A Dead Man in Paris

Когда я снова открыл глаза, я был переодет в чистую сухую одежду и лежал на кровати в темной комнате. Я решил, что команда «Беркли» все-таки спасла меня, но потом услышал монотонный рев оборудования и металлический топот ботинок за стеной. Но нет, этого не может быть! Я знал это, я мечтал об этом! Ничего слишком явного – только шипение турбин и низкое журчание воды, струящейся вокруг чего-то слишком быстрого и тихого, чтобы быть китом. Когда я вытянулся в кровати и посмотрел на размытый потолок, то почувствовал, что мое сознание соскальзывает туда, куда я, как думал, никогда не попаду снова. А потом я заметил длинную темную тень, стоящую в дверном проеме, ее очертания тонули в сильном электрическом свете, падавшем из соседней комнаты. Я уставился на таинственный силуэт, а он приблизился к моей кровати и неожиданно взял меня за руку. – Профессор Аронакс, мне недоставало наших бесед, – а потом более мягким тоном: – Действительно ли смерть стоила этого, профессор? Что бы Вы сделали, если бы меня не оказалось там, чтобы спасти вас? – Немо! – в шоке я сжал руку. – Как?! Океан – огромное неизведанное место, и было невероятно, что моя удача привела его к «Беркли» вовремя, чтобы спасти меня. Немо устало протер глаза. – Вас было очень трудно разыскать, господин профессор. Я пытался найти Вас в море в течение многих месяцев. Я уставился на него, не зная, не ослышался ли я, и точно ли во время моих путешествий Немо преследовал меня, а не наоборот. – Вы… Вы искали меня? Его глаза расширились, он обежал меня взглядом с медицинской цепкостью, задержавшись на моих впалых щеках и болтающемся жакете. – Мы должны вернуть вам доброе здоровье, профессор Аронакс, так что вы снова можете надеть свой старый костюм. Я был тронут, что он сохранил мою одежду из виссона, по которой я так скучал, вернувшись в Париж. Потом я впервые отвел от него взгляд, оглянулся вокруг и понял, почему услышанные звуки показались мне такими знакомыми: он поместил меня в мою старую каюту, в мою старую кровать. Я снова обернулся и обнаружил, что он наблюдает за мной. – Капитан, я… был на «Беркли»… – Я не имею отношения к этой аварии, – ответил он. – Обычная человеческая ошибка. Некачественная работа. Я ожидал, что вы выберете судно получше. – Ясно, – я изучил лампу на потолке над его левым ухом. – Это так любезно, что Вы приняли меня после того, как я… – После вашего побега с «Наутилуса», – сказал Немо более холодным тоном. Я закрыл глаза, зная, что мы неизбежно будем говорить об этом, но и боясь этого разговора. – Вы должны понимать, что я не мог остаться. – Да, – ответил Немо. И добавил туманно: – Вы всегда держались своих моральных принципов, независимо от обстоятельств. Я поколебался. – Если вы имеете в виду… мое молчание о «Наутилусе» после нашего возвращения в Париж, капитан, то я никогда бы не поставил под угрозу Ваше судно. А потом я совершил ошибку – я снова поддался тому уютному ритму, что разделял с ним когда-то: – Я думал о вас в Париже. Я думал, возможно, вы учились в… Ладонь Немо стукнула по моему ночному столику, заставив подскочить. – Не принимайте мое молчание за прощение, профессор! Вы покинули мой корабль! Вы покинули меня! Он уставился на меня своими большими темными глазами. – Как вы могли? Я ведь оказывал вам только уважение и любезность… Так как же? – Вы говорили это раньше, – очень осторожно ответил я. – Но я не мог остаться, сознавая, что вы продолжаете свои… нападения. Он посмотрел на меня с негодованием. – Для меня непостижимо, как просто вы отдаете свои симпатии людям, которые легко повернули бы оружие против вас. Меня не волновало бы, даже если я потопил бы их всех до единого! Я открыл рот, но ничего не сказал. Он не мог подозревать. Нет, не мог. Я ничего не говорил ему. Я был благоразумен и в своих словах, и в действиях и доверял молчанию Конселя. Но даже если он подозревал, то не отвернулся от меня – Немо был щепетилен в этом отношении. Или, возможно, он просто не хотел