Чистый воздух

— Шериф, это безумие. Ты не в своем уме. — Поверь, я хотел бы, чтобы так оно и было, — отвечает он с улыбкой. Яркой и безмятежной, какой не видели у него со дня смерти Мэри. Эллен упирает руки в бока и старается не думать о том, как сильно сейчас он похож на ее старого друга. На человека, в которого влюбилась Мэри, человека, за которым Билл по первой просьбе последовал бы на поверхность. — Перестань, — говорит она, — ты не обязан этого делать. Здесь только ты и я. Остальным незачем знать. Возьмешь пару недель отдыха, походишь на консультации. Я навсегда забуду эти последние пять минут. Он качает головой. — Я твердо решил, мэр. — Шериф. Джон. Не заставляй меня делать это. — Прости, Эллен. Правда, — по крайней мере, ему хватает совести сделать вид, будто действительно сожалеет. — Я хочу выйти наружу.

***

— Парень, что ты здесь до сих пор делаешь, черт подери? Дин смотрит на паяльник в руке. Сосредотачивается на шуме Механики, готовящейся к следующему дню (в наружном коридоре эхом отдается топот идущей на работу дневной смены) и изо всех сил старается не реагировать на голос Бобби. — Я знаю, что ты меня услышал. Он стискивает зубы. — У меня есть работа. — У тебя есть право на отпуск, которое ты никогда не используешь, а твои молодые ноги доставят тебя наверх за один день — вот что у тебя есть. Если сам не хочешь подняться и отдать дань уважения своему старику, то, по крайней мере, сделай это за меня. — Это не похороны, Бобби, это казнь. — Дин работает паяльником, прищурив глаза за защитными очками. — Что ты от меня хочешь, чтобы я встал плечом к плечу со всеми этими стервятниками, желающими посмотреть на блестящий, очищенный экран, и при этом не врезал никому по морде? — У тебя нет другого выхода, если не хочешь быть следующим, вышвырнутым за ту дверь. Дин хмурится. — Они в любом случае этого не получат. — Думаешь, он откажется чистить? Такого никто никогда не делал. — Ну, я знаю отца, — он сглатывает, смотря на свои руки. — Или думал, что знаю, — последние слова он еле шепчет, в основном самому себе. Но Бобби улавливает их, ну конечно, черт возьми, улавливает, и направляет кресло к рабочему верстаку, прожигая Дина своим фирменным «Довольно этого вздора» взглядом. — Ты сердишься, я понимаю. Черт, я сержусь... на твоего старика как никто другой, — он замолкает, взгляд обращается вглубь, и, дьявол, Дин заранее знает, что последует дальше: — У тебя есть все основания злиться. Однако, если ты не поднимешься и не попрощаешься, пока есть шанс, то всегда будешь сожалеть об этом. Дин никогда раньше не задумывался об этом всерьез, никогда не пробовал сопоставить время. У него есть лишь расплывчатые детские воспоминания о Бобби без кресла, и мысль о том, что тот может быть где-то, кроме нижних уровней, кажется нереальной. Но. Несчастный случай с Бобби произошел через год после того, как Карен отправили на чистку. Он мог бы подняться со всеми наверх. Мог бы смотреть, как она выходит через ту дверь в ядовитую атмосферу, и пытаться в последний раз увидеть через щиток шлема ее лицо, пока она чистит экран. Мог бы запомнить место, где она упала, иметь хоть какую-то метку, чтобы помнить, как для других семей — посаженные на средних уровнях чахлые яблони, или для Дина — маленькая кочка снаружи. Отец лишь раз дрожащим пальцем показал ее на экране и сказал: «Вон там твоя мама». Но Бобби не поднялся. И тяжесть этого слышится в его голосе, оседает на опустившихся плечах. Дин понимает, что проиграл спор. — Иди давай, — говорит ему Бобби. — Возможно, я больше не твой наставник, но все равно отпинаю твою задницу вплоть до средних уровней, если завтра найду тебя здесь. И ноги мне для этого не понадобятся. Дин вздыхает и поднимает очки на лоб. — Да, — говорит он, — да, хорошо, я иду. Он берет одну из раций, которые чинил в свободные часы, и подхватывает на ходу пару запасных деталей из последнего ящика доставки. Ему нужно как-то отвлечься этой ночью, потому что заснуть точно не удастся. Может, Бобби прав, может, он должен это сделать, но это не принесет ему покоя. В конце концов, он уже знает, что увидит. Еще один близкий человек повернется спиной и уйдет навсегда.

