A Dead Man in Paris

Наше возвращение во Францию прошло без осложнений. Поздней норвежской весной, когда таяние льдов позволило торговым кораблям подойти к берегу, мы сели на пароход, который согласился доставить нас в Дюнкерк. Дальше мы путешествовали пешком, по железной дороге, на крестьянских телегах – короче, любыми способами, казавшимися нам безопасными, и, наконец, вернулись в Париж. Оказалось, что он совсем не изменился за время нашего отсутствия. Как я и ожидал, наше удивительное воскрешение из мертвых наделало немало шума. Я утверждал, что мы выжили, цепляясь за обломки крушения «Авраама Линкольна», а затем нашли убежище в затерянной прибрежной деревушке, пока не появилась возможность вернуться домой. Это была почти правда, и ни Нед, ни Консель не перечили мне. Уверен, они опасались, что их примут за сумасшедших, если они начнут рассказывать о «Наутилусе» и капитане Немо. Я же боялся, что нам поверят – и попытаются уничтожить «Наутилус». Я предложил Неду и Конселю после всех наших испытаний провести несколько недель в моей парижской квартире, и мы, все трое, спали столько времени, сколько могли. Не думаю, что мы сознавали, насколько устали за десять месяцев на борту «Наутилуса», пока не получили шанса отдохнуть. Консель и Нед Ленд набросились на красное мясо, хлеб и вино, как только ступили на твердую землю, возможно, наверстывая те месяцы, когда они были лишены этой привычной еды. Признаюсь, что и я успел забыть вкус свежеиспеченного багета или стакана вечернего хереса, но не объедался, как они. На самом деле, чем больше я ел, тем сильнее земная еда отталкивала меня – я нашел, что привык к отсутствию кислого привкуса за время странствий с Немо. Моя домоправительница и Консель начали волноваться по поводу моих обеденных порций, а список продуктовых закупок на рынке сократился. Наверно, я тоже должен был начать волноваться, но я, напротив, испытал странное чувство отрешенности, когда распорядился ушить пояс на брюках и стал тонуть в складках нижних рубашек. – Думаю, что вернусь в Канаду, – заявил Нед Ленд однажды за ужином. – Или в Нью-Йорк. Не обижайтесь, профессор, но я и Париж не слишком хорошо подходим друг другу. Я согласился – Нью-Йорк гораздо больше импонировал такому человеку, как Нед, однако признаюсь, что сожалел об его отъезде. Теперь по эту сторону океана оставался лишь один человек, посвященный в нашу тайну – Консель. – М-м-м, – я осторожно почесал под воротником рубашки. Я скучал по мягкому теплу одежды из виссона, от которой мы вынуждены были избавиться перед возвращением к цивилизации. Моя старая одежда стала для меня неудобной – слишком тяжелой, колючей и холодной. – Все в порядке, Нед. Я рад, что ты не потерял вкус к приключениям. Он прекратил жевать. – А вы потеряли? Если мне позволено будет спросить. Я увидел, что они оба с Конселем смотрят на меня, и положил вилку: – Я больше не чувствую себя в океане в безопасности. Я не мог им сказать, насколько надеялся и одновременно боялся, что «Наутилус» поднимется из морских пучин, чтобы забрать нас, как дьявол забрал Фауста. Консель заметил: – Если господин профессор читал газету, он должен знать, что гигантское морское чудовище никто не видел после затопления «Терпсихоры» в августе прошлого года. «Прошлого года!» Что бы это значило? Немо насытил жажду мести в своем сердце или просто стал осторожнее? – Вот видите, – усмехнулся Нед. – Бояться нечего. Я снова взялся за вилку. Моя кухарка Инес разгадала, что я съем больше, если каждый день готовить рыбу, поэтому пока Консель и Нед поглощали запеченную оленину на одной стороне стола, я ел на другой стороне приготовленного на медленном огне лосося. Но это было не то. Ему не хватало восхитительной свежести рыбы, только что пойманной в морских глубинах, хотя Инес, благослови ее Бог, сделала все, что могла. – Да, но интересно, если капитан Немо… Нед