После коды

Страх и страшное облегчение, тут же сменившееся лёгким недоверием, а потом и уже виденным мной сегодня взрослым отчаянием — калейдоскоп эмоций сделал полный оборот и рассыпался яркими искрами. Я всё силилась улыбнуться, но не могла — у меня дрожали губы. Артту смотрел на меня, будто никогда не видел вовсе, сканируя моё лицо снизу-вверх и сверху вниз. — Онни? — протянув руку, я натолкнулась на его живейшее сопротивление: Куосманен сперва уклонился, почти рефлекторно дёрнувшись, а потом, будто передумав, схватил мою ладонь, прижимая к своей колючей щеке. — Мне даже жаль, что это всё — в моей голове. Только в моей насквозь пропитой голове, малыш… Я не спал трое суток — и вот ты снова вернулась ко мне. — Это ты вернулся ко мне из своей драгоценной Англии, разве нет? — Как плод моего воображения, ты должна бы знать, что ни в какую Англию я не летал… — Я не понимаю тебя, милый… — и я действительно плохо понимала, о чём он. Радовало только то, что говорили мы так, будто не ссорились ни неделю назад, ни вовсе. — Тебе не надо ничего понимать, малыш. Это мне нужно понять слишком многое. Ты понятия не имеешь, как я хотел увидеть тебя ещё раз. Хотя бы на пару минут… — он подался чуть вперёд, вдыхая запах моих волос. — Кристина, я схожу с ума. Я говорю сам с собой. И я… Я чувствую. Тебя. Здесь. О, мой грёбаный Бог… Не знаю, как это возможно. — Когда не можешь уснуть, нужно принимать снотворное, а не заливать бельма, Артту, — я сказала это почти ласково, но он тут же недовольно фыркнул. — Ты, прямо, как моя совесть заговорила, — в усталом голосе радость сменилась горечью, но он не сводил с меня своих тёмно-голубых глаз. Что бы его ни крыло, оно того стоило: прямо сейчас меня будто окатило волной тепла, прошивающей от макушки до пяток. Отнимая у него свою ладонь, я привычно упала щекой на грудь Куосманена, слыша, как грохочет его сердце — там, под расписной кожей. — Я должен быть пьян, но меня не берёт. И ты знаешь, почему. И снотворного в этом доме нет, спасибо тебе. От большой любви, ты могла бы и мне немного волшебных пилюлек оставить, роува Полссон… — Чего?! — Я хотел бы спросить, зачем ты со мной так. Правда. И я хотел бы ничего не чувствовать ни сейчас, ни тогда, ни завтра. Но тебя нет, и каждая чёртова мелочь в этом доме напоминает мне об этом. Прости меня, Кристина. Если бы я только знал — остался бы дома тогда. — Артту… — У тебя нет ответов на мои вопросы, малыш. Ты — только в моей голове, — констатировал он, не выпуская меня из рук. — Я дошёл до точки сборки. Пожалуй, мне нужно закурить… Ты же не исчезнешь, правда? — Эй, мальчик… Я здесь, вот она — я, — его щека под моими пальцами была сухой, а вот глаза, в которых я пыталась поймать не то своё отражение, не то отблеск здравой мысли, были на мокром месте. Они были красными от бессонницы и многодневных пьянок, с больным неспокойным взглядом, скользящим вдоль моего лица. — Дай мне свой смарт — и я позвоню Паркконену, чтобы он был моим свидетелем! — Он бы с радостью был нашим свидетелем. Кто ж знал, что ему придётся меня от твоего гроба оттаскивать? Тоже, своего рода, свидетель… — Да что с тобой такое, Артту?! Если я сплю, то лучше бы мне проснуться! — Правда? — усмехнувшись, он вернул меня к себе на грудь, стискивая почти что до хруста, утыкаясь лицом в мой висок и выдыхая почти что шёпотом. — Если я сплю, то лучше бы мне не просыпаться. — Так ты дашь мне телефон? — Всё моё — твоё, малыш. Бери, звони. Мне даже