***

Бенни стоит на другом конце секции и, похоже, распекает одну из новых учениц за то, что не сложила правильно свои инструменты. Сейчас Дин не в настроении с кем-то разговаривать, поэтому вместо того, чтобы подойти, стучит кулаком по определенному месту в стене бункера, где получается громкий гулкий звук (их обычный способ привлечь внимание поверх шума), и указывает наверх, давая понять, что сваливает пораньше. Перед уходом он заглядывает к Лизе, сообщает, что сегодня вечером все отменяется, и обещает Бену захватить на обратном пути свежий помидор со средних уровней. К счастью, Лиза умная девушка и не пытается приободрить банальностями, просто понимающе провожает в дорогу. Затем он направляется к огромной центральной лестнице, опускает голову и начинает подниматься. Идти трудно. Дин в хорошей форме, но уже года два не поднимался наверх — с тех пор, как отец четко сказал, что не хочет его помощи, а Сэмми, еще более четко, что вообще не желает иметь с ними ничего общего. Поэтому, к тому времени, когда он покидает нижние уровни, начинают болеть ноги и мучать жажда. Жаль, что он не захватил с собой флягу. Пара курьеров средних лет, несущих обратно Снабжению двойной груз неисправных запчастей, в бешеном темпе проносятся мимо него, и даже от простого взгляда на них легкие Дина болезненно сжимаются. Однако, все к лучшему. Когда он решает набрать воды на Пятидесятом и Джоди машет ему с поста охраны, Дин, желая избежать сочувствия, притворяется, что слишком запыхался. Поздно днем он останавливается на одном из средних уровней и идет искать Пэм. Он знает, что ему здорово влетит, если не навестит ее, плюс, она одна из немногих людей, которых он способен сейчас вытерпеть — в ней достаточно честности и черного юмора, чтоб не рассыпаться в банальностях. На фермах тихо, фитолампы мягко освещают зеленую растительность, равномерно гудит гидропоника. Пэм с лопаткой в руке стоит на коленях в конце своего участка. Услышав его шаги, она с улыбкой поднимается на ноги. — Дин Винчестер, — говорит она, прежде чем он успевает открыть рот, чтобы поздороваться. Он качает головой. — Не представляю, как ты это делаешь. — Знаешь, как говорят: теряешь одно чувство, развиваешь другие. — Пэм шевелит пальцами, нагнетая жути. — Ясновидение. Он выдавливает смешок. — Не куплюсь. Выражение лица Пэм смягчается, улыбка блекнет. — Я слышала новости. И поняла, что ты появишься. — Да, — вздыхает Дин. Если Пэм и слышит, то никак этого не показывает. — Пришел посмотреть, могу ли выцыганить что-нибудь из еды. Справедливый обмен, конечно. У меня есть талоны... или, может, нужно что-то починить? Сэкономишь на техобслуживании. Пэм лишь кивает и говорит, что они собираются поесть где-то через полчаса, и что в углу есть неработающий опрыскиватель, которым Дин может пока заняться. Он берет стремянку и с энтузиазмом взбирается на нее, радуясь возможности чем-то занять голову после почти целого дня на лестнице. Подъем тяжел для ног, но разум остается совершенно свободным, давая возможность ворошить старые обиды и мысленно прокручивать различные варианты «если бы да кабы». Дин фокусируется на задаче, желая избавиться от всего того дерьма, о котором думал в дороге, затем приводит в порядок болтающуюся крышку вентиляционного отверстия, которое, кажется, совершенно ничего не делает, и к тому времени, когда заканчивает, один из коллег Пэм просовывает голову между двумя рядами фасоли и говорит, что им лучше поднимать задницы, если не хотят остаться голодными. Они пристраиваются в конце одного из длинных общих столов. Там шумно, и