Если искать приключения, они обязательно найдутся

Лау было трудно дышать. Легкие горели от недостатка кислорода, а перед глазами все словно застилал туман. Он видел перед собой лишь тощее тело Мориса, им же самим придавленное к холодной земле, его перекошенное от боли лицо и разбитый нос, из которого по бледной коже стекала кровь, похожая по цвету на пятна вокруг глаз и рта Мориса. Такая же багровая, насыщенно-красная, будто перезрелая вишня. Лау жестко пережимал одной рукой на удивление тонкую и белую руку Мориса чуть выше локтя и оттягивал ее все сильнее назад и чуть вверх, зная, что причиняет боль. Тянущую, неприятную, долгую. Его собственная кожа, чуть загорелая и загрубевшая от постоянного нахождения на солнце, так резко контрастировала с кожей Мориса даже сейчас, в темноте, когда за сизыми тучами не было видно ни луны, ни звезд. Второй рукой Лау сильно сжимал чужое бедро, сжимал с такой силой, что от пальцев на коже оставались красные пятна, которые потом превратятся в синяки. Лау знал об этом. Знал, что делает больно, но не мог остановиться. Удерживал, прижимал все жестче к земле и методично толкался бедрами, трахая с оттяжкой, но грубо и сильно, до пошлого шлепка кожи о кожу, до жалобного стона хриплым, сорванным голосом, до собственного короткого выдоха, когда внутри его сжимали особенно сильно. Мощные и острые когти на заведенной назад костлявой руке больно упирались ему в живот, пропарывая плоть. Кровь тонкими струйками стекала по загорелой коже. Но Лау не было больно. А может и было. Он сейчас не думал о собственной боли. Ему просто хотелось причинить как можно больше боли распростертому под ним худому и жилистому телу ящерицы, кончик чьего хвоста нервно шуршал по траве. Потому что Лау ненавидел его. Ненавидел всех тех, кто принадлежал к этой же расе. Ненавидел так, что у него всякий раз темнело в глазах, стоило только заметить кого-то из этих ящериц на улицах города. А Мориса он ненавидел больше всех. Потому что тот всегда смеялся над ним. Насмешка так явно читалась в его дьявольских, зеленых глазах с вертикальным зрачком, что у Лау попросту сдавали нервы. Он не любил, когда над ним насмехались. Когда, даже живя на дне, считали себя выше, чем он. После очередного грубого, сильного и глубокого толчка Морис скривился, тихо выдыхая сквозь стиснутые зубы, и приоткрыл глаза, которые немного светились в темноте. И он посмотрел на возвышавшегося над ним Лау. Посмотрел не так, как должен смотреть тот, кого остервенело трахают, прижав лицом к земле. Не затравленно или с мольбой. На него посмотрели без страха, снова с той же насмешкой, которую Лау видел каждый день. Словно бросая вызов, спрашивая: «Сколько ты еще выдержишь?». И у Лау от этого снова помутнело перед глазами. — Сука! — со злостью выплюнул он, сильнее сжимая руку Мориса и дергая ее так резко, что послышался характерный хруст. Морис сдавленно промычал и уткнулся лбом в пахнущую медом траву. По тощей спине с россыпью небольших синих пятен, которые покрывали все тело этой ящерицы, и с тонкой синей полоской, тянущейся вдоль позвоночника, прошла едва заметная дрожь. Больше Морис ничем не выдал, что ему больно. Он был слишком стойким для кого-то с таким тщедушным тельцем. И Лау хотелось сломать его, раздавить, не оставить от этой стойкости ни следа. Но, как бы он не старался, сколько бы не трахал Мориса, тот никогда не просил остановиться или не молил отпустить его. Он просто тихо и глубоко дышал, принимая в себя Лау, и лишь изредка мычал от боли. Не говорил ни слова до тех пор, пока Лау не кончал, шумно выдыхая, и не отпускал его. Так было и сейчас. После очередного толчка Лау рвано выдохнул, кончая, и отпустил Мориса, который, будто разом растеряв все силы, рухнул на траву. Его ноги напряженно подрагивали, а из растраханной дырки вытекала розоватая от крови сперма. Лау смотрел на беловато-розовые подтеки с ужасом и каким-то отвращением. К себе, к Морису, ко всем. А перед глазами стояла картинка той самой темной комнаты. Тяжелое дыхание словно снова раздавалось над ухом. Когда Морис, все так же без слов, поднялся на ноги, морщась от ощущения стекающей по бедрам спермы, Лау поднял на него глаза, отмечая, что тот даже не был возбужден. Морис проследил за направлением его взгляда и лишь фыркнул. Его длинный белый хвост зашуршал по траве, а серебристо-серые волосы растрепались легким ночным ветром. Одежда ящера валялась где-то в метре от них. Наполовину целая, потому что Лау не особо задумывался над тем, что нужно снять ее нормально. Морис поднял с земли уцелевшие штаны и натянул их на себя, придирчиво осмотрел порванную на лоскутки рубашку и забросил ее на плечо. Его хвост снова нервно дернулся. После чего он поднял воткнутую в землю бутылку спиртного. Янтарная жидкость внутри бунтующе заплескалась о стенки. Лау все это время наблюдал за ним и на задворках сознания думал о том, что Морис не похож на того, кого до крови отымели буквально несколько минут назад. Он вполне уверенно стоял, не морщился и даже усмехался одними уголками тонких губ с красным ободком вокруг них. Когда Морис подошел к обнаженному Лау, все еще сидящему на коленях на траве, тот снова вздрогнул и вскинул золотистые глаза. Страх прошлого, который внезапно сковал все тело, не позволял двинуться с места. Лау просто беспомощно смотрел на возвышавшегося над ним ящера и видел перед собой не его. У ящера из прошлого Лау волосы были черными, как смоль, а глаза такого же цвета расплавленного золота. Морис же долго смотрел на сидящего перед ним потерянного ребенка, который младше его на шесть лет, после чего откупорил бутылку рома и вылили почти все ее содержимое на голову опешившему Лау. Тот почувствовал, как сладко пахнущий ром стекает по его длинным каштановым волосам, отчего они липли к лицу. Золотистые капли стекали по его загорелой коже, по губам, которые Лау неосознанно облизывал, чувствуя горечь алкоголя на языке, текли ниже, по груди, оставляя за собой липкие дорожки. — Так тебе больше подходит, — впервые заговорил Морис. Голос его звучал хрипло от долгого молчания, а горячее дыхание обжигало Лау правое ухо, к которому наклонился ящер. — На коленях перед кем-то из того же племени, как и я. Верно, Лау? Лау вздрогнул. Перед глазами снова была та комната, стены, залитые кровью, труп матери на полу совсем рядом и ящер, державший его за тогда еще едва отросшие до лопаток волосы. Лау помнил тот день в подробностях так ярко, словно это было вчера, хотя прошло уже больше десяти лет. — Я знаю, чего ты боишься больше всего, Лау, — гортанно прорычал Морис и отстранился. Его тень скользнула между толстых стеблей бамбука и исчезла, а Лау остался один, смотря пустым взглядом на белесые капли на траве и вспоминая, почему он научился так сильно ненавидеть.