любопытно, что из этого выйдет. А твой где? — Я выключила его ещё в тот вечер, когда… — В тот вечер, значит, — задумчиво повторил Артту, увлекая меня за собой прочь из ванной, не выключив свет и практически не глядя под ноги. — В тот долбанный вечер… Забившись в привычно уютный угол кухонного диванчика, я смотрела, как он пытается отыскать сигареты, краем глаза посматривая на меня, будто проверяя, на месте я или нет. — Пожалуйста, можно я позвоню Йоонасу? — Один момент. Мне кажется, если я не скажу это сейчас, я буду жалеть всю оставшуюся мне вечность. Его пальцы дрожали настолько, что прикурил он не сразу, а прикурив, бросил на стол пепельницу, усаживаясь сперва рядом, а потом и придвигаясь совсем близко. — Я люблю тебя, Онни… — это было чистой правдой, и он слышал это не раз. Мне кажется, Артту даже верил и не сомневался, но прямо сейчас он только хмыкнул, выдыхая дым. — Знаю. И ты знаешь, что… — он мотнул головой, будто отгоняя назойливую мысль, и я видела, как он глотает слёзы. — Бля, не об этом речь! Послушай, ладно? Если это не выйдет наружу, я… Вместо слов, я обхватила Артту за шею, прижимаясь лбом к его пахнущей дымом щеке. Говори, мальчик… Хотя и не в силах понять, что происходит, и откуда это дурацкое чувство, что мы не виделись вечность, а то, что ты хочешь сказать — действительно важно. — Прости меня, пожалуйста… — Нет. Нет-нет, малыш… В тот грёбаный вечер я ввалился в «Рифф» и понятия не имел, как вернусь сюда. Потому что я был неебаться зол, да. Мне хотелось взять тебя с собой, но я устал с тобой же бороться. Вилма надулась на меня тут же, как только узнала, что тебя не будет — они с бабой Йоонаса имели на тебя виды и планы. Боже, как будто я их не имел, планы эти… В общем, кто бы дал мне напиться: мне на уши упал сперва Джонни, а потом и Юсси. Они меня пинками выперли вон, чтобы я шёл домой и мирился. — Ты вернулся? — вопрос показался мне совершенно идиотским, но я решительно ничего не могла вспомнить о том, как закончился вечер перед гастролями Крузов. Белый лист. Только ожидание после, когда дни сливались в одну серую массу, когда я то пыталась уснуть, то слонялась по квартире, словно сомнамбула. — Вернулся домой? Артту посмотрел на меня долгим, до костей пробирающим взглядом: он будто бы всерьёз думал, что я вот-вот исчезну. Приложив палец к моим губам, он улыбнулся, чуть оттягивая нижнюю. — Ну, конечно… Меня штырило от не самых хороших предчувствий по дороге, и я сто раз проклял себя, что не взял такси. Но ты была дома. И ты спала, — его глаза снова стали влажными, но он не без труда сморгнул эту нежность. — Если бы я только знал, Кристина… Если бы только знал. Я завалился рядом с тобой, не раздеваясь, скрипя курткой… Мне хотелось тебя обнять и сделать всё так, как Юсси советовал. Догадаешься? — Мы раз сто так мирились… — Славное было время, правда? Но ты спала. Нырнула ко мне под кожанку со своим сонным таким: «Я люблю тебя, Онни», и просто в шею мне дышала. Я придурком делаюсь в такие моменты, тебе ли не знать. Угадаешь, что я сказал тебе? Почти уверен, что ты не слышала… — Просто скажи ещё раз, милый… — Я сказал, что люблю тебя. Очень. И что куплю тебе новый билет. Что я заказал его ещё по пути домой. Знаешь, в чём я виноват больше всего? — Ни в чём, Артту! Ничего не произошло, я здесь, с тобой! — Тссс… Совсем немного осталось. Я виноват в том, что уснул. Решил, что утро, блядь, вечера мудренее. Только… Утром тем чёртовым я проснулся один. А ты… Ты не