В начале было слово

      За немыми раздумьями мы совсем забыли про собак. Они бесшумно бродили вокруг, взрывая снег, но в один миг все переменилось: псы замерли, кто как бежал, шел или стоял, и завороженно смотрели за горизонт. На мгновение меня удивило это, будто четвероногие поняли, что кого-то из нас больше нет, но дело было в другом.       Это стало понятно секундой позже, когда на противоположном склоне появилась одна темная фигура за другой. Они ощерились оружием, поднимая его вверх и размахивая.       Это была не угроза, а обещание, что каждый из нас повторит участь распятого.       Их собралось уже несколько десятков, и это были не все. Наверное, они останавливались до лагеря, едва завидев крест, еще не имея представления, что произошло, но уже будучи предупрежденными о чужаках.       — Надо валить, — совсем тихо уронила Элли, сглатывая дерущий горло ком. Я обернулся, коротко свистнув псам и прыгая по сугробам к грузовику. Элли шла по моим следам так быстро, как могла, но удивительно громко скомандовала:       — Все в машину, быстро, — последнее слово зажевало из-за звуков выстрелов там, за карьером, но это делало приказ более выразительным. Ни у кого не осталось сомнений насчет того, что надо бежать. Нам не справиться и с двадцатью, а несколько сотен просто проглотят нас. Капитан бы поняла. Я надеялся, что поняла бы.       Горечь и страх имеют удивительный вкус безнадежности.       Мотор, чихнув несколько раз, затарахтел на всю округу, псы обеспокоенно носились вокруг, поскуливая от вмиг потяжелевшего воздуха, а наши люди помогали друг другу запрыгнуть в кузов, зло поглядывая на отходников. Они — чужие, говорили их взгляды, они — чужие, и это их вина, что мы оставляем здесь своих людей. Сами отходники сделались более нервными. Даже мальчишка, помогавший собирать электронику, понимал, что озлобленные и испуганные люди запросто оставят их на съедение Первым. Его глаза, смотрящие на меня исподлобья, выражали не то мольбу, не то извинения, но не только за себя, а за всех. Девочка, которая вышла первой из-за куч мусора, сидела на снегу у заднего колеса грузовика и тихо плакала в коленки. Казалось, все чужаки хотели так поступить. Они были бессильны повлиять на наше решение и лучше всех это понимали.       Из кузова на нас голодно смотрела дюжина глаз.       Без капитана не осталось лидера, поэтому все ждали, кто же возьмет на себя ответственность командовать.       Мусор уже крепили к днищу, а водитель нервно смотрел то в зеркало заднего вида, то просто назад, высунувшись из разбитого окна и отстукивая по дверце пальцами расхожий мотив. Я обернулся.       — Они идут сюда, — я смотрел на Элли, которая безуспешно подзывала свою собаку, лающую у самого обрыва на надвигающуюся опасность. — Что делаем с отходниками?       — Мы не можем бросить их на смерть, Макс, — она обернулась, и я увидел, что ее темные глаза затуманены слезами.       Не помню, когда вообще видел, чтобы она плакала. Наверняка это было последствие болезни, которая съедала не только ее тело, но и волю, чего она боялась больше всего. Слабость была недопустима. Элли зло утерла глаза, махнув на суку, и обогнала меня, запрыгивая в кузов.       Если сейчас оставить их здесь, то через минут десять, от силы через пятнадцать, когда Первые доберутся сюда, от этих людей останется только корм для диких животных.       — Вы все, — я обвел взглядом уродливых людей, которых меньше всего хотел тащить в наш обжитый Дом, и кивнул. — Тоже в машину. Живо.       Кто-то из них облегченно выдохнул под нарастающий гул недовольства из фургона, но Элли просто цыкнула — и все умолкли. Однако молчание иной раз бывает намного более пугающим и угрожающим. По возвращению на базу наверняка эти люди подвергнутся гонению, но быть изгоями под крышей все же лучше, чем на свалке. Когда последний пес оказался в кузове, я кивнул Элли, а она опустила брезентовую перегородку, которую я закрепил веревками и карабинами. Сидение рядом с водителем было деревянное от мороза и из-за этого жутко неудобное, отчего я поморщился, когда тот резко втопил педаль газа и, накреневшись из-за проваливающегося снега, машина резко двинулась с места. В боковых зеркалах я видел, что Первые еще не преодолели и половину свалки, но они все еще могли нас нагнать. Их машины не были нагружены и намного легче передвигались по бездорожью.       — Они нас не догонят, — тихо проскрипел водила, тоже смотря назад.       — Они могут нас догнать, — мрачно заключил я, грея дыханием задеревеневшие от холода ладони и переводя взгляд на дорогу впереди.       — Пожалеют бензин на бессмысленную погоню. У Первых остались наши ребята, которые знают, как привести их к лагерю.       Больше за все время дороги не было сказано ни слова.       Грузовик трясло, но он ровно ехал вперед. Позади нас действительно не появились точки машин, поэтому я обдумывал слова водителя.       Его, кажется, звали Гришей.       Гришу нашли без сознания во время одной из вылазок в город. Никто не знал, был ли он одиночкой, самоубийцей или просто отстал от своей прежней группы, потому что сам он мало говорил, но когда говорил, то чувствовался в его словах какой-то внутренний надлом. Не было принято лезть в голову посторонних, потому что все ежедневно что-то или кого-то теряли, но в сознание таких людей, как Гриша, лезть не хотелось вдвойне. Посеревший взгляд, отсутствие интонаций и влачение существования — все, что оставалось внутри их черепушек. Они словно потеряли больше всех — потеряли себя.       И что меня пугало больше всего, Гриша был прав. До этого момента нам удавалось избегать встреч с Первыми, потому что они точно не знали, где мы находимся, сколько нас и как устроен наш Дом. Теперь они могли узнать все. Коцхер очень доверял капитану, это было видно сразу, и если не она передаст все, что им будет нужно, то кто-то из группы вполне мог выкупить свою недолгую жизнь за простое предательство. Это угнетало. Усталость от бесконечной необходимости терпеть боль, потери, болезни, смерть, страх, лишения скапливалась под горлом, и этот ком невозможно было сглотнуть. Я часто вспоминал прежние времена, когда можно было вернуться домой после прогулки по парку с друзьями, лечь на свою кровать и уставиться взглядом в потолок, пока не уснешь, а вечером тебя бы ждал горячий ужин на столе и свежие новости по телевизору. Казалось, это было так давно, что перестало быть правдой. Словно мы всегда жили в грязи, ели собак, полусгнившие корни или отвратительные на вкус грибы, выращиваемые биологами зимой, и боялись засыпать, но еще больше — необходимости просыпаться.       Желание вернуться домой, в тот самый настоящий ДОМ, царапало изнутри ребра, а отвращение от испытываемой жалости к себе заставляло сжимать кулаки до побелевших костяшек.       Надо собраться, надо взять себя в руки.       Впереди лагерь.       Нас уже ждали люди.       Они радостно махали машине, дети играли в снежки, а взрослые улыбались. Только Коцхер, опирающийся на свою крепкую деревянную трость, держался напряженно и обособленно. Он словно предчувствовал, что что-то пошло не так, а когда мы остановились недалеко от входа, то старик поправил очки и посмотрел на меня. Этого короткого контакта хватило, чтобы он все понял. Тонкая линия рта дрогнула, но больше ничего не выразило его огорчения. Коцхер вышел вперед, останавливаясь рядом с задней частью машины, и молча ждал, когда я сниму все карабины. Брезент поднялся, заливая светом и наших, и чужих, а Элли просто немо открывала рот, как рыба, вытащенная на берег. Отходники испуганно сверкали глазами, прижимаясь к задней стенке. Никто не обронил ни слова.       Люди медленно выгружались, помогали доставать весь хлам, что собрали две группы, и снимали детей с кузова, а потом и истощенных уродцев со свалки.       Смех больше не звучал, он сменился настороженными разговорами. Нас ждали с победой, но мы принесли только горе. Одна женщина металась вокруг, не находя в себе силы подойти ближе, но стоять на месте она тоже больше не могла. Я слышал ее надрывный шепот: «Где он? Где мой мальчик?»       Кто-то из детей заплакал. Это был совершенно не детский мир, готовящий будущее поколение не к цивилизованной жизни, но к постоянным притеснениям, однако каждый раз, когда я видел детские слезы, то сердце сжималось от боли. Каждый раз мне представлялось, будто это мой собственный ребенок страдает, хотя это давно не так. Мертвые не могут страдать. По крайней мере, оставалось только верить в эту идею.       — Мария, Максим, — Коцхер сказал это как можно тише, смотря на нас, а потом указал медным наконечником трости в сторону дороги через лес. — Отойдем.       