул, борясь с желанием отправиться немедля и проверить все самостоятельно. — Но… — губы Лео на мгновение треснули, а затем сложились в неодобрительную линию. — Я прикажу запрячь лошадь. А леди Ванессе сам рассказывай, куда тебя несет.        Весь буйный запал Элиота несколько поутих после такого недовольства, а губы сжались крепко в малиново-тонкий штрих, словно Найтрей хотел проглотить их, чтобы не выдать Лео свое впечатление о нем. В груди начинала подкипать праведная ярость за такое отношение к самому себе.  — Ты же говорил, что вы пойдете пешком. Я тоже могу. Я умею ходить, черт возьми, — отрезал Элиот, когда грудь изнутри обожгло этой кипящей смесью злости и обиды. — Прекрати видеть меня такой неженкой. Я все-таки мужчина и могу ходить самостоятельно.       Лео молчал, губы его свело полуобнаженной улыбкой и едва промелькнувшим во рту смехом. Наконец, голосом теплым и сливочным, стараясь успокоить, проговорил совершенно спокойно: — Хорошо. Если будешь жаловаться — то навсегда потеряешь авторитет в моих глазах… — Черт, да его никогда и не было! — воскликнул Элиот, внезапно пристыженный мимолетным комплиментом. — …идти будешь пешком, как все слуги. И не будешь кривить нос, дергаться и проситься обратно, когда тебя закусают комары…  — П-подожди, Лео! — Элиот едва ли осознавал на что он согласился, но теперь Лео, будто специально, закрашивал всю радужно-светлую картинку черно-графитным. Элиоту совершенно не нравилось, что говорил Лео. — Какие комары?.. — …и наденешь шляпу, чтобы не напекло голову — от жары она ужасно болит, словно кто-то бьет топором промеж глаз, — продолжил Лео, не обращая внимания на неуверенность, исходившую со стороны обожженного этими страшными предупреждениями Найтрея. — Ты не моя матушка, — поморщился Элиот, чувствуя себя едва ли старше младенца. Лео, разумеется, шло к лицу беспокойство и размеренное волнение за последствия, и Элиоту, разумеется, было несколько приятно, но все же… Он ведь взрослый! — Я твой слуга, — Лео изящно поклонился, приложив локоть к груди. Манерный показ наличия манер выводил Элиота из себя и смешил. Он нахмурился и улыбнулся. Лео тем временем выпрямился, подхватил улыбку, как горячую картошку, и, обжегшись, кинул в ответ: — И твой друг. Тебе стоит хоть изредка слушать меня.        Элиот фыркнул, но согласно кивнул, ведь иного выхода он не видел. — Хорошо, подождите меня возле ворот. Я скоро спущусь.       Вероятно, от Элиота разило уверенностью и упрямством — Лео ничего не сказал, кивнул напоследок и вышел, мягко притворив дверь. Элиот постоял еще пару минут в глубоком и вибрирующем во всем теле волнении, прежде чем занялся поиском шляпы, которая никак не хотела появляться на глаза. Солнце медленно текло, как огромный желток, по небосводу, намереваясь плюхнуться за горизонт вязким, вино-красным киселем, липнущим к самому-самому краю. Элиот смотрел, как зачарованный, а затем быстрым шагом вышел из комнаты, все еще несмело и нетвердо шагая, словно забыв, как это делается. Элиота трясла лихорадка предвкушения, его раздирало любопытство — оно текло к самым кончикам ногтей, просачивалось через брюки, рубашку, выходило на кожу щемящими мурашками, сладкой, ветряной болью от страха перед неизвестным, неизведанным. Элиот был напоен предстоящим, как дорогим коньяком, в его голову уже брызнуло великодушное и хмельное веселье, а тело, будто и не его вовсе, не слушалось, и вместо обычной, твердо-трезвой поступи, Элиот шагал легко, пружинисто, как будто шел к чему-то таинственному, волшебному. Он знал, что на деле все будет не так, но не мог избавиться от сладостных и дерзких иллюзий, кусающих его воображение, как рой разгневанных пчел. От этого фантазия Элиота распухала, надувалась липким ядом этого запретного, закрытого от дворянина мира, и солнце казалось ему горячим медом, выпиваемым при кашле, а то место, куда они собрались — безлюдным и прекрасным островом, добраться до которого можно лишь разбив шхуну и проплыв целые мириады солено-зеленой воды. Элиот знал, что все будет не так. Элиот знал, но все равно радовался этому, стремился, словно он вот-вот получит подарок, о котором давно мечтал. Но Элиот, аристократ до мозга костей, никогда не мечтал и не думал о чем-то таком.       Неведомое страшило, как опасный соперник, но Элиот знал: он будет с Лео. Лео никогда не оставлял его одного, лишь дразнил лукаво за малодушное проявление трусости или упрямства, но всегда был рядом, поддерживал, помогал. Элиот и представить не мог друга вернее. Ближе. Не было никого, кто настолько был ему дорог. Про семью Элиот обычно забывал. Он питал нежную, трепетно-ажурную привязанность к сестре, имел тесно-мужскую связь со старшими братьями и более чем уважал мать и отца. Он не видел любви между членами семьи, чтобы отдавать свою.       Мать любила своих детей преданной, формальной любовью, которая больше походила на книжно-каноничную — она была словно в рамке и за край — не выходила. Мать любила их, как полагалось матери — ни больше, ни меньше. Отца она любила, как полагалось женщине — ни больше, ни меньше. Но любовью настоящей, жутко-жгучей, она не любила никого. Привязанная к мужу, ей и сил ни на что больше не хватало, кроме как на фальшиво-вырезанную из романов любовь. Она была покорна, молчалива, и часто Элиот не мог вспомнить её ласки, её улыбки, чтобы воссоздать этот красиво-трогательный портрет заботливой матери, её уроки, наставления. Она не занималась детьми, как вскоре понял Элиот, она их рожала. С нее и этого было достаточно.       