принимать на себя мелкие предубеждения цивилизованных людей – людей, которые были так же чужды ему, как и континенты, что он давно оставил. – Но вы перестали, – ответил я, чувствуя себя странно умиротворенным, хотя раньше от такого бурного проявления его гнева меня бы пробил озноб, – топить фрегаты. – У меня были и другие дела! – Немо гремел так, как будто это была моя вина, что он гонялся за мной через половину океанов. Я против воли покраснел. – Не ожидал, что вы будете следовать за мной. – Я тоже не ожидал, что мне придется это делать! Но потом любопытство в нем победило гнев. Ему всегда был присущ пытливый ум ученого. – Почему вы вернулись? Если бы вы пожелали, то могли укрыться в любой континентальной стране подальше от моря и больше никогда меня не увидеть. – Я. Я не могу сказать. Хотя я знал, знал слишком хорошо. Оказалось, достаточно было увидеть скольжение света по его лицу и услышать первое слово из его уст, чтобы внезапным озарением понять, почему я вернулся, и почему моя кампания была обречена на провал с самого начала. – Не можете? – Немо показался удивленным, а потом задумался. – Однажды я сказал вам, что не будет никаких тайн между людьми, связанными навсегда, но кажется, обстоятельства доказали мне, что я ошибался сразу по обоим пунктам. – Нет, – я покачал головой. – Я вернулся, капитан, и не намерен бежать снова. – Хорошо, – пробормотал Немо. – Не думаю, что смог бы во второй раз наблюдать ваше бегство. Я, должно быть, издал звук удивления. – Да, я знал, что вы и ваши компаньоны в тот день собирались покинуть «Наутилус». Я питаю к Вам самое глубокое уважение, профессор, и я не мог останавливать вас, раз уж вы не хотели больше оставаться на моем корабле. Он поднял брови. – Что касается наших секретов… Я сглотнул. «Господин профессор должен скучать по нему», – снова прозвучал голос Конселя у меня в голове. – Я не доверю вам свой секрет, и этим окажу услугу нам обоим, а вы вправе хранить ваши. Немо нахмурился: – Это не то, что я ожидал услышать. Но, к сожалению, это единственное, что я мог ему ответить. – Я буду непреклонен в этом, капитан. – Конечно, вы будете непреклонны, – ответил Немо. Его тон был сухим и почти… нежным. Мы оба услышали, как электрические часы на главной палубе загудели по всему кораблю, и я понял, что удерживаю его от обязанностей. Я выпростал одну ногу из-под одеяла и приподнялся, голова сразу запульсировала. – Прошу прощения, капитан Немо… – Нет, – он уложил меня обратно. – Отдыхайте. Вы слишком мало отдыхали за последние месяцы, насколько можно судить по моим перемещениям вслед за вами. И когда он сказал это, мне снова захотелось спать. Я закрыл глаза с ощущением его теплой ладони у меня на груди, и, уже засыпая, слышал, как звуки электрических часов наполняют мою комнату. Я погрузился в странные видения, наполненные тиканьем часов и мягкими вздохами океана. Меня преследовали образы Неда и Конселя – такими, какими я помнил их после крушения «Авраама Линкольна», когда мы впервые оказались на палубе «Наутилуса». Бедный Консель! Что бы он сейчас сделал? Взял на себя мою работу в музее, привел в порядок мой старый кабинет в Ботаническом Саду? Моя жизнь на суше никогда не была бы в более надежных руках. И только подумав об этом, я отчетливо осознал, что прежняя жизнь закончилась. Мое решение остаться с Немо и стать частью его команды из несуществующих для всего остального мира мужчин было окончательным. Я больше никогда не почувствую лучи солнца на парижских улицах, не коснусь тонких стеблей растений в садах под открытым небом. Я никогда не окажусь на научной конференции в суматохе Нью-Йорка и никогда не буду ранним утром читать газету за чашечкой кофе с печеньем. Но действительно ли я скучал по всему этому так, как должен был, или в душе уже давно отказался от подобных занятий? У меня было несколько владений, которые оставались для меня дороги, и моя квартира в Париже была нетронутой, как музей. Я оплатил все свои долги и поручил своему банкиру