проснулась. Пустые блистеры от Алпрокса я нашёл после, в кухонной раковине. Теперь — всё. — Артту… — Кто дебил? Я. Кто всё проморгал? Я. И если всё это — в моей голове, то ты слишком реальна для галлюцинации. Я не могла ни поверить, ни проверить. Всё, что он только что рассказал мне, никак не укладывалось в мои представления о том, как я прожила эту неделю без него. Мне хотелось возразить, рассказать что-то о моих серых буднях… Но моя писательская память не подсказывала мне ровным счётом ничего — только серая пелена и томительное чувство ожидания. Прямо сейчас за окном плавали туманные сумерки, каких здесь, в Хельсинки, я видела тысячи… Мне казалось, что те самые блистеры всё ещё валяются в раковине. И при мысли об этом мои ноги налились свинцовой тяжестью. Всё, что он рассказал, было слишком похоже на меня в тот вечер. Сейчас, наглаживая колючую щёку Артту, силясь хоть как-то переварить услышанное, я чувствовала запах его кожи, алкоголя и сигарет, отчётливо представляя себе… Как он вернулся. Как лёг рядом, привычно подкатываясь, забрасывая мою ногу к себе на бедро. Как я хотела, но уже вряд ли могла рассказать ему… Представлять, что он почувствовал, проснувшись утром, мне не хотелось. Это было больно. Я собиралась сказать, что вполне реальна, но мне помешал Куосманен. Будто я забыла, каким он умеет быть… Возвращаясь с очередных гастролей, он всегда говорил что-то вроде: «Ты задолжала мне тысячу поцелуев». Не улыбнуться в ответ, тут же начиная возвращать сочинённый им по пути домой долг, было просто нереально. Но теперь было не до улыбок: наши губы встретились вполне закономерно… Я вернула бы тысячу и один поцелуй, если бы в моей голове занозой не сидела мысль о том, что мне нужно позвонить Паркконену. Просто необходимо. — Вечность бы целовала тебя, Онни. Но ты обещал мне телефон, помнишь? Он молча полез в карман, отыскивая смартфон. Мобильная связь стойкая, заряд аккумулятора переполовинен. На запирающем экране — моё смеющееся лицо под паутинкой трещин, пробежавших по всему чувствительному сенсору. — Я не знаю, зачем это делаю. Плохо понимаю происходящее. Я не спал трое суток и сильно рискую, разговаривая сам с собой на собственной кухне, — сообщил Артту. — Я, конечно, шутил на тему того, что сам себя трахнул бы. И сам смеялся. А теперь я близок к реальному возбуждению. Мои мозги помнят, что тебя нет. Но что поделать с тем, что я вижу? И с тем, что я, блядь, чувствую… — Это важно, — заверила я его авансом, позволяя обнять себя, чувствуя, как он укладывается подбородком мне на плечо. — Правда. Если кто-то и мог разобраться в происходящем — это Антти Йоонас. Отыскав его последний вызов во входящих, я нажала на зелёную трубку. Если в этом всём есть хоть капля магии, самое время ей заработать. Вместо привычного гудка я слышала белый шум. Слышал его и Артту: на мгновение мне показалось, что это его испугало — он почти перестал дышать у меня над ухом. Но он взял себя в руки, наверняка приготовившись списать всё на буйство собственного воображения. Когда я была готова повесить трубку, на том конце провода повисла тишина, означающая успешный коннект с абонентом. А потом выразительно прокашлялся мой старинный приятель Паркконен. — Кристина? — спросил он сразу же, будто только и делал, что ждал моего звонка. — Ну, слава всем богам… — Ты-то точно в курсе, в чём тут дело, правда? — Дело труба, подружка… Ты такую дурость учудила — не пересказать! И да, я рад тебя слышать. Как-нибудь потом