Отца Элиот помнил по призывам ненавидеть тех, кто ущемляет честь дома Найтрей. Вечно суровый, с темными и холодными, как два колодца, впадинами заместо глаз, он остался в памяти как существо абсолютно равнодушное, лишенное моральной тяги к собственным детям, к их досугу и внутреннему миру. Неудивительно, что братья выросли такими. Морально искаженными, нравственно некрасивыми. Нафаршированными низостью, пошлостью, как упитанные утки — пряностями и овощами. Элиот не мог видеть в них замену отцу, не мог видеть в них братьев, способных уберечь от убогости и грязи этого мира. Они тянули его в липкие сети, сотканные искусными людьми-пауками, тянули в грешную пропасть — и если бы Элиот последовал за ними по протоптанной дорожке вряд ли бы сейчас нуждался так в Лео, как в человеке, как в друге, как… как в любовнике?        Элиот не мог этого объяснить. Его влекло к Лео, сильно, невообразимо влекло, зажимая горячими щипцами пах, сердце. Он думал, что это — неправильно, ненормально, и что, возможно, это возраст. Элиот надеялся, что это можно решить, оправдать, но сам он только и делал, что искал способы быть с Лео чаще, дольше, ненароком касаться его и мечтать о том, как было бы приятно впиться поцелуем в худую кисть, локоть, плечо, а затем — в шею. И вернуться к запястью, где под молочной кожей ветвились тонкие вены, и, жмурясь, пробовать пульс на вкус. Элиот думал, что было бы безусловно приятно, замирая от смущения, стыда и трепета, коснуться щеки губами, как изредка делали женатые пары на приемах. Дальше легких поцелуев Элиот не заносился, понятия не имея — есть ли это «дальше».       Элиот даже не мог назвать это красноречиво-броским и вульгарным словом «любовь», Элиот вообще не знал что это. Любовь в книгах всегда существовала между мужчиной и женщиной, но рядом с Лео он никак не мог представить ни себя, ни Лео на месте женщины. Лео был слаб телесно, худ, невысок и длинноволос, но он был мужчиной — как и Элиот. И от этого Элиот чувствовал себя нелепо, отчаянно метаясь в тесной клетке из собственных страхов и желаний. О, как Элиоту бы хотелось, чтобы это была простая любовь! Он бы рассказал все Лео, и они бы посмеялись над этой ситуацией, и Лео бы долго и нудно подстегивал его пригласить эту девушку на танец, подкинуть ей дурацко-романтичное письмо без адресанта. Но Элиот не мог так просто рассказать об этом Лео, не мог, потому что не находил слов, образов — все казалось ему тусклым, блеклым, неправильно-остервенелым. Для Лео хотелось создать собственный язык, для Лео хотелось вырезать звездами на небе, обнять его крепко и остро, вжать в себя, в свое сердце. Это чувство не вмещалось в слова, в поступки, в мысли, и Элиот жил с ним, как переполненный, раздутый, словно накаченный солнечным воздухом. Ему хотелось кричать и шептать, созидать и разрушать, быть и отдалиться, но чувство это было плавно-мягким, как прибрежная волна, оно накатывало лениво, лаская и остужая пыл. Элиот поддавался ему, шел навстречу, раскрыв объятия, и оно захлестывало с головой, топило. Элиот захлебывался, барахтался и почти умирал. До головокружения и нехватки в легких спелого воздуха.        Элиот, вероятно, слишком задыхался предстоящим, слишком был влюблен в неожиданное и несмелое — настолько слишком, что забыл о сестре, братьях. Он вышел из поместья, как жидкое привидение, думая, что он никем не замечен.       Лео ждал у ворот с целой группой спутников. Двое конюхов тихо переговаривались, ослепленные солнцем и свежим, горячим воздухом, грум и кучер торопливо переминались, запыленные, с покрасневшими, как закат, лицами, с мозолистыми и жирными руками, которые сжимали гремящие и пустые ведра. Они улыбались, жались смущенно за Лео, словно тот был стеной между Элиотом и ними. В руках кое-кто держал что-то длинное, трубчатое и гибкое, как лаза. Тонкая, невидимая леска блестела на солнце дневными звездами. Элиот, поначалу испугавшись, не сразу понял — что это.  — Молодой господин, а Лео сказал, что вы идете с нами, — у Тома руки в душной зелени, которая и пахнет, и отмывается тяжело. Травяной сок забрался в кожу, въелся, словно стигма, а под ногтями — грязь. Глаза были точно такими же — буро-зелеными, как его руки, руки садовника, и голос был садовника — тихий, сухой и шелестящий, как запутавшийся в кроне дерева ветер. Элиот только кивнул наспех, отметив недовольно поджатые губы Лео, вероятно, реакцию на ненайденную шляпу. Отметил, что на лице Лео что-то изменилось, чего-то не хватало — но Элиоту не достало полсекунды, чтобы понять чего именно.        Стоял густой, загнивающий конец лета — теплота еще хранила в себе весь жар летнего солнца, ласкала оголенную шею, лицо. Элиот подставлял его охотно навстречу жаркому, душному воздуху, пропекшему всю землю до самого неба. Лео шел рядом, явно собираясь отчитать, но не решался этого делать в такой близости со слугами, для которых появление Элиота в их компании было сродни чуду. Они уважали его не так, как Лео, они знали его, как Найтрея. И не стоило этой разномастной компании знать, что Лео позволяет себе подобные вольности по отношению к своему господину. Элиот наслаждался временной передышкой, закидывал голову, чтобы окунуться в густое, бледно-голубое небо, все словно из мягкого шелка.       