Пэм сразу погружается в болтовню, энергично жестикулируя вилкой и споря с соседом о лучшей температуре для выращивания клубники. Дин в основном молчит, ест и по большей части пропускает профессиональные разговоры мимо ушей, уделяя им лишь столько внимания, сколько необходимо, чтобы отвлечься от собственных мыслей. Когда он стоит в очереди на мытье посуды, Пэм подходит и сжимает его плечо. — Бекки сказала, что пару ночей присмотрит за моим участком, — говорит она. — Я поднимусь с тобой. Честно говоря, Дин не уверен, что хочет компанию. Часть его... ладно, большая часть, просто хочет, чтобы его, блин, оставили в покое. С другой стороны, оставаться наедине со своими мыслями тоже нежелательно. Ничего из этого он не говорит, лишь выдавливает улыбку. — Да ладно, — произносит он, — ты просто хочешь выпить с Эллен, верно? На секунду Пэм выглядит так, будто возразит ему, скажет что-то серьезно. Но затем ухмыляется: — Поймал. Собирайся, я буду готова минут через пятнадцать. — Конечно, — говорит Дин и смотрит ей вслед. Пэм, так же как Эллен и Бобби, очень давно знает его родителей. Она на пару лет моложе остальных: недостаточно взрослая, чтобы участвовать в тех беспорядках, но она помнит. Дин почти уверен в этом. Он также по собственному опыту знает, что попытка получить от любого из них хоть какую-то информацию о былых днях — это все равно, что биться головой о стену бункера. Но ему интересно. Может, сейчас он подберет ключ. Люди ностальгируют на похоронах, верно? — Пошевеливайся, малыш. У некоторых из нас полно работы. — Дин осознает, что оказался первым в очереди. Он встряхивается, хмурится и начинает мыть тарелку. Это не похороны. Нужно постоянно напоминать себе об этом. И, может быть, этот ключ ему не так уж и нужен.

***

Незадолго до полуночи они останавливаются на ночь на Двадцать Пятом. Парень с поста охраны недовольно наблюдает, как они устраиваются, и выглядит так, будто ему очень хочется подойти и прогнать их, однако ничего не предпринимает. Во всяком случае, они все равно не займут надолго его площадку — рано утром придется встать для финального подъема, чтобы успеть к чистке на рассвете. Дин не понимает, почему люди наверху живут по графику внешнего мира, частью которого на самом деле не являются. На нижних уровнях ты почти не вспоминаешь о нем. Внешний мир кажется другой вселенной. Хотя, живя здесь, наверху, всегда видя его на экране, но никогда не имея возможности прикоснуться, наблюдая, как там сменяется свет, зная, что поверхность прямо над головой... Да, было бы трудно забыть о нем. Может, это и свело отца с ума. Иметь возможность в любое время смотреть наружу, видеть место, где мама... Дин хмурится, пытаясь отбросить эту мысль, и решает отвлечься, наблюдая за Пэм. Она роется в своем мешке, вытаскивает маленькую банку с сушеной травой и две жестяные кружки, которые протягивает ему. — Иди, достань горячую воду, — говорит она. — Нам нужно поспать. Мрачный парень с поста охраны, похоже, отправился домой. Его заменил другой, помоложе и как раз во вкусе Дина. В любой другой день он уделил бы ему гораздо больше внимания. Задействовав свое очарование, Дин получает у него горячую воду и даже немного виски, спрятанного в ящике стола. Они с Пэм сидят и пьют в уютной тишине. Надо отдать ей должное — Пэм любит поговорить, но прекрасно понимает, когда нужно молчать. Но даже с учетом тишины, чая и алкоголя Дин не может уснуть. Когда Пэм ложится, натянув спальный мешок на голову, он все еще изнывает от тревоги. Дин поднимается, направляется к лестнице и перевешивается через