переводить жалованье Инес и Конселю на их счета каждый месяц. В то время я объяснял свои действия практичностью, потому что меня часто не было в стране, но теперь я понял, что жил как человек, который собирается надолго уехать. Или собирается умереть. Сейчас я был для Парижа мертвым – гораздо более мертвым, чем когда ждал весны в Норвегии после побега с «Наутилуса». Я почувствовал, что от этой мысли меня захлестывает паника, и усилием воли подавил ее. В висках опять запульсировала боль, но я зажмурился и попробовал заснуть. Когда я снова открыл глаза, до слуха доносились знакомые органные аккорды, звучащие поздним вечером где-то в дремлющих глубинах «Наутилуса». Во время моего предыдущего пребывания здесь я часто слушал, как Немо играет траурные диссонансы Брукнера, а еще странные стремительные пьесы в минорных тонах, которые, как я подозреваю, он сочинил сам. Я помнил, что в моем присутствии он нажимал только на черные клавиши. Капитан был прекрасным музыкантом, и я наслаждался его игрой, хотя часто его музыка была слишком печальной, чтобы выдерживать ее долго. Но сейчас эта игра звучала иначе, светлее. Я поднялся с кровати и оделся. На столике стоял стакан сока, и я с энтузиазмом его выпил. Вкус оказался незнакомым – возможно, сок был выжат из фруктов с тропических островов, известных только Немо. Я еще помнил свой привычный путь по подводному кораблю – машинное отделение, главная палуба, нарядная столовая. Я увидел несколько знакомых лиц среди ночной смены экипажа, но они только кивнули мне, когда я прошел мимо. Они совсем не удивились, заметив меня, и оставалось только гадать, насколько капитан посвящал их в свои планы, когда преследовал меня в океане. Я тоже кивнул им, не зная, что сказать. В нерешительности я остановился перед дверью салона, положив палец на кнопку. В последний раз я крался через эту комнату, когда бежал с «Наутилуса» перед тем, как мы попали в Мальстрим. «Боже всемогущий, довольно, довольно!» – шептал Немо в ту ночь, и я не знал, что это значит. Я нажал на кнопку. Музыка прервалась, когда я вошел в салон: каким-то образом капитан почувствовал мое присутствие. – Хорошо ли вы спали, профессор Аронакс? – спросил он, не оборачиваясь. – Спасибо, очень хорошо, – ответил я и, подойдя ближе, увидел, что его пальцы касаются белых клавиш органа. – Звучит как Вивальди. – Это он и есть, – он отодвинулся, позволяя увидеть ноты, лежащие перед ним. Когда я наклонился вперед, чтобы взглянуть на ноты, складки моего халата упали друг против друга с мягким шуршанием. Я провел пальцем по ткани и почувствовал, что обязан быть честным – возможно, тут повлияло близкое присутствие Немо или то неуловимое, что заставляло его команду быть абсолютно преданной ему, а любого человека, с кем он когда-либо сталкивался, от меня до безымянного ловца жемчуга в бухте Манар, невольно влекло к нему, как мотыльков к свету. – Спасибо за мою старую одежду, я скучал по ней. И по вашей исключительной компании тоже… и по множеству других вещей. Возможно, поэтому я и вернулся. – Ясно, – сказал Немо сдавленным голосом и прокашлялся. – Но я уверен, что вы не скучали по бурям. Мы скоро встретимся с одной из них. Конечно, мы только опустимся поглубже, пока она не утихнет, но я думал держать вас в курсе. – Спасибо, – сказал я, чувствуя, что должен сказать больше, но не зная что. – Это очень любезно с вашей стороны. – Я люблю море, – сказал Немо, отрешённо глядя на клавиши. – И иногда я забываю, что у него есть свои собственные прихоти. Я предполагаю, что понимаю в нем все и становлюсь… растерянным, когда оно ведет себя не так, как я ожидаю. С моей стороны это чистое ребячество. Он поднял на меня глаза. – Вы понимаете, профессор? Пожалуй, это было самой странной, а еще самой прямой декларацией о намерениях, которую я когда-либо слышал, и несколько мгновений все, что я мог – только пялиться на него. На лице капитана было самое забавное выражение, и я не сразу понял, что он был смущен – это была такая