чертыхнулся и с грохотом опустил свой нож. – Проклятье, профессор! Я хотел бы поговорить с вами хоть раз, не услышав ничего об этом чёртовом... – Нед! – прервал его Консель. – Но ты согласен со мной, не так ли? – Нед повернулся к нему. Консель отвел взгляд, и я понял, что, независимо от его чувств, он не скажет ни слова против меня. Нед, видно, догадался о том же, потому что бросил салфетку и вылетел из комнаты как ураган. Я знал, что он вернется, и невольно задался вопросом, все ли канадцы так вспыльчивы. Консель сидел, опустив взгляд в тарелку, и молчал. Я поигрывал бокалом и размышлял, что человек такого изысканного вкуса, как капитан Немо, наверняка наслаждался букетом вин, когда был еще, по его словам, жителем земных континентов. Он сказал мне как-то, что учился в Париже, и я задавался теперь вопросом, не проводил ли он вечера в кафе с бутылкой прекрасного Шато Латур, обратив свое лицо к солнцу. Наверно, в качестве искупительной жертвы Неду, я положил себе на тарелку кусок оленины с другой стороны стола. – Господин профессор должен скучать по нему, – пробормотал Консель. Как при вспышке молнии, я вспомнил, что однажды Консель зашел ко мне поздно вечером, воспользовавшись запасным ключом, чтобы забрать забытый зонтик, и застал меня за одним из моих маленьких неосмотрительных проступков. Момент убийственный для нас обоих, но он никогда не напоминал мне о нем, за что я был ему неописуемо благодарен. Общество может прощать мне то, что я убежденный холостяк, ввиду моей целеустремленной погруженности в науку, но я сомневаюсь, что оно оправдало бы истинные причины этого. – Временами я скучаю по той жизни, – признался я и решился попробовать кусочек оленины. Та показалась мне безвкусной и волокнистой, и я поспешно осушил бокал. – Мы видели чудеса, Консель! Трудно вернуться обратно к повседневности. Наш разговор прервался, когда Нед Ленд вернулся за стол и, ссутулившись, сел на место. – Извините, профессор. Вы всегда были ко мне добры, и я не должен был… – он потер затылок. – Я думал, вы ненавидели этого морского дьявола так же, как и мы. Не хотел вынуждать вас бежать с «Наутилуса», когда вы… – Нет! – вырвалось у меня до того, как я успел подумать. – Нет, Нед, я не хотел остаться. Я хотел бежать так же, как и вы. Я не мог стоять в стороне и смотреть, как он в своей жажде мести убивает людей. – Но сейчас он остановился, – сказал Нед, и взор его был полон решимости. Я отвел взгляд: – Не знаю. Возможно, он просто стал осторожнее в своих действиях. – Но вам хотелось бы думать, что он остановился. Я проглотил оставшуюся часть оленины, не почувствовав вкуса. – Да, хотя бы ради других фрегатов, пересекающих океаны. – Угу, – Нед впился зубами в булочку. – Вы знаете, когда Кэт Тендер вышла за другого, я был почти раздавлен. Сидел в четырех стенах, пил все время. Губы Конселя сжались. – Нед, я уверен, что господин профессор не… Я поднял ладонь. – Нет, Консель, пусть он продолжает. Продолжай, Нед. Нед заколебался. – Ну, я представляю, как много значило для вас наблюдение за океаном, – сказал он. Консель расслабился, и я почувствовал, что и мои собственные опасения оставляют меня. – Я тогда вернулся к работе, занялся делом. Хорошо, когда есть на что отвлечься. Нед, бедный простак, думал, что я скучал по «Наутилусу». И только открыв рот, чтобы рассмеяться, я понял, что это не так. Нисколько. Я никогда не мог полностью привыкнуть к непринужденной роскоши подводного корабля Немо – воистину, чудовищность этой роскоши часто смущала меня. Похоже я чувствовал себя, когда держал в руках жемчужину размером с кокос, выращенную на подводных устричных плантациях. Она становилась ничем не примечательной в комнате, полной ее братьев и сестер. Нет, я не скучал по «Наутилусу». Возможно, мелкие человеческие эмоции, такие, как жадность и алчность, теряли смысл в темных загадочных глубинах