Элиот еще видел верхние этажи поместья, хотя они шли быстро, торопливо и весело. Будучи аристократом, выросшим среди подобной знати, Элиот и не думал, что ему будет так легко, уютно в беседе с этими простыми и грубыми людьми. Они были жилисты, неопрятны и обтесаны работой, во всем их облике прослеживалась суровая и тяжелая жизнь — она вырастила их крепкими, всех из жизненных пружин и громоздких стержней, нахмурила им брови, прочертила преждевременные морщины и запылила глаза грузными думами. Все эти мужчины, испытавшие тяготы, лишения и несытую жизнь, не ненавидели Элиота, не презирали за то, что он, ничего не сделавший, жил лучше, богаче — они любили его, как хозяина, и делились с ним мудростью, как с сыном. Он был для них воплощением идеала, жизни, совершенно отличающейся от их существования. Они наслаждались его холеностью, чистотой и аккуратностью, когда Элиот находил поразительную привлекательность для себя в их грубо-стыдливом языке. Они были необразованны, но умны, потрепанны, но стойки, избиты и измазаны той атмосферой, что их воспитала: крепкие, как корни дерева, они прочно и глубоко вцепились в ту нелегкую жизнь, что имели, в ту очередь, как аристократы только и делали, что жаловались на скуку. Элиот пребывал в диком волнении, когда слушал их — он забыл на минуту о Лео, но ведь Лео — именно Лео — был сыном таких, как они. Он был рожден с ними, от них, он знал весь тот мир, неизвестный Элиоту, из собственного опыта. Лео ни разу не рассказывал ничего о прошлом, ничего о том, что такое быть не аристократом.       Элиот слушал их с упоением, запоминал неправильный говор и слова, связанные с их работой. Они смеялись и кидались шутками, и Элиоту казалось, что он не слышал ничего подобного, ничего более живого, чем их дрожащий, пульсирующий, как сама жизнь, смех. Он вырывался из их крепких тел и сшивался в тонкую, грубую ткань, что покрывала целые поля и тропинки, по которым они шли. Жизнь била из них ключом, жизнь настоящая, чистая, без примесей — в них не было фальши или лицемерия, лишь одна грубая правда. Они говорили её грубо, шутили грубо, смеялись грубо, шли грубо, но в грубости этой было больше мягкости, стыда, чем во всех шелковисто-пряных разговорах знати. Элиот слушал их с замиранием сердца, он раскрывал глаза от восхищения, от этого огромного и непостижимого чувства свободы, воли к жизни. Она плескалась в их хриплых, прокуренных голосах, в их мозолистых, закаленных трудовыми буднями руках, текла по крупным венам в живое, красное сердце. Они углублялись все дальше в тугие поля, шли по песочно-дорожной пыли, и Элиот не отставал ни на секунду, ни на миг, увлекшись безумно-свежим водоворотом их разговора. Его потопило, яростно и быстро, засосало в пучину обнаженной жизни, отпилило все корни аристократизма, блеклой надменности. Он говорил с ними, как с равными себе, и они принимали его так же — упоительно-правильно, равно, тождественно. Их речь тонула в пушистых и густых травах, забивалась в уши Элиота, как сухая пыль. Ветер бросался в его объятия, словно верный пес, но Элиоту было так чудно, хорошо рядом с этими людьми, что окружающая природа теряла для него краски и притягательность.       Лео шел рядом — не расстроенный, привычно-молчаливый. Элиот смотрел на него мимолетно, мазал по бледному лицу и не мог до сих пор понять — что не так. Элиота кололо и жгло разговорами со слугами, словно раскаленными клинками, что прижигали рану. Им овладело страшное, магическое упоение, и все было так легко, понятно — и даже его чувства к Лео. Он захлебывался всем этим, оно душило его сладкой пылью в легких, в сердце, и они кровоточили яростно-долго, затапливая полости ярко-бурлящей кровью. Все вокруг было таким свежим, живым и мягким, словно было каким-то огромным существом, проглотившим их — земля стелилась жирным черноземом под ногами Найтрея, как кожа, деревья вокруг шумели, будто лёгкие, а небо пульсировало солнцем — словно живое сердце. Сам воздух выглядел неподвижным, тускло-прозрачным, молчаливым, прислушивающимся к их беседе. Он напитывался песнью ветра и жаркого солнца, опьянял, как лучшее вино. Элиот слышал зов обнаженных степей, вязкие сгустки разговора, который закладывал уши студеным, маслянистым клеем. Элиоту нравился этот прекрасный и зачаровывающий мир, эта невообразимо родная природа, высокая синь неба и плотная, сочная, как спелое яблоко, беседа. Сладкий свет солнца трогал лицо бесчисленными ладошками, касался ушей, играл в густой синеве глаз, стискивал зрачок до мелкой точки. Все вокруг было и хрупким, и мощным одновременно, и Элиот не мог оторвать взгляд от того, что видел, от тех людей, что шли с ним, ведя его к чему-то еще более загадочному, непостижимому.  — Ты сам не свой, — Лео возник под рукой, мягко дернув за ткань рубашки. Он рассеял все опьянение Элиота, накатившее мягкой волной душного жара жизни, и тому стало несколько стыдно, что он так накрепко забыл о Лео. — Не упади. Будет некрасиво.        