После коды

Любовь не убивает. Любовь спасает. Бернар Вербер. Последний секрет

Я смотрела на себя в зеркало, будто силясь узнать отражение. Бессонница, навалившаяся в последнее время, путала мысли: я почти не различала грубых швов, соединяющих начало одних суток и конец других. Болезненное чувство внутри дополнялось ещё и совершенно идиотским ощущением потери. Мне не хотелось выходить из ванной, потому что это означало в очередной раз увидеть недособранный чемодан Артту. Видимо, он ещё не решил, как быть с футболками, потому шедевр от модного бренда в лаконичном мужском исполнении валялся в своём углу, зияя полузастёгнутой утробой. Моя британская виза была действительна до конца года, и мне ничто не мешало поехать вместе с ним. Ничто, кроме собственной гордости. Неделю назад мы поцапались — почти подрались, и я со психу разорвала свой билет. «Никуда не поеду с тобой, иди к чёрту!» «Везде полно баб, которые с радостью посмотрят, как ты Арчи Круза врубаешь!» «Катись уже…» Я орала, а он слушал и моргал, чуть улыбаясь. Видимо, готовясь катиться и прекрасно понимая, что так оно всё и есть. Он не мог не знать, насколько я на самом деле хотела поехать. Чуть позже, уже успокоившись, я была готова взять обратно каждое из своих слов, но… Стоило ему снова предложить мне поехать — моя планка упала снова. Но на этот раз я премило встала в позу: мне хотелось, чтобы он повозился со мной, хотелось чуть больше его внимания — Артту Куосманен может уговорить кого угодно. Но момент был упущен: мой на коленке состряпанный отказ, мой демонстративный протест был принят как должное, во всей полноте отрицания. Он вышел из комнаты, чтобы загреметь посудой в кухне через минуту. Чувство упущенной возможности было совершенно отвратительным, и мне тут же разонравились и моя гордая поза, и мой надуманный совершенно повод остаться в Хельсинки. Метнувшись следом почти сразу, я застала его натягивающим куртку в прихожей. От кривой улыбки ощутимо шлейфило крепким алкоголем, которого мы старались не держать в доме — значит, полез в заначку… «Нет — так нет, малыш. Я пойду, воздухом подышу. Прости, что наседал на тебя» «Зря билет порвала. Он денег стоил» Не удержавшись, я припечатала его вдогонку почётным званием жлоба. Но Артту даже не вспылил, закрывая за собой дверь и оставляя меня наедине с моими собственными обидами. Я слышала затихающие шаги, чувствуя, как тишина становится почти осязаемо тяжёлой. Вполне предсказуемо свой последний вечер перед гастролями он провёл вне дома, зависая в «Риффе» с командой вечно готовых на подвиги собутыльников. «Что случилось у вас там? Какого чёрта ты остаёшься дома?» — поинтересовалась Вилма. Посоветовав ей спросить об этом у Артту, я выключила телефон, прекрасно понимая, что он сам не будет ни писать, ни звонить. Обижаясь, он превращается в камень. Мне было жаль себя до беспамятства. Настолько, что хотелось наделать глупостей, за которые будет потом больно и стыдно и ему тоже. Хотелось развоплотиться, чтобы наказать себя достаточно за собственную неподатливость: я не хуже него понимала, где сфэйлила. «Нет — так нет, малыш» Может, из-за этой полубезумной тоски, в которой я провожу каждый день, в котором мы не вместе, я почти не жила эту неделю его отсутствия? Никто не звонил, потому что никто не хотел нарваться на разговоры в роуминге. Меня оставили в покое на время. От меня ждали фотографий с видами Лондона и Манчестера, но мой телефон был по-прежнему выключен… Я ждала его, придумывая, что скажу, едва он войдёт. Мечтая о том, как повисну на его плечах, как только он появится в дверях комнаты, бросая чёртов чемодан в угол… Но когда открылась входная дверь, меня буквально парализовало. Всё, что я могла — слушать. Я слышала, как Артту ходит по квартире, будто бы нарочно избегая входить в нашу спальню. Слышала, как щёлкнул включённый им чайник и как стукнуло о стол стекло бутылки… Всё, на что меня хватило — этот вот марш-бросок в ванную, во время которого он вряд ли меня заметил. Я же видела его мельком, сидящего на кухне и будто бы немного осунувшегося. Впрочем, картина в зеркале прямо сейчас тоже была не фонтан. Попытавшись улыбнуться, я нарисовала поверх собственного отражения кривобокое сердце, написав внутри «Онни». Счастье. Которое было слишком коротким, чтобы быть правдой. Где же оно теперь? С максимальной отчётливостью я понимала, что лично моё счастье бродит по квартире неприкаянным прямо сейчас… Я могла бы поклясться, что закрыла дверь на защёлку, но она открылась, впуская моего ненаглядного, который теперь не удостоил меня даже взгляда. Интересно, что можно было делать в долбанной Англии, чтобы щёки ввалились за