перила, вглядываясь вниз, насколько хватает зрения, туда, где лестница и люди растворяются во тьме. Здесь, наверху, бункер на ночь стихает, в большинстве смен остается минимальное количество людей. Должно успокаивать. Вот только этот взгляд заставляет задуматься о том, как далеко погребены в той тьме нижние уровни, и что отец больше никогда их не увидит. В конце концов Дин отворачивается, стараясь справиться с ноющим чувством в груди. Заканчивается все тем, что он достает из вещей рацию, садится, устроив фонарик на сгибе руки, и пытается закончить починку этой проклятой штуковины. Он вставляет захваченный ранее запасной ресивер, включает ее и получает потрескивание белого шума. Жизни, даже если это жизнь, нечего сказать. Дин вновь смотрит на рацию. Забавно, но установленный ресивер не похож на те, которые они обычно используют в Механике. Лишь с фонариком и хреновым аварийным освещением на лестнице сложно разглядеть, но, кажется, на нем другой серийный номер. Дин пожимает плечами, закрывает крышку и пытается снова. Больше статики. А затем, откуда-то из самой глубины белого шума, кто-то невнятно говорит: — Привет? Слишком неожиданно в молчаливой темноте верхних уровней, и Дин вздрагивает. Просто «привет». Ни имени, ни номера уровня. Голос звучит издалека, будто слова призрака, висящего где-то в эфире. Дин секунду смотрит на рацию, потом нажимает кнопку: — Привет, — говорит он и замолкает. Обычно называют свою фамилию. Но сейчас Винчестеры слишком известны в бункере, причем не в хорошем смысле, и нет такой вселенной, в которой Дин готов обсуждать это с каким-то случайным незнакомцем. — Меня зовут Дин. Я на Двадцать Пятом. А ты? Еще одна волна помех, заикающиеся обрубленные согласные. Затем ровный треск мертвого воздуха. — Привет, — повторяет Дин. Он снимает крышку и вновь возится с ресивером, но ничего не выходит. Достает микрофон и меняет его, даже слегка встряхивает эту чертову штуковину, но его призрак исчез.

***

Последние двадцать уровней они преодолевают в тишине. Дин больше не слышал своего призрака, но все равно не спал. И несмотря на то, что Пэм захватила с собой такие редкие свежие фрукты, не смог позавтракать. От твердого пола болит спина. Но вовсе не из-за всего перечисленного его ноги начинают подгибаться, когда они подходят к цели. Движение вокруг них увеличивается, и большинство людей поднимается наверх. Собираются смотреть на чистку. Их лица в основном серьезны, но в воздухе звучат обрывки сплетен, различные группы обмениваются едой, на плечах родителей балансируют дети, которых уверяют, что, да, они действительно впервые смогут четко увидеть внешний мир. В конце концов, это первая чистка за последние годы. Экран был покрыт слоем грязи с тех пор, как родилось большинство этих детей. Серьезные выражения — это обычай, как ношение черных одежд на похоронах того, кого вы почти не знали. Однако чистка — это событие, это гребаное Рождество для большей часть бункера. Скрытый источник возбуждения и воодушевления, оживляющий этих людей. Дин ощущает это в толпе на лестнице, в голосах, эхом проносящихся над головами. Это чувство проникает внутрь, сталкивается с болью потери и гневом, и в конце концов его плечи каменеют, и он еле сдерживается, чтобы не начать потасовку. В толпе не видно знакомых лиц, и это хорошо, потому что в противном случае он бы точно сорвался. Время от времени кто-то ловит его взгляд, замечает мрачность, молчание, возможно, сходство с отцом и тут же отворачивается. Он не смотрит на них. И продолжает подниматься. Когда они достигают столовой, там уже