Мы с Элли переглянулись. Она смотрела с вызовом, но я всегда знал, как хорошо она умеет блефовать и насколько сильно она не хочет огорчить этого старика. Еще будучи подростками, мы старались друг друга задеть, тыкая в каждую попытку ему угодить задолго до того, как весь мир полетел к черту. Одной июльской ночью мы рисовали плакат под присмотром Коцхера в детском лагере «Юность». Каждый старался сделать свою сторону как можно лучше, а сам Коцхер, тогда еще более крепкий и интеллигентный мужчина в возрасте, по-отечески улыбался, набивая табак в трубку и говорил: «Вы никогда не сделаете ничего толкового, если будете думать только себе, — его насмешливый взгляд скользил по наброску плаката, а тяжелый дым поднимался вверх, к звездному небу, — Вам надо быть командой, одним целым». Мы тогда не задумывались о том, как почему такой умный и образованный человек работал воспитателем в детском лагере.       И хорошо.       Причину мы узнали намного позже, лежа в грязном окопе и прячась от мародеров еще задолго до появления Дома. Это был конец сентября или начало октября, поэтому было ужасно холодно, а старик укрыл нас своим драповым пальто. Оно еще хранило запах его одеколона, но я не обращал тогда на это внимания: просто прижимал к себе Машу, которую била крупная дрожь, и чувствовал, как моя футболка промокает от ее безмолвных горьких слез. Мы тогда еще называли Коцхера Михаэлем Павловичем на немецкий манер. Я позвал его шепотом, и он повернулся, отвлекаясь от наблюдения за опасностью, чтобы коснуться светлой головы Маши. Сухие смуглые пальцы запутались в грязных пшеничных волосах, старик хотел сказать какие-то слова утешения, и я до сих пор помнил, как она на него посмотрела. В этих заплаканных глазах двадцатилетней девчонки было больше стали и силы, чем я когда-либо видел до сих пор, несмотря на то, что внутри коррозией расползалось отчаяние.       Я узнал этот взгляд. Думаю, Коцхер тоже. Не знаю, что выражало мое лицо, но внутри меня было смятение. Представлялось море перед штормом. Когда берег еще спокоен, но где-то за линией горизонта, где недоступно глазу, мрачное небо сливается с безумными волнами.       Но внешне все было просто: три человека, которых знал весь лагерь, тихо отошли в сторону, чтобы переговорить и оценить обстановку. Точнее, чтобы Коцхер оценил обстановку.       Мы с Элли поочередно пересказали свои версии происходящего.       Получается, что они ушли в другой конец свалки, приблизительно под лагерь Первых, но подальше, туда, где они выбрасывали то, что уже не считали нужным. Старые лампочки, банки, рваные целофановые пакеты и пленки, обрывки бинтов, покореженная посуда и банки из-под лекарств — это действительно бесполезные вещи в обычно жизни и, возможно, в жизни тех, кто живет, паразитируя на других, но для нас это могло стать полезным. Они собрали все, что можно было достать из-под снега, льда и другого мусора, и вернулись, потому что отходники уверяли, что все предметы первой необходимости и оружие вынесли отсюда уже очень давно. Именно по той причине, что они закончили раньше нас на полтора часа, вся первая группа могла наблюдать, как ставят крест люди Первых.       После моего рассказа Коцхер задумался ненадолго, становясь только старше на вид, а потом хрипло протянул:       — А куда делись те дикари, которые должны были предупредить об опасности?       Этот вопрос зацепился за морозную тишину, оставаясь вне времени, пока кто-то из нас, уже неважно, кто, не ответил:       — Мы не знаем.       — Спасибо. Помогите чужакам освоиться и отдохните до вечера. Потом вы мне понадобитесь.       Орусевший немец кивнул нам, развернулся и, сгорбившись больше обычного, побрел ко входу в Дом, по пути раздавая всем тихие указания. Кто-то из отходников попытался спросить у наших, кто это и почему такая развалина управляется с нами как с детьми, но сделал это слишком громко. Коцхер не остановился, чтобы в привычной манере задорно отчитать новенького или отшутиться; он просто тихо шел к себе в кабинет, не взглянув даже на то, что мы добыли.       — А что, если мы разрушили наш Дом, Макс? — Маша снова закурила, приближаясь ко мне и, прячась ото всех, уткнулась лбом между лопаток. — Нет, это не самый плохой конец, но…       — Нет, Элли, — я развернулся и обнял плечи дутой куртки, едва чувствуя хрупкую фигуру истощенной девушки под ней. — Это только начало.       Она затянулась, стараясь не прожечь мою одежду угольком, а потом подняла голову, выпуская дым через и без того прожженные ноздри. Серые глаза стали темнее, а сам взгляд — чудовищно серьезным. Обычно после этого она предлагала что-то безумное, но сейчас она могла даже не произносить предложение вслух.       — Когда? — я спросил это одними губами.       — Ночью.