я тебе расскажу, чего это мне стоило. А пока что — слушай, а потом делай, как я скажу… Джонни всегда был кем-то вроде половинки моей души. Мы совершенно одинаково тупили, одинаково строили фразы, заканчивая их друг за другом, посмеиваясь и даже имея собственные секреты. Лет в десять мы закопали сокровище за его летним коттеджем, а ещё он был первым мальчиком, которого мне взбрело в голову поцеловать, когда ему стукнуло четырнадцать — ни о первом, ни о втором не знал никто, кроме нас. Как и о том, что я написала за него контрольный тест по шведскому в средней школе, под торжественное обещание выучить язык хотя бы на «удовлетворительно». С тех пор он смсил мне исключительно на «первом имперском» — да, это название тоже придумали мы сообща. Джонни всегда был волшебным, в рукавах его растянутых свитеров и сермяжных клетчатых рубашек всегда имелись тузы. Я могла поклясться, что в моём — нашем общем детстве — он успешно оживлял кроликов, воробьёв и котят. Но как быть теперь? Я же далеко не котёнок… — Рассказывай тогда. — Он три дня не спит уже, ты в курсе? Готов в нижний астрал провалиться, чтобы тебя увидеть. Так велика любовь, — ирония в низком голосе Йоонаса всегда звучит как-то странно, будто он учит тебя жизни с высоты своих совершенно обыденных двадцати пяти лет. — Видишь, почти сработало. Только тебя нет, а его — почти нет. — Сделаешь что-нибудь? Он рассмеялся, тут же одёргивая самого себя и захлёбываясь кашлем. — Как ты уже заметила, ты — не котёнок. — Джонни… — А я — не Господь Бог, а куда похуже персонаж, да… Обещай мне, что никогда больше так не поступишь. Со мной. С ним. С собой. Прямо сейчас обещай. Я жду! — Обещаю, Паркконен. Йоонас на своей стороне провода закурил, так же точно справляясь с собственными нервами. — Принято, пожалуй. Теперь — ничего сложного. Уложи Куосманена спать, закройтесь в спальне, желательно, раньше полуночи. Телефон этот тоже отруби. Кто бы к вам ни ломился — даже если тебе покажется, что это я сам, — не смей даже высовываться. Держи пальцы крестиком, чтобы у меня всё получилось. И да… потом сочтёмся, даже не думай. — Понятия не имею, о чём ты… — Тем лучше для тебя, Полссон. Мы с тобой сделаны из одного куска не самой светлой материи, определённо. Мы — родственные души. И мне тут без тебя очень невесело. У нас с Артту были худшие три дня в жизни. Он глаз не сомкнул с тех пор, как проснулся в то утро. Займись им, пока у него мозг не оплавился. — Как вообще… Он рассмеялся, привычно подхватывая мысль за мной. — … такое возможно? Ты в «Симс» играла? — Положим, даже с тобой. Припоминаешь? У нас там Эксл Роуз и Винс Нил… — … завели мелкого и назвали его Артту Онни Алекси Куосманен, да. Ну, считай, что вот тот мелкий ухватил Мрачного Жнеца за край мантии — настолько не хотел тебя отпускать. А Мрачный Жнец, в свою очередь, не очень-то хотел махать косой. Даже при условии, что теперь ему придётся пожертвовать кое-чем, чтобы восстановить… Ммм… Назовём это равновесием, окей. — Йоонас, береги себя. Снова смех в ответ. Услышав его отголоски, Артту выдохнул и прижался теснее. — Да брось, что со мной будет? Мы все трое — в опасной зоне реальности, но только мне почти ничего не грозит. — Объяснишь? — Ммм… Если ты спросишь меня об этом, после всего. Сейчас — нет. У нас очень мало времени, детка. Обними своего сладкого мальчика, он действительно настрадался. И пожелай мне удачи. — Удачи, Джонни. — Я всех вытащу. А теперь — клади трубку и делай, как я сказал.