редкая и не свойственная ему эмоция, что я не знал, сохранить ли ее в своей памяти или отвернуться и позволить ему соблюсти достоинство. В конце концов, я отвел взгляд, но больше для того, чтобы собраться с собственными мыслями, нежели помочь ему привести в порядок свои. Я знал, что всегда буду вторым в его сердце после моря, без шансов занять первое место до самой моей смерти. Я был любовницей, нарушителем, а море – законной женой. Но я обнаружил, что доволен этим, потому что быть вторым в привязанностях Немо означало быть любимым больше, чем большинство из моих сухопутных родственников могло бы надеяться. И тут я понял, что люблю и любим; что это было неизбежно с того момента, как я впервые увидел его после того, как он спас нас после аварии «Авраама Линкольна», и сколько бы я не убегал и не прятался от него в Париже, это могло только отсрочить нашу встречу, но не предотвратить ее. И, возможно, неизбежность этого была тем, что вначале заставило меня бежать с «Наутилуса»: вероятно, в глубине души я всегда знал, что если останусь на борту корабля Немо достаточно долго, то буду рад забыть свою жизнь на суше и продолжу путешествовать с ним по океанам до конца моих дней. Это стало бы ужасающим утверждением для любого здравомыслящего человека. Я поднял голову и заставил себя посмотреть ему в глаза. – Если мне предстоит остаться здесь на всю оставшуюся жизнь, я думаю, вы можете звать меня Пьером. Я заметил, что он слегка улыбнулся. – Тогда я Даккар. – Даккар, – повторил я. Сколько бы раз океан не удивлял меня, Немо всегда удивлял еще больше. Я знал, что жить с ним будет для меня нелегко. Мы оба были довольно своенравны и слишком уверены в силе собственного разума. Я знал, что могу говорить с ним часами без скуки, и что в нем есть странная доброта, которую он ненавидел обнаруживать передо мной, но которую я часто замечал во время моего пребывания здесь. Я знал, что могу быть здесь счастлив, и начал понимать, что могу сделать счастливым и его, чего раньше даже представить себе не мог, потому что всегда считал, что Немо не испытывает от человеческого общества ни радости, ни отвращения. И я знал, что будут и другие времена, когда мы будем ссориться, а потом сутками не разговаривать друг с другом. И держаться друг от друга на разных концах «Наутилуса», и игнорировать друг друга за завтраком, и совершать еще более глупые ошибки от незнания, как их исправить. А еще я знал, что нет другого места, где я бы хотел провести свою жизнь. Капитан повернулся к органу, и я положил руку на его плечо, сам поражаясь собственной вольности. – Вы сыграете для меня? Брамса или Моцарта? – Нет, – он повернулся обратно, и я почувствовал легчайшее прикосновение его пальцев к тыльной стороне моей руки прежде, чем он снова опустил их на клавиши органа. – Я сыграю вам сонату Пахельбеля. И его Чакона фа минор. А потом мы поужинаем. Я заказал для вас вазочку мармелада из морских анемонов – насколько я помню, это был ваш любимый десерт. И еще есть бутылка хорошего вина «Синяя звезда», которая довольно долго ждала вас. Я догадался, что он давно задумал ужин в мою честь, и только Мальстрим вкупе с внезапным дезертирством отложили его дебют до настоящего времени. Капитан снова улыбнулся, заметив изумление на моем лице. – Право, Пьер, вы же француз. Хотя вы совсем не похожи на мистера Ленда, который быстро пресытился нашей морской диетой, я подозреваю, что вам будет не хватать вкуса Бордо или Шардоне, к которому вы привыкли дома. Я подумал, что никогда не перестану поражаться деликатности мыслей Даккара и его заботе о моем благополучии, независимо от всех сердитых слов. – А после ужина… – тут я заколебался, думая, что он может еще злиться на меня за все неприятности, что я ему доставил. – Возможно, вы знаете Резона?.. На это он рассмеялся. Почти расхохотался своим низким, глубоким, раскатистым смехом, а затем накрыл ладонью мою руку и сжал ее. – Мой дорогой профессор, я сыграю вам больше Резона, чем вы сможете выдержать.