***

Городок, где жил Лау, не был очень уж большим. Расположенный на юге страны, в живописной местности рядом с огромной бамбуковой рощей, через которую проходила не очень широкая, огороженная плетеным забором дорога, связывающая два торгующих городка, раскинувшихся как раз по обеим сторонам леса. Лау частенько пересекал лес по этой дороге, чтобы попасть в соседний город, где можно было хорошо отдохнуть и развлечься. В городке Лау все жители слыли работягами, поднимающимися с первыми лучами солнца и уходящими на покой только глубоко за полночь. Они умели извлекать выгоду из всего, что делали и во что вкладывали свою душу. Поэтому их небольшой городок процветал, но все же не был так широко известен во всем мире. Здесь жили своей отдельной жизнью, полной как палящего солнца и упорной работы, так и ночных гуляний, криков и песен до самого утра. Как известно, рабочий люд — это те, кто всегда умел совмещать работу и развлечения. Лау любил выходные за возможность отвести душу и расслабиться, но только не в этом случае. Сейчас все, чего ему хотелось, так это как следует напиться и провести в забытьи как можно больше времени, чтобы избавиться от воспоминаний. В день годовщины они всегда наваливались на него, как снег на голову, и душили с каждым часом все сильнее. Поэтому выпивка спасала его, но пить Лау позволили только около года назад, когда ему исполнилось восемнадцать. До этого он просто медленно умирал от страха и вновь переживал все те моменты из своего прошлого, о которых не знала ни одна живая душа в этом городе, кроме, разве что надзирателя за порядком, который спас его в ту злополучную ночь… …Тогда Лау было всего шесть лет. Он жил с матерью и приемным отцом, потому что его родной отец погиб, когда Лау еще был совсем маленьким. Мать не много рассказывала о нем, поэтому Лау не чувствовал привязанности к родному отцу, потому что ничего не помнил о нем и не знал его. Ему хватало матери и приемного отца, который заменил ему настоящего. Его приемный отец был ящером. Но тогда Лау не испытывал к ним такой ненависти. Ему даже нравились эти странные, не похожие на людей существа, которые поселились в их городке сравнительно недавно. Им нужно было убежище, поэтому глава города с радостью принял их. Ящеры были куда сильнее обычных людей и лучше справлялись с тяжелой работой, облегчая жизнь жителям деревни. Поэтому к ним довольно быстро привыкли и даже полюбили. Отца Лау звали Куин. Он был самым высоким из всех ящеров, которые водились в городке. И, можно сказать, он был их негласным лидером, потому что Куин был куда сильнее и выносливее своих сородичей. Его волосы были чернее ночи и доставали ему до лопаток. А глаза имели цвет расплавленного золота, такой же, как и у маленького Лау. Он был даже немного симпатичным, если сравнивать с другими ящерами. Пятна вокруг его глаз и рта были светло-фиолетовыми, а кожа слегка отливала серебром. Куин казался чем-то нереальным, словно вышедшим из сказки. Таким Лау воспринимал его с того самого дня, как увидел. Куин вошел в семью Лау неожиданно. Мать мальчика сторонилась мужчин и знакомств с ними не заводила, хотя многие пытались добиться ее внимания. Все ее время уходило на работу и воспитание сына. А потом, как черт из табакерки, появился Куин. Веселый, азартный, немного резкий, но оттого не менее заботливый и ласковый, как ручной домашний зверь. Ни мать Лау, ни сам Лау не успели заметить, как он уже стал не просто приходить к ним в дом, а полноправно там поселился. Он воспитывал Лау, заменив ему отца. За год Лау и его мать привыкли к Куину, после чего все же стали одной семьей. Маленький Лау был счастлив видеть, что его мать окружена заботой и что она улыбается. Но он не думал о том, что животное, похожее на человека, все равно остается животным. В тот день Лау и его мать проводили дома. Ничего не предвещало беды. Лау пытался справиться со своим первым домашним заданием, которое ему дали в здешней небольшой школе, а его мать напевала что-то, готовя обед. Ее живот заметно округлился — они с Куином ждали ребенка. А Лау был рад тому, что у него будет брат или сестра. Куин появился ближе к вечеру. Хмурый, недовольный и резко пахнущий чем-то кислым. Похожим на миндаль. Запах резал Лау нос, но он не обратил на это внимания. Он лишь заметил, что его отец направился прямиком на кухню. По его пальцам что-то стекало на пол. Когда раздался крик, Лау подскочил с места и бросился на звук. Замер в дверном проеме, смотря, как обезумевший, с капающей по небольшим клыкам слюной Куин, повалив мать Лау на пол и сжимая ее горло сильной рукой, когтями другой вспарывал ей живот. Женщина кричала и захлебывалась бьющей через горло кровью, пытаясь вырваться и защитить ребенка, но было поздно — Куин, чье лицо было залито кровью и слюной, сжимал в руках то, что должно было стать будущими братом или сестрой Лау. От его руки к животу матери Лау тянулась тонкая окровавленная пуповина. — Пап, — испуганно проблеял Лау, с ужасом смотря на разливающуюся по полу лужу крови и на умирающую мать, блеск глаз которой постепенно затухал. Ее голова была повернута к сыну. — Пап, что ты делаешь? Пап… Лау все звал и звал своего обезумевшего отца, глотая слезы, текущие по щекам. Он ничего не понимал, ему было страшно, и больно жгло что-то внутри. Он дышал часто, прерывисто, со свистом выдыхая воздух. Ноги подкашивались, поэтому мальчик рухнул коленями на пол. Этот глухой звук и жалобное поскуливание привлекли внимание того животного, в которое превратился его отец. Куин повернул голову, сверкая золотистыми глазами и обнажая покрытые кровью клыки. Его ладонь, в которой до этого он держал вырванный из тела матери Лау плод, сжалась. Послышалось противное чавканье, кровь потекла между когтистыми пальцами. После чего Куин одним прыжком преодолел расстояние до Лау и схватил того за отросшие волосы. Лау испуганно глотнул воздуха и замер, как мышь перед ядовитой змеей. Ему не хватало смелости даже закричать и позвать на помощь. Потому что он слишком сильно боялся и трясся от страха. Когда его больно