Элиот глянул на Лео легко, быстро, куском взгляда — тот держал губы плотно сжатыми, а челку — наглухо прилипшей. И Элиот, наконец, разглядел, что было не так. На Лео не было очков.  — Ты очки потерял? — спросил Элиот напрямую, чуть замедляя шаг и подстраиваясь под жутко размеренный, спокойный Лео.  — Ты что, дурак? — Лео приподнял бледный подбородок, губы его дрогнули в беспричинной ухмылке. Он огрызался рефлекторно, словно это было для него таким же привычным, как дышать — ни спелая жизнь, текущая сквозь пальцы по крепкому воздуху, ни поход к озеру, ни пульсирующий разговор не разнежили его, не застили разум пряным дурманом очарования. Лео оставался самим собой, и Элиоту это жутко-прежутко не нравилось. Не нравилось, ведь он был влюблен в такого Лео: свободного, как ветер, неуправляемого, как солнце, несокрушимого, как бесконечные степи, грубого и норовистого, как сама жизнь. Элиот был влюблен во все вокруг: влюблен в Лео, в едкую и бурлящую зелень, в пестрые, живые цветы, в сухую пыль, в шальное и простое небо, в звуки голосов и умирающего дня, во весь этот мир, раскинувшийся перед ним, такой доступный и манящий, но не принадлежащий ему. Он усмехнулся на слова Лео, внезапно показавшиеся ему такими правдивыми, верными — да, он дурак, дурак влюбленный, персонаж комедии, очарованный и заколдованный, попавший в плен к светлому магу. Дурашливый, простой герой сложной истории, руки в путах и глаза — завороженные. Он улыбался Лео, будто тот сказал комплимент, и ничего не мог поделать — улыбка текла по губам, сладкая и теплая, как свежая карамель. И неожиданно, ненарочно в сердце, Лео выстрелил простым, откровенным: — Зачем надевать их на рыбалку? Что если упадут? Разобьются? Ты, конечно, купишь новые, но… Но эти дороже, ценнее.       Элиот улыбался и собирался ответить. Но слова толкались, складывались неровными комками, разваривались в котле чувств. Элиоту было так сложно и легко одновременно. Лео жег его изнутри, как жгучее солнце — кожу. Он ослеплял его глаза слабой, некрепкой улыбкой, ласкал душу такими словами — Элиоту ничего не оставалось, как жмуриться, мягко перешагивая серебристо-нежный ковыль, пахнущий отчего-то сладким, нежным запахом сирени. Слова не находились, звуки растеклись меж трав, подобно дождю. Элиот не хотел ничего говорить, он хотел молчанием закрепить такое упоительное признание Лео о том, что он дорожит их встречей.       Лео шагал в простой, грубой рубашке, расстегнутой на первые верхние пуговицы, отчего Элиот видел тонкие, судорожно выступившие ключицы, яростную жилку шеи, высокий, мальчишечий кадык. Рукава были заправлены по локоть, обнажая худые, тщедушные руки с тонкими, по-женски гибкими, пальцами, мягко сжимающими рубиново-красный мак. Элиот слегка вздрогнул, обрывком мысли гадая, когда Лео успел сорвать его.  — Испытываешь удовольствие? — спросил он, кидая быстрый взгляд на цветок. Лео поднял чуть повыше, покручивая тонкий, бархатно-щипяющий стебель. Улыбнулся мимолетно и, отчего-то, счастливо до безобразия.  — Ага. Давно не ходил куда-то вот так. Нас не выпускали за пределы приюта, а собраться вместе, с прислугой — трудно. Они работают, да и я всегда при тебе, — насчет последнего Лео откровенно врал, но Элиот пропустил мимо ушей, вслушиваясь в отдаляющий нестройный гул голосов, содрогающий воздух стегающими словами. Слуги отдалялись, намериваясь достигнуть озера в ближайшие минуты, оставляя господина под присмотром личного слуги. Они оглядывались на них с Лео, зазывая мягкими, неукоряющими взглядами, и Элиоту ничего не пришло в голову, как махнуть рукой, отпуская их на время. Они ведь живут в его поместье, в его родном доме — уж ему не составит труда найти время поговорить с ними. А вот Лео — Лео был другим, весело-праздничным, спело-маковым. С первой, сиреневой любовью.       Элиот хотел стыдливо спросить о прошлом, ведь Лео был загадкой с головы до ног, и ничего за завесой волос, тайн невозможно было узнать. Но Лео ступал мягко-медленно, а голос его полился тихо, дрожливо, словно подхваченный ветром:  — Отец часто брал меня рыбачить, когда был жив. Это было очень… интересно. Мы ходили по утрам, когда вся деревня еще спала, а туман был таким плотным и холодным, как мороз. Мы мерзли, пока не вставало солнце, но нам было весело, — Элиот смотрел на губы Лео и не мог поверить, что тот говорит такое — ему. Лео каким-то чудом знал об Элиоте многое, но сам Элиот не мог похвастаться тем же по отношению к Лео. И сейчас, сейчас посреди безликого моря травы, посреди душных, обволакивающих запахов, звуков, поразительных красок и бьющейся, как птица, жизни, Лео словно напитывался этим и становился таким же обнаженным, просторным, доступным — смотри и трогай. И Элиот смотрел заколдовано, слушал приковано, весь обратившись в сгусток чувств. Он был удивлен, растерян, напуган, беззащитен, открыт и счастлив — эмоции перекрывали друг друга в безумно хаотичном ритме, сплетались, словно вязь запахов над степью. Впереди Элиот уже видел длинный, темно-зеленый мазок леса на бледном горизонте, краску которого словно развели водой. Слуги находились далеко впереди, подстегивая друг друга зычными выкриками, торопились к озеру, находящемуся под боком у леса. Но Элиот, внезапно оглушенный открытостью Лео, даже забыл, куда они шли, к чему стремились. Он посмотрел на Лео судорожно, воспаленно, безмолвно спрашивая продолжения. И Лео продолжил — наглухо открыто.  — Позже я бегал к озеру сам — дети в деревне не хотели общаться со мной, а взрослые не смотрели вовсе. Мне было хорошо одному. — Элиоту смутно показалось, что здесь прятался намек, какая-то спелая недосказанность, что-то болезненное. Элиоту было жаль Лео, как обычно бывает, когда проходишь через подобное сам. Окруженный вниманием прислуги и нянечек, учителей и старших братьев, Элиот оставался одиноким настолько, что его простое и детское сердце повзрослело не по годам, зарылось в книги. Элиот чувствовал себя в веселой компании рыцарей и дам, окунаясь в книжные страницы, рисуя в голове образы героев. Он справлялся со своим одиночеством скорее рефлекторно, чем осознанно, но пришедшее осознание так и не смогло погубить в нем могучей любви к книгам и печатным историям, где все было так живо, ярко и осязаемо, что весь остальной мир казался фальшивым, неправильным. Лео, вероятно, страдал тем же — но семью ему заменил приют, а все остальное — книги. Элиот вошел в его жизнь огромным, острым клином, без спросу, так отчаянно-твердо, так нелепо-правильно, так, как никто и никогда уже не сможет. И Элиот ни разу не удосуживался спросить — а нужно было ли это Лео? Счастлив ли он?       Но Лео так улыбался… так смеялся. Цепляло. Сильно и мучительно. Словно Лео сам поймал его — как рыбу на крючок. Только этот чертов, свинцово-острый крючок повернулся в сердце и без мучительной, нестерпимой, разрушающей боли не вытащить.       Элиот не хотел признаваться в этом, в таком сильном и глубоком, не хотел, чтобы Лео считал его неправильным, ненормальным. Не хотел терять его, ведь тогда сердце Элиота, большое, мокрое сердце, изойдется кровью и болью. А сейчас оно неслось, неслось стремительно, пропуская удары и нагоняя их сбитым ритмом — в груди Элиота все шипело и пенилось, словно шампанское из жгучих звезд, бурлило, поднимаясь к щекам жаром. Элиот светился насквозь этой беспорядочной любовью, которую нелепо было так называть. Он бы назвал свою любовь отдельной вселенной, непостижимой, огромной и сносящей голову. И её хаотичные звезды сверкали лишь в глазах Лео. Лишь для него, для Элиота. Чем сильнее Элиот упивался своими мечтами, тем глубже Лео тонул в зыбкой трясине прошлого, с трудом выбираясь назад. И голос его, прозвучавший тихо, бесцветно, отрезал Элиота от сладостных дум.  — А еще мать часто вялила мне рыбу, — остро неизвестное слово, смягченное подслащенным голосом Лео, резануло по ушам, как доселе не услышанный крик какой-то диковинной и таинственной птицы. Элиот неловко улыбнулся, не решаясь спрашивать, обнажая подобное незнание. Но его жег стыд, нелепый и отчаянный, не примиряющий с тем, что аристократу знать такое не положено — Элиот хотел знать о Лео все: от всего того мира, в котором он родился, и до самого Лео, до самых потаенных струн.  — Что делала?  — Вялила, — Лео тихо, кратко засмеялся, открытым, счастливо-сытым смехом. Рот его обнажил белые, ровные зубы, сокрытые в красной теплоте губ, как семена неизвестного, спелого фрукта. Элиот мог поклясться — смеялся Лео намного лучше, чем язвил. — Что-то вроде засолки, только затем нужно высушить на жаре. Мясо получалось жестким, соленым, и есть его можно было без хлеба.  — Вкусно? — ненароком спросил Элиот, пораженный, переваривающий услышанное.  — Очень, — открыто признался Лео, закладывая большой и колыхающийся цветок за ухо. В темных волосах красный мак должен выглядеть вульгарно и пошло, как раньше казалось Элиоту, но теперь он смотрел очарованно, словно Лео снял с неба краснеющее солнце. Яркий мак лишь сильнее подчеркивал бледность лица и багрянец полных губ. Элиот бы хотел смотреть на это до дыр в глазах.       Лео был красив, и даже такая, странная выходка (Элиот назвал бы ее девчачьей) не ущемляла и не портила его юношеской привлекательности. Портила все лишь челка, прилипшая, наверное, к носу и лбу. Элиот потопил в себе слабое желание убрать её в сторону, чтобы увидеть — хотя бы мельком — глаза Лео.       Мягкие запахи степей уступили острому, горячему испарению жирной земли по мере приближения к лесу. Ноги слегка утопали в теплой, рыхлой земле, раскормленной густым и горячим солнцем и хранившей в себе благодати дождей. Полная сил, она чернела сквозь низкие травы, чуть ли не чавкая от наполняющих её жизненных соков. Тут, вероятно, мог бы прорасти и камень, подумалось Элиоту — земля была свежая, по-доброму благоухающая, могучая, как рядом буйствующий лес. Он, казавшийся таким маленьким, нерасторопным, раскинулся впереди настолько, насколько хватало глаз, поражая, приковывая. Вкрадчивый и душный запах высоких деревьев доносил ветер, шумевший так приветливо и добротно в высоких кронах. Элиот слушал его, слушал выкрики слуг, слушал Лео и не мог решить, что из этого, прекрасного и правдивого, лучше, глубже. Сотни звуков долетали до него, как острые пули, застревая в его теле с мучительной, но красивой болью. Элиот хотел бы слушать этот неведомый и беспокойный мир вечно, хотел, вернувшись домой, воссоздать душевный трепет, что породил в нем этот вечер. Душный запах листвы прилип к обонянию, и Элиот втянул его жадно, словно желая освободиться — но чем больше он дышал смутными, торжественными ароматами приближающегося леса, тем больше хотелось.       