***

      Разобраться с отходниками было несложно.       Я справился бы с этой задачей и один, но Элли не хотела ничего слушать. Все остальные были заняты распоряжениями Коцхера или подготовкой к «чему-то страшному», поэтому им не было дела до чужаков. Пока что.       В каждом социуме есть свое гетто.       У нас это было ответвление пещеры, которая проходила прямо под горной рекой. Здесь было сыро, вечно капало сверху, по стенам рос мох, но больше мы ничего не могли им предложить. Были еще старые военные бункеры в округе, но там недавно начали хранить припасы на зиму, к тому же там было намного холоднее. Эти странные тоннели существовали еще до нашего прихода сюда, но Михаэль Павлович ни разу не обмолвился о том, как про них узнал, и я не сомневался, что он унесет эту тайну в могилу. Система этих пещер начиналась у подножия холма, было несколько выходов, но все они были обустроены так, чтобы в военное время можно было находиться здесь без какого-либо дискомфорта пятидесяти или более солдатам. Но самое удивительное — система вентиляции. Я не сразу понял, что она есть. Только когда Маша разожгла костер посреди зала, пока не было Коцхера, чтобы пожарить попавшую в ловушку дикую крысу. Она смотрела под закоптившийся потолок, на автомате проворачивая руку с веткой-шампуром, и тихо проговорила: «Почему дым не скапливается?», а подошедший бесшумно Коцхер ответил из тени: «Потому что это место было создано для того, чтобы в нем можно было жить без электричества».       Отходники, прекрасно понимавшие, что им досталось самое паршивое место, не возникали. Здесь было намного теплее, чем снаружи, но самое главное — безопаснее. Мы без труда натаскали несколько плотных сеток из прутьев и соломенных матрасов, чтобы скинуть это все на пол и более-менее обустроить часть пещеры под спальные места. Дети и подростки сразу скинули лишние одежды и, грязные и уставшие, рухнули на настил, укрываясь шмотьем и прижимаясь друг к другу. Взрослые спрашивали, можно ли им взять немного общей еды, чтобы покормить мелких и поесть самим, где находятся отхожие места, где есть вода и все остальные мелочи. Эту волокиту я оставил Элли, зная, что она намного лучше расскажет и покажет пещеры. Мне надо было проверить все то, что мы набрали в походе.       Передо мной лежала совершенно небольшая куча хлама. Примерно в половину человеческого роста. Где-то на краю сознания крутилась мысль, что все это можно использовать, но люди, которых мы потеряли, их знания, опыт, время, которые мы прожили бок о бок, были ценнее нескольких возможно полезных кусков пластика и железа. Никто не разбирал это, да и сейчас было рано этим заниматься, потому что все это должно было происходить при Коцхере, но проверить, все ли на месте, надо. Я бегло оглядел все принесенное. Поштучно невозможно было посчитать, но никто бы ничего не украл: здесь все было общее. Можно было бы грешить на отходников, но эти ребята совершенно не знали, где они и с чем имеют дело, а к тому же пока еще боялись, что их выкинут. Я посмотрел на наручные часы.       19:52.       Оставалось только всей оставшейся группой наведаться к Коцхеру, но нас с Элли там не будет. Есть где-то час, чтобы собрать все необходимое, людей и тайно выбраться из убежища.       Тот самый час, в который никто не должен узнать, что задумала девочка-скелет, чтобы вытащить наших товарищей из самой глубокой задницы, которую только можно придумать.