схватили за затылок, впиваясь когтями в плоть, и повалили на пол, утыкая в него носом, Лау наконец закричал. Он кричал так громко, прося о помощи и извиваясь, пытаясь вырваться, но отец, удерживающий его за шею, был куда сильнее. Когтистая рука прошлась по его правому боку, разрывая кожу до крови и тонкую ткань домашних штанов. Бесполезная тряпка съехала по дрожащим ногам Лау и упала на пол. Тот весь сжался и снова забился в страхе и подступающей истерике. Но вторая сильная рука разорвала когтями его левое плечо и впилась ими так глубоко в плоть, что малейшее движение приносило невыносимую боль. Лау захныкал, утыкаясь лбом в жесткий пол и глотая слезы, от соли которых пекли губы. Обезумевший Куин сильнее сжал маленькие детские бедра и буквально натянул коротко вскрикнувшего от боли Лау на огромный член. Мальчишка захрипел, чувствуя, будто ему внутрь вставили раскаленное железо. По тонким ногам потекла горячая кровь, тело конвульсивно задергалось от боли. Лау заскулил, сжимаясь и делая себе еще больнее, потому что Куин продолжал через силу толкаться в узкое тело, за счет крови немного облегчая движения. Лау больше не кричал. Горло саднило, перед глазами все плыло от боли и слез, а нижняя часть тела горела так, словно внутри разлили раскаленное железо. Было больно даже дышать. Поэтому Лау лишь тихонько лежал и поскуливал от боли после каждого движения бедер, когда член входил так глубоко, что, казалось, мог достать до желудка. Сколько это продлилось, Лау не знал. Он потерял ощущение боли, времени. Всего. Лишь залитыми слезами глазами смотрел в ту сторону, где лежала его мама, и тянул к ней перепачканную кровью руку, пока его жестоко трахал тот, кого Лау считал своим отцом. А потом раздались чьи-то крики, свист лезвия, рассекающего воздух, запах металла еще больше заполнил комнату, а тяжелое тело придавило его к полу, хриплое дыхание обжигало ухо. Лау в очередной раз вздрогнул от страха и затих, боясь даже скулить. Его всего трясло, он был покрыт кровью с ног до головы. — Эй, парень, ты как? — услышал он чей-то смутно знакомый голос. Мутно посмотрев перед собой, Лау увидел круглое и загорелое лицо человека с пышными усами и большими голубыми глазами. Лицо показалось ему знакомым. — Эй, Лау, ты слышишь меня? — снова спросили у него. Лау не мог говорить, только лишь кивнул и болезненно скривился, пытаясь поджать под себя ноги, которые было трудно свести вместе. Он чувствовал, как из него вытекает что-то вязкое, неприятно ощущающееся на коже. Все тело болело, особенно царапины на плече и боку, покрывшиеся красной коркой, которая лопалась от любого прикосновения. Недалеко от себя Лау увидел своего мертвого отца. Его глаза были поддернуты пленкой, как у мертвого животного. Это было страшно. Пережитое снова всплыло в голове Лау, и он разрыдался. Рыдал в голос, срывая его, хрипел и бил маленькими кулачками о пол. А после почувствовал, как сильные руки осторожно его обняли и прижали к себе. — Тихо, тихо, все закончилось, — успокаивал его мужчина, поглаживая по голове. — Все позади. Лау не понимал слов, но прислушивался к интонации и шелестящему, словно листва на ветру, голосу. Истерика неизбежно исчерпывала себя, слезы высыхали, оставались лишь дрожь и никуда не девшийся страх. И боль. Лау беспомощно жался к чужому теплому телу, утыкаясь носом в сильное плечо, и понимал, что теряет сознание… …С того момента Лау стал жить со всеми любимым блюстителем порядка Льюисом. Мужчина приютил его и сделал своим сыном, никому не раскрывая того, что случилось в стенах дома Лау. Он лишь сказал, что родителей того загрызло животное. Это немного успокоило народ, но подозрительные взгляды они все равно то и дело бросали в сторону заброшенного дома. Лау же около шести лет не выходил за пределы своей комнаты, пытаясь справиться с тем, что пережил. Каждую ночь он просыпался от кошмаров и кричал, обнимая себя руками, раскачиваясь из стороны в сторону и бормоча себе под нос. Раны на его теле заживали долго и мучительно, оставив за собой шрамы на плече и правом боку, как доказательство того, что произошедшее не было всего лишь дурным сном. Если бы не Льюис, Лау не знал, как бы он жил дальше. Потому что только лишь этот человек долго и терпеливо помогал ему справиться с пережитками прошлого. Благодаря ему Лау вырос не самым плохим человеком, сумевшим найти в жизни то, чем хочется заниматься. Он даже пошел в школу в возрасте пятнадцати лет, когда впервые выбрался из добровольного заточения после стольких лет. Однако, прошлое никуда не делось. Отпечаток свой оно оставило. Лау стал ненавидеть ящеров, деливших с ним один город. Всю свою боль он переплавил в ненависть и всякий раз издевался над этими тварями, мстя за себя, который не мог ничего противопоставить собственному отцу. Он избивал тех, кто учился с ними в школе, унижал их, испытывая подобие морального удовольствия. До тех пор, пока не встретил Мориса. Этот вечно пьяный, веселый и непредсказуемый тип, живущий на окраине, рядом с бамбуковой рощей, и работающий преподавателем в школе, смотрел на Лау так, словно знал, что случилось с тем в прошлом. И насмехался над его попытками скрыться от прошлого, заглушить его посредством унижения других. И Лау боялся его. Боялся и ненавидел. Он не любил, когда у него в душе копошились невидимой рукой, доставая оттуда все то, что он так сильно пытался забыть. Поэтому Лау принудил Мориса переспать с ним. Выебал его так, что тот едва мог ходить. Но в ответ все равно получил все тот же насмешливый взгляд и стакан рома, выплеснутый в лицо. На глазах у всех. Сегодня, имея четкое желание напиться в хлам, Лау зашел в единственную в городе таверну, где по выходным собирались все представители мужского пола. Здесь же был и Морис. С бутылкой горячительного в руках, он, забравшись на стол с ногами, рассказывал излюбленные всем городом истории, от которых все мужики укатывались под стол от смеха. Его в городе любили. А Лау ненавидел. Ненавидел их всех. — Смотрите-ка, кто почтил нас своим присутствием, — издевательски раздалось