полно народу. В обычный день Дин позволил бы Пэм идти вперед — проще дать людской вежливости расчищать дорогу, но сегодня у него нет на это времени. Он с силой проталкивается вперед, игнорируя вереницу обиженных «Эй!», и Пэм, вцепившись ему в руку, следует за ним. Он замечает Эллен, стоящую неподвижно у двери шлюза. Ее руки сложены на груди, лицо осунулось. Похоже, она не спала. Ну да, ей, черт подери, и не следовало. Дин хочет подойти к ней, хотя не знает, что скажет, выльется ли это в мольбу или обвинения, но внезапно понимает, кто стоит рядом с ней, и резко останавливается. Пэм врезается него. — Черт, — он поворачивается к ней, — прости. — Все в порядке, сладкий, — отвечает она. Пэм поворачивает лицо в его сторону, и, хотя не может видеть, на что он смотрит, через мгновение говорит: — Итак, здесь твой симпатичный младший брат, да? Больше она ничего не говорит, но ей и не нужно, все и так ясно. — Да, он здесь. Сэм выглядит таким же мрачным, как чувствует себя Дин. Он одет в белоснежный комбинезон, опрятный и чистый, без прорех или пятен смазки, которые можно увидеть на Дине. Его волосы стали длиннее. Рядом с ним стоит блондинка, тоже в белом, которую Дин не узнает. Она прижимается к Сэму и успокаивающе держит под руку. Хотя вряд ли кто-то сейчас действительно чувствует спокойствие. — Пойдем, — говорит Пэм и уходит прежде, чем он успевает запротестовать. Ему ничего не остается, кроме как следовать за ней. Люди напирают, чтобы взглянуть на проклятый экран вблизи, поэтому Дину приходится потрудиться, чтобы не отстать. Она направляется прямиком к Эллен, и, когда они подходят достаточно близко, чтобы услышать ее голос, Дин, ощетинившись, остается стоять на краю маленькой группы. Сэм оборачивается и удивленно замирает, когда его взгляд останавливается на Дине. На секунду неловкая тишина между ними заглушает шум в столовой. Нарушает ее Сэм. — Не думал, что ты придешь, — тихо говорит он. Дин бросает на него быстрый взгляд, потом опускает глаза. — Да, — признается он. — Я не собирался. — Дай угадать, — губы Сэма растягиваются в горькой полуулыбке, — Бобби пригрозил так сильно пнуть тебя по заднице, что у твоих внуков останутся синяки? — Голос звучит нерешительно, будто после двух лет порознь он не уверен, что ему можно говорить что-то подобное. В любой другой момент Дин тоже не был бы в этом уверен. У него было бы что сказать, много чего. Возможно, есть и сейчас. Но Сэм стоит прямо перед ним, разговаривает с ним, будто и вправду рад его видеть, и Дин не может. Не сейчас. Он встречает взгляд Сэма и чуть расслабляется. — Что-то в этом роде. — Хм, — Сэм замолкает на секунду. — Ну, я... Дверь открывается. Ропот толпы возрастает, лица поворачиваются в их сторону, шеи вытягиваются, когда люди на секунду отвлекаются от экрана. Тяжелая дверь шлюза поднимается вверх, и в столовую входит белая фигура. Она одета в костюм для чистки — простая предосторожность, потому что этот человек не пойдет дальше шлюза. Когда он снимает шлем, Дин узнает его. Виктор Хенриксен, заместитель отца. Они работали вместе почти десять лет с тех пор, как Дин повзрослел достаточно, чтобы стать учеником в Механике, и отец ушел наверх. Дин встречал его пару раз, и, судя по тому, как тот кивает Сэму, они ладили. Лицо Хенриксена угрюмо. Он не похож на парня, просто выполняющего свою работу. Он похож на парня, хоронящего друга. Однако это еще больше злит Дина. Так же как измученное лицо Эллен, даже просто стоящий здесь Сэм. Как будто это не они соблюдают чертов закон. Как будто у них нет выбора. Сначала Хенриксен