неделю? Отступив на шаг, я молча смотрела на него, пытаясь поймать взгляд, но он будто нарочно избегал любого контакта. Вместо этого, Куосманен разделся и встал под душ, не удосуживаясь даже закрыть шторку. Вздохнул. Закрыл глаза, подставляя явно несвежую голову под струи воды. Мне хотелось коснуться его, но опустив взгляд ниже, я увидела сбитые костяшки его разрисованных татуировками пальцев. Почувствовав себя неуютно, я вышла, чувствуя, как сердце колотится прямо в горле. Пальцы сделались совсем ледяными при мысли о том, что я обидела его куда больше, чем могла предположить, иначе зачем он так со мной? Вернись я в то утро, когда порвала в клочья злосчастные бумажки, я бы этого не сделала… Возможно, стоило дать ему то, чего мне приспичило выпрашивать у него самого — взвинченного после недавней ссоры, но-таки взявшего себя в руки и попытавшегося всё исправить. Хорошо, милый. Давай поговорим позже, но… Но мы же обязательно поговорим, правда? Горький туман в голове от невысказанных слов держал меня на крепкой привязи у незакрытой двери в ванную комнату, наполненную паром и шумным дыханием. Артту, обычно напевавший в душе, от которого было не отбиться, если он был настроен пошалить, молча глотал воду, вдыхая и выдыхая. Где-то в его вещах зазвонил телефон: потянувшись за ним, он чертыхнулся, почти подскальзываясь. — Привет. Да, дома. Только ввалился. Я стою под душем, вообще-то. Сделай милость, перезвони позже или подожди уже, пока я громкую связь врублю. Бросив айфон снова в кучу вещей, он уселся на дне кабины, роняя голову на руки и практически всхлипывая. В гулком, почти вязком от влажности воздухе ванной голос Йоонаса звучал странно, наверное, для нас обоих. Слишком грустный, уставший, почти севший. — Артту… Может, я приеду? — Может, хватит? — такой же точно грустный, взрезающий меня даже слишком больно, голос в ответ. — Я не могу больше пить, меня не впирает совершенно. Хочу поспать, но не могу. Меня всё бесит, бро, даже твоя забота. Особенно твоя забота. Особенно, сейчас. — Ты справишься? Онни… Вздохнув, Артту запустил пальцы в волосы, будто и вправду обдумывая ответ. — Я справлюсь, если ты не будешь звать меня вот так примерно вечность. — Понял. Если что — я на связи. Мы все… — Спасибо, бро. Я наберу утром, не дёргайся. Дождавшись, пока он отключится, Куосманен добавил достаточно громко: «Вы все можете на хуй проваливать». Мне хотелось подойти и обернуть его полотенцем. Хотелось спросить, в чём, собственно, дело, и почему он ведёт себя так, будто случилось что-то непоправимо страшное, хотя мы всего лишь поссорились меньше недели назад. Но я не двигалась с места, слушая шум воды и то, как он дышит — спокойно, но будто бы совсем-совсем устал это делать. И впервые за очень долгое время мне было жаль его, а не себя. Белый шум, точно потусторонняя колыбельная для нас обоих… Переступив через порог, я тихонько устроилась на баке для белья, подбирая под себя босую левую ногу и не сводя глаз с Артту, который всё ещё сидел под своим импровизированным тёплым дождём, закрыв глаза и задрав вверх колючий подбородок. — Ты бываешь очень злым и очень красивым, Куосманен, — начала я слишком издалека, но на этом лице со следами усталости, возлияний и какой-то совершенно незнакомой мне взрослости, не дрогнул ни единый мускул. — Очень злым и очень красивым… Но сегодня ты сам себя превзошёл. Эй… Может, действительно, хватит? — Прости меня, — отозвался он, не открывая глаз. — Я оказался куда хуже, чем ты думала. — Господи, что за чушь, Артту? — ухватилась я за ответную реплику, но он явно не собирался меня выслушивать. Отбросив с лица мокрые пряди, он, почти не глядя, снял с крючка свой белый махровый халат. — Эй… Сунув айфон в один из карманов, он склонился над раковиной, на пару мгновений зависая при виде акрилового стаканчика для зубных щёток, в котором пока что болталась только моя, неоново-розовая. Коротким движением он сбросил его на пол, а потом, будто передумав, вернул на место. — Прости, малыш. Быть может, так и будет лучше, но точно не сегодня… Подняв взгляд прямо перед собой, он явно увидел проступившую на запотевшем зеркале картинку, нарисованную мной менее получаса назад. Кривое сердечко и собственное имя, аккуратно вписанное внутрь. Мне всегда казалось, что я неплохо рисую, но Артту слишком очевидно залип, разглядывая мои художества. Ладно. — Ну, привет же, Онни… Пол показался мне совершенно холодным — и это вполне объясняло то, что мой большой и тёплый друг слишком очевидно вздрогнул, когда я обняла его сзади. Немного осунулся, это факт. Но всё ещё есть, за что подержаться. — О. Мой. Бог… — только и сказал он, прежде чем обернуться.