откуда-то сбоку, и Лау нагло приобняли со спины, закидывая руку на плечо. Тот дернулся, потому что терпеть не мог, когда к нему подходили сзади. Особенно ящеры. Поэтому рефлекс сработал безукоризненно. Лау схватил незнакомца за руку и перебросил его через спину, проламывая им один из деревянных столов. Послышались ругань и крики. — Лау, как и всегда, не в настроении, — шутливо отозвался Морис с другого конца таверны, салютуя парню бутылкой. — Нашему мальчику снятся дурные сны? — Завались, ящерица! — прорычал Лау, занимая стул перед стойкой трактирщика и требуя выпивки, самой крепкой, какая есть. Трактирщик посмотрел на него недоуменно. — А тебе не рановато ли пить, мальчишка? — спросил он басоватым голосом. — Не ваше собачье дело, если честно, — огрызнулся Лау. Сегодня он не был настроен на дружелюбие. — Просто налейте мне выпить. Я вам деньги за это плачу. Лау показалось, что за такую явную грубость его сейчас ударят, потому что трактирщик нахмурился и уже заносил пудовый кулак для удара, но белая тень, скользнувшая с другого конца таверны, помешала этому. Морис перехватил занесенную руку мужчины, удерживая ее так легко, будто это ничего ему не стоило. А Лау он всегда проигрывал. — Не стоит так горячиться, господин трактирщик, — немного пьяно заявил Морис, хотя Лау готов был поспорить — пьян он не был ни капли, потому что эти ящеры не умеют пьянеть лишь от одной бутылки. Им нужно выпить не меньше ящика, чтобы хотя бы захмелеть. — Дайте несмышленому мальцу развлечься в свой выходной. Он ведь даже не умеет пить нормально, так что через пару кружек эля его спокойно можно будет вышвырнуть из таверны. И он ухмыльнулся, показывая острые и ровные зубы, смотря на Лау как всегда с раздражающей издевкой. Тому хотелось как следует набить этой твари морду. Что он и сделал, не имея привычки отказывать себе в желаниях. Кулак был выброшен вперед точно и скупо, без единого лишнего движения, и должен был впечататься точно промеж глаз ящерицы, но Морис расхохотался и ловким прыжком уклонился, не пролив при этом из бутылки ни капли спиртного. — Не попал? Как жаль, — продолжал издеваться он, снова запрыгивая на стол. — Можешь еще раз попытаться. Давай. Я просто стою. Даже не двигаюсь. И Лау попытался еще раз, потому что он и так был на пределе в связи с годовщиной, а тут еще этот придурок под руку лезет. Запрыгнув на стол вслед за Морисом, Лау бросился на него, надеясь достать, но юркий хвост мазнул его по лодыжкам. Парень споткнулся и полетел со стола, больно ударяясь о пол рукой. Старая рана на плече заныла. — Ты как, болезный? — притворно-сочувствующе спросил Морис, наклоняясь и осматривая Лау своими зелеными глазами. Тот видел, что ящер всеми силами пытается не рассмеяться. — Еще раз попробуешь? В этот раз только не ори так и бей точнее, авось получится. И он все же рассмеялся, отпивая из бутылки и подпрыгивая, когда Лау круговым ударом ноги попытался сбить его со стола. — Да я пьяный дерусь лучше, чем ты, — фыркнул Морис, хрустя шеей. — Или ты слишком взрослый для того, чтобы трахаться, но мелкий для того, чтобы нормально махать кулаками? Давай, просто постарайся. Ты же гроза города, малыш Лау. «Как же я его ненавижу!» — подумал Лау, понимая, что никогда не сможет достать эту скачущую по всей таверне, словно обезьяна, ящерицу. Тогда почему Морис так легко поддавался ему всякий раз, позволяя уложить себя на лопатки и трахать так, как вздумается? Или ему нравится такое обращение, пусть он всегда скулит и тихо подвывает от боли? — Если ты такой мастак кулаками махать, тогда почему позволяешь трахать себя, как последнюю шлюху? — прорычал в ответ Лау, надеясь задеть и не боясь того, что это слышит вся таверна. Здесь такое не редкость, каждый спит, с кем хочет. Чужая кровать никогда никого не интересовала. — Неужели тебе в кайф такое? Когда тебя при этом еще и избивают? Ему бы заткнуться, потому что глаза Мориса потемнели. Он оскалился так, что стало страшно, а потом снова сделал глоток. После чего раздражающе улыбнулся. Словно бы слова Лау не задели его вообще. И это бесит. Его не задевает ничего из того, что делает Лау. Как можно быть таким непробиваемым? — У меня есть свои цели, — ящерица пожала плечами и внезапно ударила Лау хвостом в грудь. У того перехватило дыхание, он с силой впечатался в противоположную стену и хрипло глотнул ртом воздух, чувствуя, как по подбородку ползет струйка крови. А гибкий Морис опустился прямо перед ним, снова опрокидывая содержимое бутылки на голову Лау. — Я ведь сказал, что знаю, чего ты боишься, Лау, — прошипел Морис прямо рядом с ухом, за волосы приподняв голову парня. — Если не хочешь, чтобы все узнали, как тебя трахал твой же отец, то лучше не говори лишнего. Лау вздрогнул, испуганно смотря на ящера. — Откуда ты…? — едва слышно спросил он. — Ребенку не понять, как действуют взрослые, — усмехнулся Морис, отпуская волосы Лау, из-за чего голова того безвольно падает на грудь. — Лучше тихонько напивайся и не мешай взрослым отдыхать. После этого Лау дружно усадили за самый последний стол, всучили кружку темного пива — потому что большего он не заслужил — и забыли про него. У взрослых были свои темы для разговора, в которые Лау, просидевший большую часть жизни в четырех стенах и выбравшийся из клетки только пару лет назад, не вписывался. Он лишь раздраженно потягивал пиво, меняя кружки с дьявольской скоростью, и наблюдал за смеющимся во весь голос Морисом, чей хвост раскачивался из стороны в сторону. Ящер чувствовал на себе чужой взгляд и изредка оборачивался, чтобы ответить Лау насмешкой в зеленых глазах. Тот злился еще больше и глотал пиво еще быстрее, давясь и шипя от боли в разбитой губе. Многого ему было не нужно. Лау никогда не умел пить, потому что пил он, в общем-то, редко. Поэтому четырех больших кружек пива ему за глаза хватило, чтобы напиться в дрова и не соображать почти ничего. Он даже не понял, когда к нему подсели несколько ненавистных ему ящериц, решивших отомстить за унижения и избиения. Лау посмотрел на них мутным, расфокусированным взглядом и