Но Лео свернул вбок, по какой-то невидимой, но ощущающейся тропинке, ведя Элиота к блестевшему мягко озеру. Солнце тонуло в горизонте, брызгая кровью в воду, делая её пурпурной и жуткой, словно из сказок про чудищ. Слуги тихо переговаривались, разматывая длинные нити лески и перебирая крючки разных размеров. Элиот, не понимавший таких хитростей, смотрел на них во все глаза, не в силах что-либо понять — ему казалось, что они добрые маги, проводящие какой-то таинственный и незнакомый обряд. Воздух вокруг озера был другим, серо-свежим и мягким, а берег покрывали странные, бурые водоросли, облизанные водой камни. Волны тихо и успокаивающе накатывали на берег, лениво как-то, нехотя, но Элиот следил за ними, как будто они грозились обернуться ужасными чудовищами.  — Эй, Элиот, — особый голос Лео разбил пелену оцепенения, проник в самое сердце — Лео улыбался и жмурился от слепящего, догорающего солнца, которое, приближаясь к смерти, горело так ярко и пышно, словно предчувствуя свою кончину. — Пошли сюда.       Элиот только удивленно взглянул, подмечая, что минуты две стоял без дела, рассматривая воду в озере и гладкие, словно из серебряно-красного атласа, волны. Он подошел к Лео широким и чуть пьяным шагом, кидая взгляд на ту поразившую его гибкостью удочку. Лео закинул ее на плечо, придерживая за утолщенное основание, и улыбался спокойно, деловито.  — Что? — Элиоту показалось несколько странным, что у Лео лишь одна удочка, но позже он понял почему. Лео махнул рукой, безмолвно прося следовать за ним — озеро было большим, с неровной, петляющей линией берега. Оно то проваливалось само в себя крупной петлей, то тянуло узкие щупальца к лесу, то удалялось от него. Лео выбрал место, поближе к отбросившим длинные тени и ветви деревьям, и Элиот на мгновение потерял сгусток слуг. До него теперь даже не долетало их гулких, удушливых разговоров, а когда вернулся взглядом к Лео, то охнул удивленно. Лео обращался с удочкой так, словно с ней и родился — ни в чем и никогда Лео не показывал столько умения, как сейчас. Лучше бы с револьвером так научился, подумалось Элиоту, но вслух он ничего не сказал, продолжая наблюдать за ловкими пальцами Лео, которые то распутывали леску, вдевали ее в специальные отверстия, то закрепляли крючок. Элиот не мог оторваться, найдя себе в этом какое-то густое и богатое очарование, которое преследовало его ближайшие часы. Тихие волны убаюкивали его слух, отзвуки леса таяли в носу крепким, ядреным запахом. Теплая тяжесть вечера ложилась на Элиота, как большое и душное одеяло, но он не сопротивлялся, не скидывал её — Элиот принимал благодатную жару и въедливо-сладкий аромат происходящего.  — Чтобы твоего позора не было видно, — Лео протянул ему удочку со спокойствием и насмешкой. — Бери.  — Ч-что? — в ужасе переспросил Элиот, смотря на руку Лео, словно тот зажимал опасную и ядовитую змею.  — А ты что, отдыхать пришел? Бери давай.       Элиот взял — больше от неожиданности, чем от чистого желания. Он понятия не имел, что с ней делать, как держать и для чего вообще она нужна. Элиот знал, что на лодках рыбаки ловят большими и крепкими сетями, но сами сети не видел ни разу, как и удочки. Ближе ему был меч.  — Держи аккуратно, легко, будто она — продолжение руки, — произнес Лео, смотря на волны. — Озеро относительно спокойно, поплавок будет виден.  — А дальше что? — с любопытством спросил Элиот, пытаясь осознать все сказанное.  — Ждать, — кратко бросил Лео, вернувшись лицом к нему. Бутон мака все еще краснел в его тугих и освещенных солнцем волосах, пропускающих мягкий свет сквозь локоны. Элиот любовался Лео ненароком, медленно и тягуче, ему хотелось смотреть и смотреть, бесстыдно и таинственно.  — Подожди. То есть, просто стоять и пялиться на пустую воду? Лео, ты серьезно? — искренне не оценив прелести рыбалки, с изумлением спросил Элиот, поджимая недовольно губу. Что-то не нравилось ему уже сейчас — все это бездействие, ожидание… Не для буйного нрава Элиота Найтрея. Совсем не для него.  — А ты что хотел?  — Не знаю… Я шел просто посмотреть, — Элиот толком не понимал — то ли он оправдывает свой погасший интерес, то ли действительно не видит во всем этом смысла. Лео вздохнул, отбирая у него удочку и скорбно как-то сжав её.  — Знаешь, в моей деревне говорили, что не пригодны для рыбалки лишь больные и женщины, — но насмешливо произнес. Элиот рефлекторно-яростно вспыхнул, складывая руки на груди, борясь с желанием окунуть Лео головой в воду.  — Я дворянин, — холодно произнес он, отчего-то ощущая себя глупо, неудобно. — Не смей такого обо мне говорить.       Лео ничего не ответил, лишь положил удочку на мягкий, серый берег. Он развернулся и пошел быстрым, легким шагом, как какой-то большой и двуногий жучок, к тощим, высоким деревьям, пронзающим небо, словно копья. Элиот оторопело последовал за ним, недоумевая и чувствуя себя слишком обиженно, чтобы спросить.       