поворачивается к Эллен — Мэр, мы готовы. Элен прикрывает глаза и вздыхает. Шепчет что-то, что Дин не может разобрать, Пэм кладет руку ей на плечо и сжимает. Эллен открывает глаза. — Хорошо, — говорит она, слишком спокойно для таких необратимых слов. — Хорошо. Только тогда Хенриксен поворачивается к остальным. — Сэм, — говорит он, — Дин. Послушайте, я... — Вот не надо! — с яростью произносит Дин. — Если скажешь, как тебе жаль, клянусь богом, тебе придется арестовать меня прямо здесь. Как минимум, Хенриксену было бы лучше забыть про извинения. Однако: — Ты знаешь, мы бы остановили его, если бы смогли. Все мы. Если бы он не пошел открыто против Закона... — К черту Закон, — взрывается Дин. — Ради всего святого, измените Закон, — он поворачивается к Эллен, чувствуя, как срывается голос, превращаясь в мольбу. — Вы же здесь власть. Вы его друзья... — Дин, — слышит он голос Сэма за спиной. — Дин, послушай, это не... — но Дин не слушает, потому что кто-то еще зовет его по имени. Он оборачивается и видит его, стоящего за Хенриксеном. Отец. — Дин, — говорит он. Его голос пронзает шум толпы, долетает до него и приковывает к месту. — Дин, — повторяет он, — все в порядке, сынок. Все будет хорошо. Он улыбается. В его глазах свет, который Дин видел лишь однажды. Он был маленьким, а Сэмми почти младенцем. Не прошло и года, как умерла мама, и внезапно отец нашел ее документы. Тогда Дин не понял, что это значит. Он был счастлив потому, что счастлив папа. Он не знал, что отец практически исчезнет. Что после работы будет часами сидеть до поздней ночи, на целые дни уходить наверх и в конце концов получит там место и доступ к записям обо всех, отправленных на чистку за последние пятьдесят лет. Он не знал, что им с Сэмми по большей части придется самим о себе заботиться, что Бобби станет им большим отцом, чем родной. Он просто видел, как папа улыбался, впервые с ночи, когда пришли за мамой, и этого было достаточно. Отец улыбается ему сейчас, и он не знает, что сказать, как понимать. Лишь знает, что этого недостаточно. А потом уже слишком поздно. Отец снова натягивает шлем, поднимает руку, прощаясь, и Дин не успевает ни задать хоть один вопрос, ни сказать то, что собирался. Дверь дрожит, начиная подниматься, а взгляды толпы возвращаются к экрану. Они просто будут стоять и смотреть. Какой бы не была развернувшаяся перед ними драма, они просто будут смотреть. Дин не может. Да, он думал, что сможет прийти сюда и вести себя так, будто это гребаные похороны, а отца уже нет. Возможно, он бы справился с этим, если бы не увидел его лицо, не услышал его слов. Он не может. Просто, блядь, не может. Дверь закрывается, и этот безнадежный конец что-то ломает в нем. Все, накопившееся внутри с тех пор, как он услышал новости, выплескивается наружу. Не задумываясь, Дин бросается к двери. — Если никто из вас ничего не предпримет, — бросает он, — я это сделаю. — Горло дерет, и получается скорее хрип, чем связная речь. Он хватается за ручки, безуспешно дергая дверь, в плече что-то щелкает, и Дин вздрагивает от боли. Хенриксен, воспользовавшись моментом, оттаскивает его назад. Дин борется с ним, рыча: — Убирайся с моего пути! Не мешай или открой эту гребаную дверь! — и тут на ум приходят волшебные слова. Если он произнесет их, они будут вынуждены остановиться, верно? На небольшой промежуток, чтобы его арестовать. Дать ему шанс что-то придумать. Не существует более мощных слов: — Я хочу выйти... — Дин, — голос Сэма заставляет его замолчать. Положив руку ему на плечо, Сэм уводит его от Хенриксена и двери. К ним поворачиваются