уронил голову на руки, лениво отмахнувшись от неприятной компании слабо двигающейся рукой. — Смотрите, он совсем в дрова, — заговорил первый из ящеров с попугайски красными волосами. Для достоверности он потыкал в Лау тонким когтистым пальцем, случайно цепляя его рубашку и прорывая ее. Оголилось левое плечо, на котором тонкими полосами отпечатались следы от когтей. Красноволосый приложил свою ладонь к отметинам, замечая, что число шрамов такое же, как и количество пальцев у него на руке. — Ого, неужто нашего Лау когда-то ранил один из нас? — вмешался второй. — Вот так новость. Это отсюда растут ноги его ненависти к нашей расе? Спрашивается, а мы-то здесь с какого боку? — Думаете, стоит ему все же отомстить? — спросил третий, который, кажется, был самым совестливым из собравшейся троицы. — Я думаю… — начал было красноволосый, но замолчал, потому что Морис вырос за его спиной, кладя руку на плечо и сжимая ее. — Тебе лучше не думать, а то мозги закипят, — закончил он, наклоняясь к самому уху паренька. — Они у тебя для такой сложной работы не предусмотрены. — У… учитель? — пролепетали все трое. — Вы… — Я, — согласился Морис. — И пока я не разозлился, предлагаю вам быстро убраться от него. — Но почему вы его защищаете? — взвился красноволосый, вырывая руку и подскакивая с места. Их с Морисом это почти выровняло в росте. — Он ведь ненавидит нас, избивает и унижает, а с вами он вообще… Морис отвесил ему знатную оплеуху. — Что «он со мной» вас вообще не должно касаться, — прорычал он. — Так что ноги в руки и марш отсюда, мелочь. Перепуганные до смерти оскалом, парни послушно ретировались. Морис остался с полуживым Лау, мирно сопящем в обе дырки и что-то бормочущим себе под нос. Ящер тяжело вздохнул. И вот не было ему печали связываться с этим неуравновешенным дитятком? Что его на приключения тянуло? — Хозяин, — крикнул он трактирщику и бросил несколько монеток, которые мужчина без труда поймал и пересчитал. — Это за этого пьяницу. За себя отдам после. Трактирщик неодобрительно на него посмотрел, зная о привычке Мориса возвращать деньги спустя день или два. Но он все равно согласно кивнул, потому что знал и то, что Морис по долгам расплачивается всегда. Закинув далеко не легкую тушу пьяного Лау себе на спину, Морис отнес его к себе домой, потому что Льюис явно не обрадуется, завидев приемного сына пьяным в доску. В доме у Мориса все было довольно скудно и бедно. Да и он сам себя лишней мебелью не обременял. Из самого нужного у него был только крепкий дубовый стол с резными ножками, который ему достался в подарок. На столе были разбросаны бумаги, свитки, книги, сложенные в кренящиеся на бок стопки, чернильница с синеватыми подтеками на краях и подставка для перьев. Должность учителя Мориса ко многому обязывала. В частности, к бумажной волоките. Платяного шкафа у Мориса отродясь не водилось, потому что все его вещи ограничивались с недавнего времени — а именно, после знакомства с Лау — лишь несколькими рубашками, кофтами, у которых он отрезал рукава до самого основания, и штанами. И все его вещи преспокойно умещались на спинке стула или же стопкой лежали на полу. Кровати у Мориса тоже не было. Было лишь пуховое одеяло, постеленное на полу в углу комнаты, и еще одно одеяло, которым он изредка накрывался, когда было холодно. Возле двери стояла тумба, на которой располагался таз с водой. А рядом в рядочек были выставлены полные бутылки с ромом, которые Морис берег. Кто бы что ошибочно не думал, а заядлым алкоголиком он не был. Это просто был один из способов развлечься. С недавнего времени — опять же с появления Лау — появился и другой способ убить время. Свалив Лау на одеяло, Морис размял плечи и собрался было заняться своими делами, оставив парнишку спать, но его неожиданно сильно схватили за руки и впечатали лицом в стену. Морис даже удивился тому, сколько силы нашлось у этого пьяного идиота. Хотя, он мог бы вырваться без особого труда, но вся соль заключалась в том, что Морису этого не хотелось. Это только Лау думал, что он кого-то к чему-то принуждает, что он весь такой из себя мститель и насильник. На деле же все было с точностью до наоборот. Это не Лау принудил Мориса, это Морис позволил Лау склонить себя к сексу. — Эй, Морис, давай трахнемся, — пьяно предложил Лау, беспомощно утыкаясь ящеру в плечо. Морис против не был. Хотя, с Лау он никогда не кончал, это факт, но сам процесс ему все же нравился. Он знал, зачем Лау все это, так что позволял ему осуществлять свою маленькую месть за то, что произошло в прошлом. Все равно Морису от этого ни холодно, ни жарко. Ящеры хорошо умеют контролировать свой болевой порог. — Да без проблем, только дай раздеться, — согласился Морис, пытаясь отодвинуть от себя жаркого и тяжелого Лау, который терся о него стоящим членом и жалобно поскуливал. Все же, пьяный всегда возбуждается сильнее. Поэтому ящеру не оставалось ничего, кроме как просто расслабиться и позволить Лау раздеться самому — при этом он путался в одежде и постоянно ругался — и стянуть штаны с себя. Кофта же осталась на Морисе. Тот надеялся, что, как и всегда, это будет просто злой и быстрый секс, после которого Лау кончал и удовлетворенно выдыхал, а Морис слегка морщился, но не придавал боли значения. Только вот на этот раз все было иначе. И понял это Морис тогда, когда с удивлением почувствовал смоченные слюной пальцы у входа в тело. А вот это уже точно было необычно, потому что Лау считал выше своего достоинства разрабатывать Мориса перед тем, как приниматься трахать. Скользкие от слюны пальцы вошли легко. Лау уткнулся носом Морису между лопаток, дыша часто и со свистом, при этом двигая пальцами, сгибая ими внутри и раздвигая в стороны, растягивая. Морис аж задохнулся от новых для себя ощущений. Потому что это было неожиданно приятно. Он, тот, кто никогда не возбуждался, пока Лау трахал его, сейчас почувствовал, как член заинтересованно дергается и поднимается, почти касаясь живота. К счастью, Лау, слишком занятый наблюдением за тем, как его длинные пальцы, резко контрастирующие по цвету