Защити меня.

***

У неё красивая фарфоровая кожа, длинные разноцветные волосы, собранные в высокий хвост, и кривая чёлка, что прячет шрам на лице. Её лицо не выражает никаких эмоций. Она никогда не плачет и не улыбается. Дочь сенатора. Многие с завистью смотрят на неё издалека. Тодороки Шото красива, умна и явно везучая, потому что у неё будет блестящее будущее: она выйдет замуж за состоятельного человека и не будет знать забот. Она в элите, а значит имеет некоторые привилегии, и будет освобождена от многих обязательств. Поэтому её можно смело ненавидеть за то, что эта сучка так удачлива. Шото же не считает себя везучей. Она ненавидит своё окружение за их лицемерие; ненавидит свою семью за то, что они закрывают глаза и ничего не делают; мать, которая видит в ней соперницу. И отца, этого конченного ублюдка, Шото ненавидит всей своей душой. Каждое его ласковое слово, каждое нежное прикосновение, от которого всё внутри сворачивается, и противный мерзкий ком подступает к горлу. Шото всегда удивляется тому, почему её не рвёт. Отец называет её холодной. Потому что она не реагирует на его прикосновения, потому что она никак не комментирует ненормальность происходящего и она даже не пытается сопротивляться их близости. Больше не пытается. Хотя по началу в ней действительно была пылкость, страх и сопротивление. Её огненная натура была погребена под толстым слоем льда. У Шото всё внутри натягивается, стоит ей оказаться с отцом в одной комнате. Когда они ужинают, ей хочется воткнуть нож ему в горло и смотреть, как отец, истекая кровью, будет хрипеть и биться в предсмертных конвульсиях у её ног. Шото думала, что это сломает её, что она не выдержит и свихнётся. Но вместо этого она научилась абстрагироваться и не реагировать. Внутри зияла дыра, и Шото чувствовала некую надломленность. С её психикой точно не всё в порядке. Ей только через месяц восемнадцать и, по законам государства, как совершеннолетняя женщина, она обязана будет выйти замуж и родить столько, сколько сможет. И Шото не знает, чего она боится больше: что отец отдаст её в жёны какому-нибудь богачу, для укрепления своего положения и власти, или оставит себе, сделав липовую справку о её бесплодности. Шото уже давно всё решила. — Ты слишком напряжена, — горячее дыхание касается её шеи, а ненавистная рука поглаживает внутреннюю сторону бедра. Шото молчит, смотря перед собой пустым взглядом, и чувствует, как внутри поднимается ком отвращения. Раньше он её бил. Сейчас ему это не доставляет удовольствия. Они едут домой, и Шото вынуждена делить с ним заднее сиденье автомобиля и эту отвратительную близость. — После ужина я зайду к тебе, — пламенные губы Энджи оставляют влажный поцелуй на её плече. Шото прилагает множество усилий, чтобы не дёрнуться. — Хорошо, — говорит она. Она потерпит это в последний раз. Потому что она в тайне откладывала себе карманные деньги, сделала через знакомого липовые документы, в шкафу её ждал рюкзак со всем необходимым и билет в другой город. Она потерпит это в последний раз.