океана. Глядя на все эти баснословные богатства, я помнил лишь свое умеренное чувство научного любопытства, весьма похожее на то, что Немо испытывал к нам. Я пытался быть бесстрастным рядом с Немо, насколько то было возможно, а восхищение жемчугом за его роскошный вид выглядело достойным лишь жителя суши. И я задумался, насколько мое пребывание на «Наутилусе» приучило меня считать жемчужину размером с мою голову (и стоимостью в пятьсот тысяч франков!) обычной вещью. – Прошу прощения, профессор, я не имел в виду, что… Я поднял глаза на Неда и понял, что тот воспринял мое молчание как гнев. – Нет, Нед. Ты прав. Возможно, я действительно вернусь к работе, которой пренебрегал. Я отставил свою тарелку и промокнул салфеткой рот. – Спасибо. Тем же вечером я открыл мой экземпляр «Загадок великих океанских глубин» – впервые с тех пор, как вернулся в Париж. Я провел всю ночь и раннее утро, внося исправления и замечания, сделанные на основе моих приключений на «Наутилусе». Конечно, научное сообщество никогда не увидит эти записи, поскольку неизбежно подвергнет мои сведения сомнению и захочет узнать, как я получил их, но я почувствовал себя гораздо спокойнее, когда отложил перо. Нед Ленд покинул нас через несколько недель. Сначала он отправился в Англию, чтобы встретиться со старым другом, а затем отплыл в Канаду. Я поражался его храбрости, поскольку сам был не в силах так скоро выйти в океан. Всякий раз, когда я думал об этом, меня охватывали волнение и страх. А еще – чувство вины. Я задавался вопросом, сколько времени потребовалось капитану Немо, чтобы понять, что мы бежали. Я вернулся в свой кабинет в Ботаническом саду и начал так много новых проектов, что хранитель не знал, что со мной делать. Я даже помогал с такими унылыми и отвратительными занятиями, как маркировка и каталогизация, которые обычно доставались студентам. Я стал поздно приходить домой и приобрел привычку к ужасной уличной еде, которую не ел, даже учась в университете. Не любить худшую часть парижской кухни получалось легче, нежели лучшую. Этого было мало – я не мог обрести покой в Париже, будто никогда и не знал его здесь. Я, который когда-то был рад безвылазно сидеть в своем кабинете и каждый день выходил пообедать точно в одиннадцать пятьдесят, стал уставать от изучения мутаций каракатиц в аквариуме и от знакомых лиц в кафе. Я снова начал путешествовать, всякий раз удаляясь все дальше и дальше от Франции. Британия, Италия, побережье Марокко. Затем я вернулся в Америку, чтобы закончить работу, которую оставил, когда меня позвали на фрегат «Авраам Линкольн». Ступить вновь на палубу корабля оказалось странно, но не столь пугающе, как я воображал. Напротив, я ощутил облегчение, а еще зловещее и мощное предчувствие, будто я возвращаюсь домой. И вместе с ними – извращенное удовлетворение. Это встревожило меня. Я не знал, дразню ли я Немо или демонстрирую ему, что не боюсь вернуться в океан, который тот ясно обозначил как свои владения. Он уже сломал Конселя: тот пользовался автомобилями и паровозами везде, где не мог пройти пешком или проехать на велосипеде. Бедный дорогой Консель, я чувствовал себя виноватым перед ним, готовя свои экспедиции. Из чувства долга он следовал за мной, хотя глубоко укоренившийся инстинкт требовал от него никогда не возвращаться в океан. Однако ему пришлось смириться, потому что я обнаружил, что не могу оставаться дома в Париже дольше недели без того, чтобы мне не захотелось уехать снова. Я был глупцом. Мне понадобилось три месяца морских штормов, бессонницы и ужасной консервированной еды, чтобы понять, что само плавание через океан привлекает меня куда больше, чем любое место назначения. Я наслаждался мягкой качкой и свежим соленым воздухом сильнее, чем своей работой в темных затхлых музеях и библиотеках. И где-то между крушением, выбросившим нас на норвежский берег, и