с кожей Мориса, исчезают в чужой заднице и пошло хлюпают, проталкивая внутрь слюну, не заметил этого. Он вскинул голову лишь тогда, когда Морис протяжно застонал, царапая когтями стену и упираясь в нее лбом. Попытался отдышаться от накативших на него ощущений, когда Лау прикоснулся к чему-то внутри. По телу при этом прокатилась такая волна удовольствия, что Морис зажмурился и рвано выдохнул. — Нравится? — удивленно спросил Лау, едва выговаривая слова. — Правда нравится? — Есть такое, — усмехнулся Морис, не став врать. Все равно пьяный Лау плохо что понимает. — Мне так еще раз сделать? — Если хочется — то пожалуйста, но я предпочел бы уже что-то более крупное, чем пальцы. Лау удивленно захлопал глазами, не совсем понимая, чего от него хотят. И дернулся, когда Морис завел руку за спину, сжал в пальцах истекающий смазкой член парня и направил его в себя, протяжно постанывая и кусая губы. — Вот же блять! — выругался он, хотя ему, как учителю, не следовало бы сквернословить. Лау уже и сам на уровне инстинктов понял, что ему надо делать, поэтому перехватил руки Мориса за запястья, прижимая их к стене, и принялся методично двигать бедрами, попадая по одному и тому же месту головкой, от прикосновения к которому тело Мориса сковывала судорога, а пальцы на ногах поджимались. Он выгнулся навстречу, отставляя задницу, подаваясь бедрами навстречу толчкам. В этот раз все определенно не было похоже на предыдущие, потому что Морису было чертовски хорошо. Он рычал и стонал, выгибаясь, как кот, часто дышал и слышал позади такое же тяжелое дыхание Лау. Его пальцы, удерживающие за запястья, не оставляли синяков. Хватка была такой слабой и осторожной, что Морис легко бы смог вырваться, но ему сносило кукушечку, поэтому об этом и речи идти не могло. Он буквально задыхался от медленных, размеренных и глубоких, до слез в глазах, до сдавленных хрипов, рвущихся из глотки, толчков. А когда Лау ощутимо укусил его за плечо, оставляя следы от зубов на коже, Мориса знатно тряхнуло, а живот свело спазмами. Он зарычал, кончая, хотя к себе даже не прикоснулся. Лау последовал за ним, толкаясь последний раз и замирая. Морис почувствовал, как внутри стало мокро и липко. После чего Лау безвольно обмяк и завалился на бок, тихо посапывая. Алкоголь брал свое. Морис посмотрел на его спокойное лицо, на перепачканный белесыми каплями живот и подумал о том, что было бы не так плохо отплатить парню в весьма своеобразной манере за прошедшие полгода, что он повадился доставать Мориса и трепать ему нервы.

***

Лау проснулся от того, что ему было очень неудобно лежать. Руки затекли и стали характерно прокалывать. Каждая попытка пошевелиться приносила ощутимый дискомфорт и судорожную боль. Лау удивлённо вскинул брови. Слегка поднял голову и заметил, что лежит он в незнакомом месте на пуховом одеяле, совершенно голый, с голенью обеих ног, привязанной к бедру. Из-за этого его ноги оказались широко расставлены в стороны. Его руки были связаны за спиной, и именно поэтому было так неудобно лежать. Лау не на штуку перепугался, панически осматриваясь по сторонам. — Эй, есть тут кто-нибудь? — прокричал он. Голос эхом отразился от стен в практически пустой комнате. Тогда Лау закричал ещё раз, но уже громче, и замер, услышав шебуршание и чьи-то шаги. А потом перед ним на корточки опустился Морис. — Очнулся, спящая красавица? — спросил он в привычной манере — со смешком. — Как спалось? — Что ты собрался со мной делать? — тут же запаниковал Лау, дергаясь и пытаясь хоть как-то ослабить веревки, но сейчас он был так же слаб и беспомощен, как и тогда, перед своим отцом. — Как и мой отец будешь… — Не буду, — заверил его спокойный, как удав, Морис. — Как твой отец уж точно не буду. — Но ты такое же животное, как и он, которое претворяется человеком! — хрипло выкрикнул Лау. — Вы все животные. Твари, которые не должны жить рядом с людьми. — Ой, как же ты себе мозги-то запудрил, — вздохнул Морис. — Твой отец не просто так убил твою мать и поимел тебя, потому лишь, что ему так захотелось. Ящерицы в этом мире слабы к огромную количеству вещей, и есть кое-что, из-за чего мы вполне можем лишиться разума. Яд трилистника. Всего пара капель — и перед тобой машина без чувств и сознания, готовая убивать. Твоему отцу кто-то подлил такой яд в стакан с выпивкой, из-за чего он съехал с катушек и убил твою мать, а тебя изнасиловал. Другой причины нет. — Откуда ты знаешь это? — спросил Лау, напрочь игнорируя тот факт, что он голый и связан по рукам и ногам. Морис пожал плечами, задумчиво почесывая подбородок. — Хмм, и откуда же я могу это знать? Наверно, это потому, что я был там тогда. И я видел, что стало с Куином. Спустя несколько лет я рассказал Льюису о своих догадках, но нам так и не удалось понять, кому нужно было все это. Да и преступник уже давно, скорее всего, покинул город. — Но почему мне никто не сказал? — выкрикнул Лау, срывая и без того севший голос. — Потому что ты идиот, — усмехнулся Морис, неизменно отпивая из горлышка ром и приникая к губам Лау. Тот почувствовал, как жидкость переливается из чужого рта в его и сглотнул. Закашлялся, потому что такое крепкое пойло обожгло ему горло. — Ты бы кинулся выискивать виноватых и угодил бы в ещё большие неприятности. А теперь заткнись и не дергайся особо. Лау испуганно замер, не понимая, что Морис собрался делать, а тот устроился между широко разведенных ног парня, надавливая когтистыми руками на бедра, но не царапая. Его движения были аккуратными, почти ласковыми. Но Лау всё равно боялся. Перед ним стояло залитое кровью лицо Куина, а его острые когти будто снова ощутимо впивались в мягкую плоть. Поэтому парень напрягся, зажимаясь и жалобно поскуливая от страха и боли, передававшиеся ему через воспоминания. Сейчас он не был похож на привычного себя, уверенного, грубого, резкого. Сейчас он был просто ребенком, для которого мир развалился из-за чьей-то жажды мести. И Морис понимал это лучше любого другого. — Боишься? — спросил он тихо, шелестяще, осторожно ведя пальцами по напряженным бедрам и