любопытные лица, привлеченные шумом, и требуется грозный взгляд мэра Харвелл, чтобы подавить нарастающий гул голосов. — Дин, — мягче повторяет Сэм. Его глаза широко раскрыты, в них мольба, и внезапно начинает казаться, будто этих двух лет не существовало. — Дин, пожалуйста. Есть то, чего ты не знаешь. Не делай этого. Дин недоуменно переводит взгляд от Сэма к двери и обратно. — Ты мне расскажешь, — звучит как вопрос, хотя он совсем не это имел в виду. — Да. Я расскажу тебе все. Обещаю. — Он все еще держит Дина, будто боится, что если отпустит, тот снова бросится к шлюзу. Но Дин выдохся. Его плечи опускаются, в голове кружатся обрывки того, что ему известно, но он не может собрать их воедино. «Есть то, чего ты не знаешь». И улыбка отца. Он открывает рот, чтобы потребовать объяснений, но тут слышится грохот, настолько сильный, что кажется, будто стены столовой начинают сотрясаться. Поднимается наружная дверь. Все замирает. Даже хватка Сэма на его плече слабеет, когда все взгляды поворачиваются к экрану. Теперь Дин может бежать, и никто его не остановит. Но он этого не делает. Он также прикован к месту, как и все остальные, и экран притягивает его взгляд как магнит. После мучительно долгой секунды в нижнем правом углу экрана появляется отец. Он медленно спускается по пандусу, отяжеленный громоздким костюмом для чистки, а затем останавливается, осматриваясь. Дин слышал, что так поступают все, и это странно, потому что там особо не на что смотреть. Лишь камни, мертвая земля и погибшие люди — небольшие бугорки, отмечающие места, где упали предыдущие чистильщики. Взгляд Дина против воли останавливается на одном из них. Мама. Он задается вопросом, смотрит ли отец туда же. Что он видит там, снаружи. Отец, кажется, берет себя в руки. Делает шаг, потом второй, уходя вправо. Прочь от экрана. Сердце Дина отбивает барабанную дробь, а в столовой поднимается ропот. Он был прав — отец не собирается чистить. Он останавливается и приседает, всматриваясь во что-то на земле. Дин знает, во что. Но почти тут же отец встает и идет дальше, переступая через это, как через нечто незначительное. Он удаляется от бункера, держа путь к насыпи, ограничивающей им вид снаружи. Спотыкается обо что-то, что Дин не видит, подходит к подножию и начинает подниматься. Дин не может справиться с охватившим его напряжением, от которого в горле перехватывает дыхание. Потому что... черт. Что, если... Что, если отец в порядке? Прошли годы с момента последней чистки. Возможно, все изменилось. Возможно, там уже безопасно. Может, отец будет тем, кто сможет наконец-то по-настоящему увидеть внешний мир... Он должен, думает Дин. Если есть хоть малейший гребаный призрак шанса, что там безопасно, отец должен быть тем, кто узнает об этом. Он посвятил этому всю свою чертову жизнь. Никогда не имея времени на что-то другое. И если это правда, если правда, то, может, это будет... нет, не правильно, или просто, или хорошо, но чем-то. Чем-то, с чем Дин сможет жить. Отец уже на полпути к вершине, когда внезапно спотыкается. Он падает на пару футов вниз, поднимается и пытается снова. Но теперь он пошатывается. Дин видит, как он пытается удержать равновесие, слышит, как стоящий рядом Сэмми судорожно втягивает воздух, как Эллен дрожащим голосом шепчет что-то — то ли проклятие, то ли молитву. Отец карабкается дальше. Спотыкается снова. И снова. В этот раз он падает. И не встает. Через покрытый грязью экран видно, как поднимается облако пыли на месте, где он упал. А потом он скатывается обратно вниз. Тело замирает у подножия и остается там.