покупкой моего первого билета на трансатлантический пароход, мне пришло в голову, что я снова хочу встретить его. Ничего глупее и безрассуднее я не мог придумать. Но мир стал тусклым и плоским после того, как я узнал тайны подводных глубин, а люди – больше не интересны после встречи с таким человеком, как Немо. Я помнил свои слова, что он никогда не простит нам побега, и не думал, что ошибался. Хотя в сердце Немо жило море, его характер напоминал вулканы тихоокеанских островов – горячий, беспощадный, как раскаленные потоки лавы, обретающие великие формы, лишь соприкасаясь с прохладой океанских волн. Я не знал, почему я хотел вернуться к нему. Я не верю в удачу, бога или дьявола. Жизнь в науке стерла эти суеверия из моей жизни. Я не осуждаю их в духе атеизма, ведь они служат основами рефлексии и философии. Я просто слишком занят, чтобы всерьез думать о таких вещах. Я не взываю к богу, чтобы просить или поносить, и по утрам в воскресенье спокойно сплю под звон церковных колоколов. Но то, что случилось дальше, точно стало делом моей удачи или работой дьявола. Одной холодной и темной ночью, когда я плыл в Австралию на пароходе «Баркли», меня выдернул из постели звук судового колокола. Первым, кого я услышал, когда вскочил со своей крошечной койки, был молодой матрос, едва старше Конселя, который кричал, что трюм слишком быстро наполняется водой, и они не успевают ее откачивать. Я вспомнил о Конселе и очень порадовался, что внезапный приступ гриппа помешал тому сопровождать меня в этом рейсе. Судно без предупреждения накренилось, и меня резко швырнуло на перила. «Немо», – подумал я сразу и внимательно обозрел горизонт, но нигде не увидел знакомого электрического света или водяного смерча, вырывающегося с поверхности воды. Капитан кричал, чтобы спускали спасательные шлюпки, и на той стороне корабля началась бешеная схватка. Все выглядело слишком знакомо, и я невольно принялся искать в толпе старого стрелка с седой бородой с «Авраама Линкольна» и атлетическую фигуру Неда, готовящегося метнуть гарпун. Я вспомнил толпы матросов на мачтах гибнущего безымянного военного корабля в забытой части Атлантики, темные осуждающие глаза женщины и двух детей, смотрящие с тонущего портрета. Кто-то крикнул, что их лодка может взять еще одного пассажира, и чьи-то руки поспешно схватили меня и швырнули вниз. Я ясно видел лодку, подошедшую, чтобы подобрать меня, и в тот же миг понял, что меня толкнули слишком небрежно, или что я был слишком погружен в болезненные мысли о кораблях-призраках и их последних муках. В следующее мгновенье я ощутил тупую боль во лбу и царапины на корпусе шлюпки от кончиков моих пальцев, а потом погрузился в море, и не было рядом Конселя, чтобы спасти меня. Удар и внезапный прилив ледяной волны вышибли воздух из моих легких, и я ушел под воду. Я стал достаточно сильным пловцом за время своего пребывания на «Наутилусе», но месяцы недостаточного питания сделали мои мышцы слабыми, а травма головы делала мои движения вялыми. Я боролся с волнами беспорядочными неэффективными движениями, которые только ускоряли мое погружение. Темное дно корабля на поверхности воды выглядело очень далеким, морская соль жгла мне глаза, и я не мог больше держать их открытыми. «Смерть среди коралловых зарослей», - подумал я. Такая спокойная. Я вспомнил день, когда Немо дал мне оловянную коробочку с последними посланиями Людовика XVI к «Компасу» и «Астролябии». Я только надеялся, что буду спать так же мягко и глубоко, как Лаперуз. И как Немо когда-нибудь. Должно быть, я ударился головой сильнее, чем думал. Вода вокруг глаз была темным пузырем из моей собственной крови, жутко напоминая шлемы скафандров, которые я носил множество раз, когда вместе с Немо исследовал склоны потухших вулканов и подводные леса вокруг острова Креспо. Это была моя последняя мысль перед тем, как потерять сознание.