поглаживая, успокаивая, расслабляя каменные мышцы. Лау кивнул, заваливаясь на бок и утыкаясь лицом в мягкий пух одеяла. Он дышал часто, прерывисто, судорожно. Его распущенные каштановые волосы разметались по постели, закрывая лицо и сильно зажмуренные глаза. Больше Морис ничего не спрашивал. Прикоснувшись губами к обнаженной и горячей коже, он стал спускаться всё ниже и ниже, слушая сбивающееся дыхание Лау и видя, что тот возбуждается даже против воли, потому что, пусть воспоминания и мешали ему пока воспринимать реальность, но прикосновения все равно были приятными. — Эй, не надо этого, пожалуйста, — беспомощно простонал Лау, потому что его всего сотрясало от противоречиво смешивающихся страха и удовольствия. Ему было страшно, кровавые воспоминания одно за одним всплывали в памяти, а следы от когтей на плече и боку противно ныли, но одновременно ему хотелось еще. — Я понял, что ты очень хочешь отомстить мне, но не надо. Ты можешь меня просто избить. Пожалуйста. Морис остановился, поднимая голову и смотря на конвульсивно дергающегося парня, который кусал губы до крови. На счёт степени своего страха он не врал, но Морис знал, что, если его один раз не перебороть, он останется на всю жизнь. А ему было странным образом далеко не насрать на то, что будет с этим парнем. — Потерпи немного, — попросил ящер. — Для твоего же блага. И он продолжил, длинным языком ведя по коже, спускаясь с каждым разом все ниже. Лау в его руках бился от терзающих его противоречий и глухо постанывал, кусая губы. Морис успокаивающе поглаживая его по внутренней стороне бедра. Когда же горячее дыхание обожгло головку сочащегося смазкой члена, Лау коротко и совсем уж беспомощно всхлипнул. Морису понравился этот звук. Вот таким, откровенно стонущим под кем-то, Лау шло быть куда больше, чем надменным ублюдком, остервенело трахающим всяких ящеров. Потому что Лау был еще совсем ребенком, которого должны были любить. И Морис готов был пойти на такие жертвы. В… Ммм… Своеобразной манере. Обхватив ствол пальцами и стараясь не царапнуть нежную кожу когтями, Морис принялся водить рукой вверх-вниз, доводя Лау до безумия, заставляя того сорванно дышать и постанывать, уткнувшись в одеяло, чтобы заглушить такие позорные для него звуки. Ему было стыдно и хорошо. Морис знал это. Когда Лау не выдержал, выгибая красивую мощную спину и изливаясь в сжимающую его член руку, тяжело дыша на покрасневшие губы, Морис лишь усмехнулся. Это было быстрее, чем он думал. Ну, времени у них еще много. Лау еще не пришел в себя от первого оргазма, скрутившего тело судорогой, когда почувствовал проникающий внутрь скользкий и длинный язык. Его всего тряхнуло от внезапно накатившей новой горячей волны возбуждения, он выгнулся в спине, цепляясь пальцами связанных за спиной рук за одеяло и сжимая его до побелевеших костяшек. Он часто задышал, когда Морис принялся мокро и глубоко вылизывать его, проталкивая слюну вместе в языком, оглаживая мягкие стенки судорожно сжимающегося входа. Он весь сжался, повернувшись на бок полностью и прижав перевязанные ноги к груди, выгодно выставляя задницу, за которую Морис держался когтистыми пальцами, но ни разу не пропорол ими кожу. Он лишь слегка сжимал половинки, разводя их в стороны и открывая себе больший доступ к девственной заднице. Он вылизывал не останавливаясь, проникал языком глубоко, мягко оглаживая и щекоча, а Лау заходился криками и стонами. Весь его страх истаивал, исчезал. Лицо отца стерлось, а вместо него было лицо Мориса, его дыхание, теплом оседающее на коже, и юркий язык, беззастенчиво трахающий слабо сопротивляющегося и захлёбывался воздухом Лау. Того всего потрясывало, но он бы никогда не попросил остановиться. Потому что так хорошо ему не было ещё никогда в жизни. — Я тебя еще даже не трахал, а ты уже чертовски раскрытый, — заметил Морис хрипло где-то у самого уха Лау, поворачивая того на спину и слегка приподнимая, чтобы развязать руки и снова связать их, но уже спереди. Лау же почти ничего не соображал. Смотрел на Мориса невидящими глазами и тек, как последняя сучка. Его член подрагивал, а на животе натекла небольшая белесая лужица. Ящер макнул в нее подушечки пальцев и провел мокрую дорожку от пупка до сжимающейся и блестящей от слюны дырки. Протолкнув внутрь еще и натекшую с члена Лау смазку, Морис большими пальцами развел в стороны края входа, наблюдая как оттуда вытекает смешанная со смазкой слюна, после чего проник обоими большими пальцами внутрь расслабленного входа, растягивая еще сильнее и прислушиваясь к сорванному дыханию Лау и его долгим, протяжным и тихим стонам. Парень извивался, сам насаживаясь на пальцы, подавался вперед и откровенно просил еще, не произнося при этом ни одного слова. Он просил телом, движениями, стонами. Глаза Лау при этом были закрыты. Он боялся смотреть на Мориса, а его щеки были красными и горели от смущения. Морису не нравилось, что на него не смотрят. — Смотри на меня, — больше попросил, чем приказал он, хватая Лау за подбородок и поворачивая его голову к себе. — Смотри. И Лау послушно приоткрыл золотистые глаза, смотря на облизывающего его губы длинным раздвоенным языком Мориса. — Умница, а теперь скажи, что чувствуешь? Тебе ведь хорошо, верно? И он протолкнул пальцы глубже, надавливая на нужную точку. Лау застонал и выгнулся, касаясь кровати только затылком и ступнями согнутых и связанных ног. Морис положил руку ему на напряженный живот, поглаживая и вынуждая опуститься обратно, при этом продолжая двигать пальцами, растягивая, надавливая всякий раз на нужное место, заставляя Лау захлебывался стонами и долго кончать, до тех пор, пока не вышла вся сперма, превращаясь в тонкий ручеек, стекающий по обмякшему стволу. — Второй раз, — заметил Морис с усмешкой. — Не так плохо. Скоро будет третий. Разведя ноги Лау широко в стороны, Морис придвинулся ближе, приставляя член к растраханной пальцами дырке. У него у самого давно и болезненно стояло, но он сдерживал себя от того, чтобы кончить только от вида такого вот затраханного, расслабленного и открытого Лау, который и