***

У Изуку разбита губа и рана продолжает кровоточить. Она обнимает свои худые острые коленки, вжимаясь в угол, и большими глазами, полными слёз, смотрит на своих мучителей. Мидории только семнадцать, она худая, костлявая, с непослушными курчавыми волосами и большими заплаканными глазами. Изуку всегда принимают за мальчишку, а ещё её любят избивать одноклассники, потому что каким-то образом они узнали о том, что она бесплодна. — Да тебе только в шлюхи, Мидория, — скалится беловолосый, закатывая рукава. — Такой отброс общества не нужен нашему государству. Всех неспособных рожать женщин делают девками для утех. От вас же никакой пользы! Изуку жмурится, пальцами впиваясь в собственные ноги и тихо всхлипывает. Она не понимала, почему природа так пошутила над ней. Её мать имела плохие гены и смогла родить только одного ребёнка и то, умерла при родах. Изуку, как часто в таких случаях и бывает, воспитывалась в приёмной семье. В шестнадцать, как и положено, она прошла государственный тест, который, к её большому шоку и ужасу, выявил, что Изуку бесплодна. А это значит, что по её совершеннолетию она даже за гражданина своей страны не будет считаться. Мидория знала, какое будущее её ожидает, и уже чувствовала на себе презрение общественности. Не способную воспроизвести на свет жизнь, её отправят работать в бордель. Как только ей исполнится восемнадцать... — Серьёзно, уродка, ты свою рожу видела? Да ни у кого на тебя не встанет! — усмехнулся один из одноклассников. Они противно и гнусно загоготали. И Изуку взвыла, потому что кто-то пнул её по лицу. Она громко зарыдала, пряча лицо за руками, и сжалась в комок. Мидория так устала от их вечных издевательств, от насмешек и презрения, от побоев. Она уже дважды пыталась повеситься дома, но приёмные родители постоянно ей в этом препятствовали. А потом ещё и наказывали. Изуку думала о таблетках, но на них нужны деньги, а карманные у неё постоянно забирают. Резать вены ей было страшно. Как и прыгать с крыши. Изуку вскрикнула от очередного удара, заплакав громче. Она вчера в интернете нашла прекрасное место. Ночью там почти никого не бывает, да и район практически заброшенный. Изуку уже знала, каким способом уйдёт из этой жизни. Потому что ни настоящее, ни будущее не привлекало её.

***

— Серьёзно, мужик, ты сломал ему руку, — возмущается Киришима. — Это вообще-то превышение должностных полномочий. — Он оказывал сопротивление при задержании, — кривится Бакуго, не желая разговаривать. Он хмурится, перечитывая рапорт. — Но это реально отстойно! Парень всего-лишь хотел стащить пачку чипсов! А ты был даже не при исполнении, — Эйджиро смотрит неодобрительно. — Ебало завали, — Кацуки не настроен на дружеские беседы. Никогда на них не настроен. — Нам опять хотят впихнуть какую-то хуйню, а ты с радостью берёшься за любое дело. Эйджиро лишь тяжко вздыхает, немного разочарованный тем, что не может достучаться до напарника и объяснить ему, что ломать людям руки при задержании не обязательно. — Если мы откажемся, то нас неделю заставят патрулировать, — в который раз поясняет Киришима. — Поэтому это дело отличный шанс… — Мы от него отказываемся, — Кацуки бросает отчёт на стол. — Я за это дерьмо не возьмусь. Лучше уж неделю отстойного патруля, чем тонуть в этом говне. Эйджиро тяжко вздыхает. И тут же решает сменить тему разговора. — Кстати, я подал документы на семью, — совсем неожиданно говорит красноволосый. — Ебанутый, — одним словом выражает Бакуго всё его мнение по этому поводу. — Мне уже двадцать шесть и я хочу детей, — вмиг хмурится Киришима. — Дети — это круто. — Семью тебе не одобрят, — фыркает Кацуки, посмотрев злобным взглядом на напарника. — А вот если хочешь ребёнка, то тебе... — Пошёл ты, — слишком резко и быстро обрывает его Киришима, забирая документы. — Хочешь недельный патруль, ты его получишь. Хочешь кончить свою жизнь одиноким куском говна – твоё право. Хочешь зачать ребёнка по программе «неполноценная семья» — хер тебе одобрят. Но мне это противно. Я хочу женщину, которая будет носить мою фамилию, провожать меня утром на работу и встречать дома. Я государственный служащий и есть шанс, что мне одобрят… — Таким, как мы, не одобрят, — недобро скалится Бакуго. — Да я и не хочу мелких уёбков. С ними много возни и дохуя затрат. А ты лучше возьми себя в руки и прекрати страдать хуйнёй. Лучше готовься к патрулю, а потом перетри со своим дружком, чтобы он подкинул нам нормальное дельце. Киришиме уже бы стоило привыкнуть. И считать Бакуго заносчивым засранцем. Но они дружат. И по-другому Кацуки не сможет.