Пробираться за Лео в величественный и манящий лес оказалось очень любопытно, таинственно. Элиот погружался в чудные и благодатные запахи леса, как во что-то глубокое, тихое и чарующее. Под ногами хрустели прошлогодние листья, ветки задевали руки и рубашку, царапая скулы, паутина раскинулась невидимой, тонкой, ажурной салфеткой, то тут, то там, прилипая к брюкам, ладоням, когда Элиот уклонялся от веток. В воздухе стоял этот сладкий, упоительный и бархатный запах леса, щемящий душу Элиота до какого-то детского восторга, абсурдного ничтожества. Элиот ощущал себя таким несравненно маленьким, небывало незначительным, словно он сам стал насекомым, пылинкой. Вокруг него зеленой, шумящей рукой лился лес, проглатывая Элиота с его статусами, мыслями, достижениями и ошибками. Он запрокидывал голову, но все равно не видел неба — лишь куски, обрывки чего-то вечно золотого, волшебного. Элиот как будто сам вдруг очутился в сказке — вокруг росли незнакомые деревья, названия которых можно спросить лишь у Лео, ароматы сладкие, хрупкие, до дрожи в душе, душили и душили, проникая в тело, как лучший алкоголь. От мнимой тишины леса так неслось сердце.       Лео ждал его впереди, оглядываясь и улыбаясь легкой, дивной улыбкой, словно был сам — не больше, не меньше — духом этого леса, хранителем. Нет, Лео сам был как лес — непостижимый, огромный, с неизвестными деревьями и непонятными травами, весь живой, горький, весь, весь! Лео тоже был напоен, одарен солнцем — слепящие и немые осколки запрыгнули ему в глаза, осколки, мешающие думать, жить — голова шла кругом. Элиот задыхался всем этим, сердце его стучало едко и громко, вторя той жизни, что спело и весело пульсировала вокруг. Сердце билось дико, взволнованно, совершенно не так, как обычно, опаливало грудь изнутри мягкой болью. Щемящие звуки разъедали слух, пощипывали голову, мысли. Элиот несмело подошел к Лео, словно спрашивая разрешения, боясь, что в любую минуту Лео прогонит его, изгонит из этого зеленого царства красоты и могущества. Но Лео лишь тепло, спокойно улыбался.  — Пошли дальше, — сказал он, и Элиот понял его не сразу, околдованный звуками голоса Лео, который звучал так, словно говорил на мертвом, но красивом языке. Лео манил и влек его еще сильнее — бессознательно, безраздельно манил. Элиот готов был идти за ним на край света, в самую темную и опасную чащу, он готов был поверить всем тайнам этого леса, готов был раствориться в нем, готов был увидеть, как Лео обернется добрым, мудрым духом. Элиот готов был к самому таинственному и волшебному в его жизни. Он пошел за Лео без раздумий.       Тугой и пронизывающий лес обступил Элиота со всех сторон. Он шел за Лео, вертя головой, как сломанная игрушка, ветки цепляли брючину, но Элиот вырывался из их объятий, стремясь всем своим существом дальше, глубже. Лес расслаблял Элиота до какого-то воскового, аморфного состояния, Элиот чувствовал, как по венам этот запах проникает в тело. Как скользит буйным ароматом свободы. А Лео… Лео шел впереди, словно по голой равнине, Лео сам был сладко-удушливый до желания заключить в свои объятия. Элиот шел за ним, теряясь от ощущений и желания, будто растворяясь в них, в самом себе. Этот светлый, теплый вечер наполнял его, топил в тугих, проникающих сквозь рванную крону лучах — Элиот барахтался в этой солнечной реке медленно, ведомый течением, плыл в ней. Ему было так спокойно, так ясно, очевидно. Словно став свободной птицей, он видел весь мир.       Звуки и запахи забивались Элиоту в нос и уши, лишая возможности слышать, обонять. Элиот был закрыт от всего дурного мира, от всех правил и устоев, от всей грязи и бесчестья этой плотной завесой янтарного света и медово-зеленых красок листвы. Элиот мечтал броситься в этот водоворот красок, в это пестрящее море, мечтал тут и погибнуть, сплетенный тесно с листвой, разбиться насмерть о толстые слои запаха, покрывшего землю, как прозрачный, знойный снег.       Элиот упивался всем этим. Он сейчас жил.        Жил и был самим собой — наконец-то, он не чувствовал себя стесненным, невольным! Он был тут словно родной. И таким же родным был Лео, стоявший близко, ждущий, пока Элиот насладится всей этой силой, оценит её мощь. На лице Лео была тишина и восторг — он убрал челку, чтобы смотреть своими удивительными глазами лучше, больше. Он улыбался, словно сам создал все это, чтобы подарить Элиоту, чтобы освободить из крепких цепей всего остального мира. Элиот был благодарен Лео, Элиот улыбался Лео, Элиот признавал Лео самым счастливым человеком на свете, ведь он был рожден в подобном мире — мире цвета, запаха, звука. Звуков здесь было мириады, как и листьев — Элиот словно погружался в огромное, мягкое, шелестящее море, пахнущее чем-то свежим и резким, в океан, испаряющийся теплой пылью и душными парами зелени. Глаза Лео пронизывали Элиота, как острия мечей — он чуть щурился, вздрагивал головой, словно отгоняя что-то. Золото вечера лилось вокруг Лео, окружая его мягкой, шелковой каймой света, подчеркивая тонкую талию и худые бедра, руки. Лео был невысок, но сейчас он казался Элиоту выше самого высокого дерева, выше неба. Элиот смотрел на него беззастенчиво, обнажено. Шипучий вечер лился вокруг, чуть-чуть горьковатый и смятый, но Элиот слышал лишь звонкое, влюбленное сердце. Он тянулся к Лео, как тянутся корни к воде, он жил Лео, как живет лес дождями. Он хотел Лео — как же хотел! — всего и лишь для себя. Хотел хранить Лео верно и до конца.       