был настоящим Лау. Тем, которого никто и никогда кроме Мориса увидеть не должен. — Давай, Лау, покажи мне всего себя, — подначивал ящер. — Плачь, проси, если хочешь. Давай же, отпусти себя. И одним слитным движением Морис заполнил парня до отказа, замирая и давая тому справиться с охватившей тело судорогой. После чего начал двигаться. Сначала медленно, подстраиваясь под дыхание Лау, глубоко, заполняя до отказа, видя слезы, блестящие в уголках золотистых глаз. Потом движения участились. Морис толкался резко, сильно, задевая нужную точку и смотря на то, как искажается от удовольствия лицо Лау, как его гнет и выворачивает едва ли не на изнанку от наслаждения, как закатываются глаза, а ниточка слюны тянется по подбородку. Лау хрипел и извивался, подаваясь навстречу, просил и плакал, закинув руки за спину и сжимая пальцами одеяло. Его искусанные губы кровили и покраснели. А Морис продолжал трахать его, то замедляясь, давая Лау передохнуть, то снова срываясь на бешеный темп, вдалбливаясь глубоко, до пошлого шлепка, чувствуя как смазка вытекает из растраханной дырки, пачкая кровать и его бедра. Пальцами он цеплялся за бедра Лау, натягивая того на себя, оставляя синяки на коже, слегка царапая, оставляя едва заметные полосы, набухающие красным. Шрамы на правом боку он осторожно задевал кончиками когтей, не решаясь оцарапать снова, оставить вместо метки Куина свою. И, когда Лау связанными руками перехватил его ладонь и сильнее прижал к шрамам, Морис утробно зарычал и прорвал когтями кожу, пуская кровь и улавливая полный боли крик. — Придурок! — прорычал он в ответ на безрассудство и вышел из Лау, наклоняясь и языком слизывая стекающую по коже кровь. Лау жалобно заскулил, дергаясь и прося не останавливаться. Слизав всю выступившую кровь, Морис вновь сжал руками напряженные бедра и свободно толкнулся в раскрывшуюся дырку, жадно заглотившую его член. Лау, давно бывший на пределе, выгнулся и застонал, кончая. — Третий, — выдохнул Морис, переворачивая Лау на живот и ставя на колени. Со связанными ногами так стоять было не удобно, но ящер поддерживал ослабевшего и заваливающегося на бок парня, уткнувшегося лбом в мокрое от пота и спермы одеяло и хрипло дышащего, под живот. Войдя снова, Морис сразу взял быстрый темп, вбиваясь в лишенное всяких сил тело с таким остервенением, словно хотел разорвать Лау на части. Но тот в ответ на каждый толчок лишь хрипло стонал и мычал, пытаясь дотянуться связанными руками до снова стоящего члена. — Можешь подрочить себе, если нужно, — разрешил Морис, не прекращая быстрых и методичных толчков, бьющих по нужному месту. — Я не могу больше, — выдохнул Лау, у которого перед глазами все плыло, а тело стало таким легким, будто вовсе и не было его. Парень не мог его контролировать. Ему было уже много, в голове пустело, но он все равно подавался задницей назад, насаживаясь на трахающий его член. И стонал, сжимая связанными руками свой собственный болезненно стоящий член и двигая руками в такт рваным толчкам. Надолго его не хватило. Он кончил с громким стоном, ничком падая на одеяло и не имея даже возможности пошевелиться. Все тело приятно ныло, а следы от веревок слегка пекли. Смазка из раскрытого входа вытекала на постель. Лау чувствовал себя как никогда уставшим, раскрытым и затраханным до смерти. Его даже не смущало то, что Морис беззастенчиво рассматривал его сильную и жилистую спину, выпачканную в крови и сперме задницу и разметавшиеся во все стороны волосы. Ему хотелось спать. Сквозь сон он лишь чувствовал, как кто-то водит по телу холодной влажной тряпкой. Когда Лау проснулся в очередной раз, веревок на его теле больше не было. Он звездочкой лежал на уже знакомом ему одеяле, раскинув в стороны руки и ноги, которые было трудно свести вместе. Тело было налито свинцом, а в голове звенела пустота. Лау пытался вспомнить, что случилось, и вспомнил, только посмотрев на оставшиеся на запястье следы от веревок. Его собственные развратные стоны и мольбы ввинтились в уши, а пошлые хлюпающие звуки заставили покраснеть так, как никогда раньше. Лау было стыдно до невозможности, но в тоже время он понимал, что ему никогда еще не было так хорошо. И то страшное прошлое, что довлело над ним, испарилось, не оставив ни следа. На бедре подсыхали новые раны, оставленные уже Морисом. Только шрамы на плече напоминали об отце. — Эй, — позвал Лау, не в силах подняться, — я пить хочу. Оказавшийся рядом Морис протянул ему кружку и помог влить в себя ее содержимое. Его зеленые глаза привычно смотрели с нескрываемой насмешкой. Лау все еще не любил это взгляд, но теперь уже не испытывал к ящеру той ненависти. Оказывается, для того, чтобы успокоиться, ему всего-то нужен был лишь хороший трах. — Воспоминания не мучают, как я посмотрю? — издевательски протянул Морис. — Член в заднице творит чудеса, верно? Все же я знал, что тебе больше подходит быть снизу. Вон сколько накончал. Все одеяло мне намочил. — Завались! — буркнул в ответ Лау. Морис снова усмехнулся. — Если хочешь спать, то спи. Еще даже не рассвело. Лау посмотрел на него из-под упавших на лицо волос. — И что ты теперь будешь со мной делать, ящер? Мстить мне будешь за эти полгода? — спросил он с опаской. Мало ли, на что был способен этот странный парень. Но Морис лишь фыркнул, ощутимо сжимая пальцами ягодицу Лау, отчего у того по всему телу мурашки прошли — он все еще был слишком чувствительным после произошедшего. — А это уже будет зависеть от тебя, — рассмеялся он. — Я не такой ребенок, как ты, чтобы мстить. Есть куда более приятный способ свести счеты. Если ты согласен, то тогда вопрос решен. Согласен ли Лау? После того, как его так оттрахали, он был согласен на все, но признать это было не так просто. Гордость не позволяла. Лау слишком долго строил из себя ненавидящего всех и все придурка, которому на самом деле всего-то нужны были ласка и забота, и тот кто выбьет из него дурь в случае чего. Как и любому нормальному ребенку. Поэтому Лау согласно кивнул и спрятал лицо в сгибе руки. А Морис рассмеялся, звонко ударяя парня по заднице.