Но Лео сбрызнул его очарование мягким и жидким смехом, и Элиот вздрогнул, очнулся, и ему стало неизлечимо хорошо. В руках Лео протянул ему что-то красное, гладкое и круглое, размером с небольшую пуговицу.  — Отравить меня хочешь? — спросил Элиот с улыбкой, но Лео лишь пожал плечами и съел первым.  — Можешь подождать несколько минут и потом есть. — Ягод было много, но Элиот не ведал их названия, вкуса. Он почти протянул руку, но тут же вздрогнул, опустил, видя, как Лео подносит к его рту особо крупную, спелую. Элиот, очарованный ситуацией, заколдованный такими близкими, открытыми глазами Лео, открыл рот, обхватывая губами и кончики пальцев Лео. Они часто соприкасались пальцами, когда играли или читали, но чтобы так… От такого откровенного, трепетного жеста щеки Лео вспыхнули румянцем, чуть менее бледным, чем ягоды. Элиот вспыхнул сам, как свечка. Ягода застряла в горле вместе с сердцем.  — Знаешь что, Элиот? Это ни в какие ворота!.. — произнес с чувством Лео, отворачиваясь резко и убирая ладонь.  — Ох, прости. Забыл, какая ты недотрога, — Элиот чувствовал себя смущенным и растерянным. И обиженным. Лео ведь сам полез его кормить, сам! Он выдохнул слегка зло, хватая Лео за запястье, вынуждая подойти ближе. Ягоды с его рук посыпались, темные и большие, как капли крови, с мягкими звуками упали в листву. В ладони Элиота лежало запястье Лео. Тонкое, с выпирающей, острой косточкой, с такой яростной, синей жилкой. Элиот цеплялся за нее — сначала взглядом, затем пальцем, проведя по ней ласково, судорожно.       Элиот цеплялся за эту жилку. Цеплялся за Лео.  — Лео.       Элиот произнес краткое слово не как имя, которое было ослепительно быстрым, горьким и сильным, таким, словно дано королю. Он произнес его, как заклинание, как безумный, безудержный клич, как гулкий крик в пустоту неба. Имя Лео ревело, как лев.       Лео смотрел на него так, словно Элиот был нагим, словно на нем не было ни одежды, ни кожи, ни внутренностей — лишь голая душа. И он аккуратно, мягко ее трогал, словно она была молодым побегом. Густой и пряный запах леса обволакивал Элиота, как дым от костра, но он все равно не видел ничего и никого, кроме Лео. Тот был так близко — близко-близко. Так близко, что до боли — Элиот мучался со своим отравленным Лео сердцем.       А губы у Лео были сладче любых спелых ягод. Элиот думает именно так, касаясь неосторожно-неопытным поцелуем. Он не знает, что нужно делать, надеясь, что положение спасет Лео, но тот стоял точно так же, ничего не делая, лишь шумно дыша, словно задерживал дыхание. Элиот дышал, наверное, так же, он втягивал запах Лео, слабый, кружащий голову, близкий, опьяняющий, как запах моря. Замирая от перенасыщения ароматами, звуками, красками, Элиот жмурился, ощущая жуткое, прохватывающее чувство, что поселилось в нем. Всю его неуверенность, страх, боль разорвало на пылинки. И Элиот даже не таял от этих ощущений, а растворялся в них, как звездная ночь растворяет краски в пожаре рассвета.       Да! Это и был рассвет. Рассвет души и надежды, вспыхнувшей быстрее, чем спичка, и горевшей ярче, чем погибающее солнце. Жаркое послевкусие чужих губ бунтовало в груди огнем, теснило изнутри, обхватывало раскаленным обручем сердце. Элиот прижимал Лео к себе, до удушья им, до болезненной слабости, до самой отчаянной и нелепой жажде быть рядом. Элиот не хотел отпускать — так было спокойно.  — Теперь ты должен взять ответственность, — просипел Лео, обнимая его тонко-дрожащими руками. Голос его был мягко-кислым, как яблочный сок, смущение жгло ему щеки, когда Элиот заглянув в спрятавшееся лицо. Скользкое, влажное сердце Элиота будто ссохлось от того жара, что брызнул ему в грудь — Лео был смущен, но не напуган, Лео был растерян, но не обижен. Он тянулся к нему в попытке скрыть смущение, но лицо его пылало, как закат. Элиот, не в силах вытерпеть это, прижал его голову к себе, дрожащим, скомканным движением проводя по волосам. Элиот не хотел ни о чем думать, не хотел.  — Ответственность? — переспросил он тихо, жадно. Деревья впитывали их голоса, как впитывают дождь и талый снег. Никогда и никто их не услышит.  — В книгах, где мужчина впервые целует женщину, он берет ее в жены. Возьми ответственность. Я бедный, а ты меня обесчестил, Элиот Найтрей.  — Ч… ч-что за ересь ты несешь?.. — Элиот думал, что сильнее не краснеют, но он смог — щеки его бурлили кровью, закипали. В голову ударило жаром, поднялось от груди горячей волной. Сердце зашлось в горле. И Элиот с трудом его проглотил, вернув на место. Он и подумать не мог, что так выйдет. Элиоту было страшно и весело. Их никто не услышал, он знал. Но ему было так страшно за будущее и настоящее. Элиоту хотелось остаться в этом лесу вечно, не отпускать от себя Лео — вечно. И обнимать его крепко, сильно, волнующе. Элиот хотел уткнуться в Лео, спрятаться в нем, раствориться — он не хотел думать ни о чем, кроме него.       Элиоту было так спокойно, так хорошо. Лео тихо, счастливо смеялся на его груди.